Покиньте зал

Николай Павлович всегда был хорошим юношей: сильный, смелый, добрый, хорошо сложенный. Он с малых лет проявлял интерес к военному делу. Все пророчили ему судьбу могучего генерала, начальника армии или флота. И Николаю нравилась такая судьба, он с удовольствием изучал точные науки, военное дело. Недолюбливал гуманитарные науки, считая их бесполезными, но при этом обожал живопись. Самым страшным наказанием для юного мальчика был полный запрет на игру со своими оловянными солдатами, а также запрет ходить на смотр строя. Все до одного говорили о том, что Николай вырастет в прекрасного, сильного альфу, который будет командовать тысячами или даже миллионами. Но была всего одна проблема. С детства он был довольно нежным. Он мог радостно подпрыгивать от солнца или вида радуги, тянул слуг любоваться цветами и бабочками. Служанок, особенно омег, это умиляло, они с радостью шли за вдохвленным мальчиком. В какой-то момент страстно увлекся живописью. С самыми близкими мог тихо и весело щебетать о своей новой задумке в картине или в инженерии. Все умилялись столь ласковому ребёнку. Но будущий воевода или инженер не мог быть таковым. Он должен быть суровым, неприступным. Но в его сердце было то зерно ласки, которое нельзя было искоренить. Старшие братья относились к Николаю с неким пренебрежением, предпочитая не уделять ему внимания. Матушка тоже не рвалась обнимать и ласкать сына. Младший брат наоборот очень любил Николая, их дружба росла с каждым днём. Они временами ругались, но после этого каждый извинялся и они мирились. Юный Великий Князь отдавал ту ласку, которую сам хотел бы получить, младшему брату. Эта любовь к ласке, к детям, настораживала придворных. Обычно такими чертами обладали омеги. А получить из Николая омегу никому не хотелось. Все думали, что это просто братская любовь, что мальчишка просто сентиментален. К нему был приставлен строгий воспитатель, условия стали спартанскими. В пять лет умер его отец. Мальчик горевал вместе со своим младшим братом. Он чётко помнил этот день, тот ужас осознания происходящего, понимание того, что отца нет и уже никогда не будет. Эту жуткую ночь, когда в стенах собственной крепости был совершен заговор и его отец был убит. Помнил всё до мелочей. И это тяготило его какое-то время. Однако вскоре его дни заполнились учёбой, занятиями, а также наказаниями. Увы, даже будучи Великим князем, его наказывали, словно обычного мальчишку. Берёзовые розги опускались на его нижнюю часть с завидной регулярностью. А в приступе гнева Ламздорф и вовсе мог приложить Николая головой об стену. Разумеется, мальчик чуть побаивался, но ничего не мог сделать, не мог пойти против. Он находил утешение в своём брате, пытаясь заботиться о нём. По двору пошли слухи, что Николай представился как омега. Великому князю это не нравилось. Быть омегой значило не иметь выбора. Всегда жить под чьим-то контролем: сначала под контролем старшего брата, матери и учителей, потом под контролем супруга. Это значило боль — боль родов, боль ударов партнёра, боль невозможности вдохнуть без разрешения. Быть омегой — унижение, вечное пятно судьбы, от которого невозможно избавиться. Это сальные взгляды альф, извращенные комплименты, эпиграммы, насмешки двора и народа. Это означало тёмное будущее, которое должно неминуемо наступить, то будущее, которого так боялся Николай. Будущее без выбора, без контроля, без личности. Замкнутый цикл, где он бы являлся лишь рядовым солдатом, которого можно в любой момент заменить. Николай сначала вспыхивал на такие сплетни. Потом стал скрываться. За маской холодности, строгости. Лишь наедине он проявлял тёплые чувства. Чтобы не дать слухам распространиться, не дать повод для насмешек. Потом маска стала сопровождать его везде и всюду. На занятиях, дома, с братьями. Юноша стал посещать театр, ему начали нравиться омеги-актрисы. Он часто навещал гримёрки после спектаклей, развлекаясь с ними. Он получал удовольствие от их красивых тел, мелодичных голосов. С восхищением сжимал в руках прелести омежьих тел, был нежным и страстным любовником. Но из-за частого стресса, напряжения, а может и из-за каких-то сторонних факторов, ни течка, ни гон не наступали. Все уже начали думать, что Николай является бетой и не говорит об этом. Ведь не было ни запаха, ни вторичный признаков. Многие с облегчением выдохнули. Да, не альфа, но и не омега. Бетой быть лучше.

***

И вот наступил восемнадцатый год Николая. Он, наконец, получил разрешение поехать за границу, посмотреть на армию. Ничего лучше этого пылкий юноша и ожидать не мог. Разумеется, Ламздорф сопровождал Николая, но присутствие учителя меркло по сравнению с радостью, которую он ощутил, когда впервые увидел всю мощь армии. Так счастлив он никогда не был. Глаза горели пламенем, на губах улыбка, спина почти тут же выпрямилась, а корпус чуть наклонился вперёд в желании сорваться с места и войти в ряды солдатов. Словно щенок охотничьей собаки, что рвётся на свою первую охоту. Он горел отчаянным желанием ворваться в эту воинскую жизнь, испытать то, о чем видел сны в детстве, прочувствовать истинную атмосферу тех военных историй, которые ему некоторые рассказывали. И вдруг, к ним подошёл довольно молодой мужчина. Он начал что-то говорить одному из тех, кто сопровождал Николая и его младшего брата. Юноша вдруг поймал себя на мысли, что он не может отвести взгляда. Этот человек буквально приковал всё внимание великого князя к себе. Впервые такое чувство появилось у него в груди. Это… Детское восхищение, навязчивое желание быть замеченным. Человек, стоящий около него, был красив. Высок, атлетично сложен, с каштановыми волосами, тёмными глазами. Говорил человек быстро, довольно тихо, но Николай смог уловить некоторые властные и привлекательные тона его голоса. Юноша покраснел кончиками ушей, отвёл взгляд на мыски своих ботинок. В груди и по всему телу разлилось какое-то странное ощущение. Будто бы его наполнили теплом, сразу же стало на несколько градусов жарче. По эполетам на мундире мужчины Николай понял, что перед ним стоял флигель-адъютант. Юноша, чуть краснея ушами, пытался услышать в разговоре имя столь приглянувшегося ему человека. Но совесть ела душу, упрямо твердила, что подслушивать нехорошо, поэтому подслушивание было заменено внутренним диалогом, где голос внутри твердил о том, что Николай Павлович поступает плохо и очень низко, что можно обратиться к человеку и спросить его имя. Однако какая-то странная смесь чувств сжала грудь великого князя, а также его горло, не давая ни сказать слово, ни выдохнуть нормально. Будто бы весь воздух разом выбили из лёгких, румянец окрасил не только уши, но и щеки. И мужчина, стоявший совсем рядом, заметил это изменение. Он поклонился и обратился уже к Николаю. — Ваше Императорское Высочество, Николай Павлович, — глубокий, красивый, чарующий голос выбил всю почву из-под ног, заставляя смущённо улыбнуться. — Александр Христофорович Бенкендорф. Слыша знакомое имя, Николай кивнул, пытаясь вспомнить, где он его слышал. — Очень приятно. — Великий князь кивнул. Разговор прекратился. Но оставил неизгладимое впечатление. Почему-то хотелось бесконечно слушать этот голос, оказаться в кольце сильных рук, что притянули бы и ласкающе поглаживали бы по волосам и спине. Постоянно слышать именно этот тембр. Эти мысли и пугали Николая. Он постарался забыть о них, как о страшном сне. Но любые воспоминания всплывают.

***

Николай женился на прекрасной омеге, которую любил, как подругу. Интим у них был, но у девушки не получалось забеременеть, поэтому спустя время Николай принял увлечение Александры собственном братом Михаилом и спокойно принял первого наследника. Он давно понял, что осчастливить омег своим ребёнком у него не получиться никогда, поэтому совершенно спокойно принял тот факт, что его собственная жена влюбилась в младшего брата Великого князя. Уж лучше хоть какой-то наследник, чем никаких вовсе. К тому же Михаил был очень похож на Николая, соответственно никто вопросов по поводу родства задавать не будут. Да и спокойный характер брата был всяко лучше, чем взрывной характер Николая Павловича. Спокойная, размеренная жизнь в Аничковом дворце казалась раем. Ни течек, ни гонов, изумительное существование беты. Да, он сам бесплоден, зато может без препятствий наслаждаться красотой жизни. Дети, тишина, изящная супруга рядом, умиротворение… Но каждому счастливому моменту когда-то приходит конец. Николай проснулась от ужасной боли по всему телу. Будто бы его поместили в костёр. Он выгнулся и громко застонал от боли, вцепляясь руками в простыню. Суставы словно силой выкручивали, тело самовольно изгибалось в стороны, глухие стоны, наполненные болью, рвались из глотки совершенно не спрашивая разрешения у хозяина этого тела. После нескольких секунд ужасной боли он осознал, что что-то с ним точно не так. Между ног было слишком мокро, само тело было покрыто горячим потом, дыхание уже сбилось, а мозг затмила странная пелена. Опустив руку, он почувствовал вязкость смазки, которую всегда чувствовал у омег при интимных играх. Подняв руку к лицу, он ужаснулся. Действительно, с пальцев стекала вязкая, прозрачная смазка. Первой мыслью было позвать врача. Но тогда он всем расскажет, что Николай представился омегой. А этот расклад повлечёт за собой то, чего Великий Князь совершенно не хотел, чего он избегал и боялся всю свою жизнь. Ужасные расклады тут же вспыхнули в голове. Расторжение брака, позор, выдача замуж, отрыв от двора… Вся его прекрасная жизнь могла пойти под откос. Всё то, что он строил годами, могло рухнуть в несколько мгновений. Нет, врача нельзя звать. Тогда кого? Слуги позовут лекаря, сценарий повториться. Дети не помогут, августейшие братья тоже никак не смогут успокоить разбушевавшееся тело. Да и к тому же, если кто-то из них узнает, то донесёт Александру Павловичу, а это приведёт к тому же сценарию вновь. Но боль была ужасна. Она поглощала, выкручивала, ломала. Это было хуже любых сабельный ранений, хуже выстрела ружья. Оставался один единственный человек, которому Николай мог хоть каплю доверять. Александра Фёдоровна. Он собрал все силы, которые у него были, и встал с кровати. Но колени тут же подогнулись, легкое тело упало на пол. Из Великого князя вырвался тихий стон, но природное упрямство не давало отступить или же остаться лежать тут. Он несколько раз вставал, добрёл до сменой двери, которая прямо соединяла его покои и покои Александры. Тихо постучал. Его супруга открыла. Тут же почувствовала запах, увидела ужасное состояние своего верного друга. И без слов всё поняла. Подала руку, помогла встать и вновь дойти до кровати. Омеги не могли пропитаться запахом друг друга, поэтому можно было не переживать по этому поводу. Александра уложила его на кровать, села рядом. Николай сжимал простыни и тихо хныкал. — Никси, это пройдёт. Первая течка всегда ужасна. Но она быстрая… Нужно перетерпеть. — на ухо шептала Александра, чтобы её слова дошли до мозга супруга. Она положила свою руку на его живот, сначала просто поглаживая, а потом мягко надавливая. Это чуть-чуть помогало снизить боль. — Боже… Как ты справля- Очередная волна боли не дала договорить. Она заставила выгнуться, укусить запястье, чтобы не закричать. На глаза навернулись первые слезинки. Спустя минуту, когда боль чуть утихла, Николай дрожащим голосом, быстро начал договаривать. — Как ты справляешься с этой ужасной болью? — У меня есть ты и Михаил… С альфой проводить течки намного приятнее и легче. Но первые течки в любом случае будут ужасны. — Александра сочувсвующе погладила его по волосам. Она понимала, насколько это больно, как это невыносимо. Николай прижался к её теплу. Мысль об альфе рядом одновременно приводила в ужас и заставляла желать это почувствовать. Ужас от мысли о том, что нужно подчиниться, что можно остаться без одной капли контроля, что это будет больно, ужасно, позорно, совершенно неподобающе для Великого Князя. Но с другой стороны стояла жажда. Жажда отдать необходимость принимать решения, жажда избавиться от обязанностей, от этикета, от ожиданий хотя бы на минуту. Желание почувствовать себя в безопасности, под тёплым укрытием, рядом с тем, кто не даст в обиду и защитит, кто приласкает и будет нежить. Александра видела панику в глазах друга. Она сочувствующе улыбнулась. А после мягко попыталась поднять Николая. — Что ты хочешь сделать? — тихо спросил он. — Я знаю позу, в которой боль будет капельку легче. Николай с красными от смущения ушами и щеками, покорно подчинился указаниям более опытной в этом деле омеги. Сначала встал на четвереньки, лёг грудью на простыни. Боль действительно стала капельку меньше. Александра потянула мужа за таз, заставляя согнуть колени и лечь. Подействовало. Позже она принесла подавители запаха, которые принимала сама. С того момента эту тайну знали только двое.

***

Николай Павлович продолжал посещать актрис, восхищался прекрасными телами и брал нежные омежьи станы, но с некой осторожностью, чтобы не выдать собственную натуру. А также стал ещё более нежным, не желая причинять боли. Все считали его хорошим человеком, бетой, на которого можно положиться, пусть и относились многие с подозрением. Он принимал подавители, вёл прежний образ жизни, не желая развеевать ту ложь, что создал ещё давным-давно. Но всё с огромной лёгкостью меняется в нашем изменчивом мире. Манифест. Восстание. Тяжесть огромной страны на плечах, угрызения совести, бессонные ночи — всё это пошатнуло привычные устои его славного мира. Теперь он Император. Теперь он должен быть ещё сильнее, ещё бдительнее. «Не дать узнать о сущности. Я — бета. Не омега.» — вот какой была одна из главных целей нового императора. Если кто-то узнает, смерти не избежать. Престол бы перешёл Михаилу, отличному альфе, но и тот вряд ли смог бы спасти своего брата от мучительной смерти лжеца. Николай Павлович с трудом вспоминает свою коронацию и то, как он вошёл на престол. Всё смешалось в один большой ком, навалилась на его плечи. Маски выдерживали, даже трещин не давали. Да, руки тряслись по ночам. Да, под глазами залегли глубокие тени. Да, он изрядно похудел. Но никто даже не догадывался об истинном нутре нового государя. А это главное. Во всей этой суматохе был лишь один человек, при взгляде на которого Николай чувствовал себя чуть более спокойно. Александр Христофорович Бенкендорф. Именно тот офицер, который тогда так запал ему в душу. Взгляд его тёмных глаз, таких холодных, но одновременно мягких. В них виделась твёдрая вера в государя, преданность, уверенность в том, что он сможет сделать империю лучше. Один из первых присягнувших ему. Верная ищейка. Человек, который безжалостно скручивал декабристов, который не умолял уменьшить наказания даже своим бывшим друзьям. Потерял жалость к тем, кто хотел, возможно, убить того юношу, которым Бенкендорф запомнил Николая. Император видел его хладнокровное спокойствие, его тихую преданность. Маленькие попытки хоть как-то облегчить тяжёлую ношу государя. Александр исполнял любые приказы без пререканий, вовремя готовил отчёты, был верным псом, находившийся почти всегда рядом с Николаем. И Государь это ценил. Проявлял взаимное внимание. Хорошее положение при дворе, царская благосклонность. Ему была приятна такая короткая забота. Но он не забывал о том, что Александр — альфа. Он был также знаменит как омежьий угодник. На его счету было минимум десяток омег и даже любовница самого Наполеона. Хоть Николай и доверял Бенкендорфу, но не забывал о своей собственной тайне. Однако с каждой новой встречей в его груди разливалось то самое странное чувство. Теперь это было не просто тепло, разливающееся по телу. Это было желание коснуться, слушать голос, почувствовать на себе его руки, это был пожар, захватывающий всё тело. Становилось страшно, но при этом спокойно одновременно. Вскоре Николай, поразмыслив над этим, решил чуть отпустить ситуацию. Нет, он не стал раскрывать свою сущность. Просто начал уделять альфе чуть больше внимания. Лёгкие касания, тихие разговоры, ненавязчивое внимание… То, что могло сойти за особую благосклонность или же на зарождающуюся дружбу. Наверно, стоит упомянуть, что из-за большого количества стресса, напряжения течки были нерегулярными, предсказать их появление никто не мог, цикл совсем не был выстроен, поэтому они были всё ещё болезненными. Они всегда появлялись внезапно, временами в самый неподходящий момент, заставляя Императора пропадать на несколько дней или даже на неделю. Обычно, предлогами служили излишняя усталость, желание отдохнуть, наличие огромной кучи дел, которую срочно нужно разобрать одному. Со временем император научился справляться с ужасной болью, поэтому мог на некоторое время принимать людей. Но приходилось принимать огромное количество трав для подавления запаха, а также же чуть ли не обливаться духами для его сокрытия. С Бенкендорфом было капельку легче. Да, у него было много омег, он как никто другой мог легко опознать запах. Но шеф жандармов, чтобы соответствовать своему положению, воспитал в себе железную силу воли, чтобы не срываться даже из-за запаха течной омеги. Научился подавлять внутреннее желание, оставался довольно спокойным, пусть и завершал разговор с такими омегами намного быстрее, чем обычными. Николай, временами, принимал Александра почти сразу после принятия лекарства, когда эффект ещё не успел подействовать в полную силу, или же в конце, когда действие начинало проходить. Да, действие не слишком умное, можно даже сказать довольно глупое, ведь, хоть Николай доверяет Александру, всё же мог быть шанс того, что тот сорвётся. Но Романов не мог противиться какому-то стойкому внутреннему желанию доверять этому альфе. Император, постарался окружить себя бетами, ссылаясь на то, что у них меньше гормональных сдвигов из-за отсутствия гонов или течек, что они более собраны и могут больше времени тратить непосредственно на работу, а не на придворные амуры. Но Бенкендорф стал исключением. Разумеется, было ещё несколько альф, который вселяли доверие как минимум в государственной службе, но к ним такого чувства у Николая не было. Страх о новом восстании прочно засел в голове у императора. Из-за этого он много работал, велел контролировать почти всё. В том числе литературу. Жуковский, учитель Александры Фёдоровны, особым рвение к нарушения цензуры не блистал. А вот один из его подопечных поэтов… — Mon Cher, о чём ты думаешь? — спросила одним вечером Александра, замечая погружение супруга в мысли. — Был один поэт, которого мой покойный брат сослал… Александр Сергеевич Пушкин. Хочу вернуть его и поговорить с ним. Он талантлив, его гений не поддаётся обсуждению, но если бы его силу слова направить в нужное русло… — Попробуй, Никс, хуже явно не будет.

***

Пришёл день встречи. С самого утра дрожь предвкушения поселилась во всем теле Николая. О, сегодняшний день обещался быть прекрасным. Светило солнце, весь дворец был залит золотым светом. Император был в красном костюме, в приподнятом настроении. Рядом стоял Бенкендорф, погруженный в своё обычное молчание. Но альфа краем глаза разглядывая прекрасного мужчину рядом с собой. Александр положил на него глаз, ещё когда Николаю было восемнадцать. Тогда он думал, что его привлекло лишь юное стройное тело. Но потом, со временем, когда встречи становились всё чаще и чаще, Бенкендорф понял, что привлекает его не только тело, но и душа. Глаза, смех, голос, наклон головы, поведение, привычки — вся сущность Николая. Он воспринял это спокойно. Ему многие нравились, но на великого князя посягнуть он не имел никакого права. Следовательно, нужно сцепить зубы, закрыть сердце и с хладнокровным спокойствием служить ему. Так бы и продолжалось, если бы не тонкий, сладкий аромат, исходящий от него. Сначала Александр Христофорович думал, что этот аромат прикрепился Николаю от особо страстной любовницы. Но потом понял, что запах усиливался, уменьшался, мог искажаться от изменений эмоций мужчины. Тогда всё встало на свои места. Николай — омега. Даже имея догадку о истинной сущности нового правителя, Александр оставался верным. Ну и что, что государь — омега? Они тоже очень сильные. Они дают жизнь, они могут вынести колоссальную боль и огромный стресс. Они прекрасны, красивы, ласковы и жестоки, нежны, но могут укусить. И в этом диссонансе и была их природная красота. Грация, нежность и опасность. Александр был охотником до омег, но с Императором не мог быть развратным или же кокетливым, совсем не мог сделать ни намёка на то, что он знает, не мог сказать ни одного непристойного слова из-за обыкновенного уважения к омеге и к его положению при дворе. Александр Христофорович изначально был против того, что заносчивый альфа, Пушкин, которого он отослал в ссылку, вернётся обратно и, более того, будет удостоен личной аудиенции с императором. Он пытался отговорить государя, но тот настоял на своём. Бенкендорфу пришлось лишь стоять рядом с Николаем, ожидая прибытия этого безбашенного великовозрастного повесы. Государь рядом с ним стоял, словно истинное воплощение красоты. Атлетичное тело, подтянутое, прекрасно сложенное было лишь подчёркнуто красной тканью костюма. Ткань обтягивала то, что нужно, но при этом оставляла свободу действиям и свободное передвижение. Николай, скучая, рассматривал пуговицы на манжетах, а после отошёл к лестнице, чтобы поправить завязки ботинок. Александр невольно отвёл взгляд вслед за ним. Статная осанка, размеренные шаги, лёгкий шлейф парфюма… Александр сжал руки за спиной. Нельзя. Ни в коем случае. Господин Пушкин соизволил явиться. Они прошли на корт, начали играть. Николай в последнее время находил игру в теннис крайне расслабляющей и довольно занимательной. К слову, Александр Сергеевич играл довольно неплохо для новичка. Александр Христофорович же, уже наученный несколькими десятками игр, прекрасно отражал атаки Николая, но с Пушкиным играл более жёстко. Николай Павлович следил за игрой Бенкендорфа. Ему нравилось смотреть, как напрягались его руки, как он хмурится, когда пропускал мяч. Император получал чистое эстетическое удовольствие, наблюдая за погружением Александра в игру, его отрешением от мира. Он был красив. Он был опытен. И это было именно то, что притягивало нетронутый омежьий дух. Грациозные, отточенные движения, сосредоточенный взгляд. Николай невольно улыбнулся. Он ощущал ту красоту, которую ощущаются люди, видя прекраснейшую статую античный мастеров. Николай Павлович, погруженный в собственные мысли, полностью потерялся в пространстве. Начал пропускать мячи, чуть более запоздало реагировать на звуки. Даже на собственное имя. Странно, ведь он одновременно с игрой и размышлениями вёл диалог, а тут резко потерялся. И в какой-то момент он понял, что низ живота начало тянуть. Из горла безвольно вырвалось тихое скуление ещё до того, как он смог это осознать и остановить. На него тут же направились две пары глаз. Мячик отскочил где-то в конце комнаты. После этого послышался глухой удар ракетки об пол. А после и второй. Бенкендорф почти сразу оказался возле императора, поддерживая его за руки. — Думаю, игра на сегодня закончена, Александр Сергеевич. Покиньте зал. Сейчас же. — Строгий, холодный голос не оставлял никакого места для споров и пререканий. Пушкин, известный своим пламенным духом и неподчинением, почему-то побледнел и быстренько ретировался, пока не нарвался на праведный и холодный гнев графа. Бенкендорф обеспокоенно посмотрел на Николая. А после почувствовал тот чудесный запах. Но император дёрнулся в его руках, царские ладони накрыли живот, а сам Государь содрогнулся и согнулся, нахмурившись. Александра пробило осознание. Течка. — Николай Павлович, Вас проводить? Может, врача? — тихо предложил Александр. — Нет! Врача не надо! — довольно громко запротестовал Николай. Он попытался разогнуться, но новая волна боли заставила его снова согнуться. Александр попытался увести Николая в покои. Тот сначала упирался, думая, что его сейчас поведут во врачебный кабинет, но когда понял, что его пытаются доставить в комнаты, то позволил себе чуть расслабиться. Бенкендорф уложил омегу на кровать, поставил рядом стакан с водой. И уже хотел было уйти, позорно сбежать от столь пленительного запаха, но вновь раздался тихий скулёж. А после то, от чего жандармская сила воли и годы военной дисциплины дали трещину. — Александр Христофорович. Останьтесь. — тихая, почти неслышная мольба. Можно было подумать, что это был лишь ветер. Но запах становился всё сильнее, а его уши не могли ему врать. — Николай Павлович, если я останусь, то мы оба потом будем жалеть. — Александр отвернулся. Не поддаться. Не поддаться. Не поддаться… Но вдруг холодные дрожащие руки окольцевали его талию, а сзади прижалось тёплое тело. Запах стал удушающим. Александр выдохнул и закрыл глаза. Его выдержка трещала на глазах. Особенно когда сзади об него терся привлекательный, молодой омега. Нельзя. Точно нельзя. Но шёпот на ухо забрал последние крупицы холодного здравого смысла. — Прошу вас, Александр Христофорович, помогите мне. Бенкендорф развернулся и положил руки на плечи государя. А после притянул его к себе, наклоняя, соединяя их губы в поцелуе. Николай отвечал охотно. Видимо, тело, уставшее от многолетнего воздержания, подавления омежьего желания, сейчас решило отыграться на Николае и представило свету ту сторону императора, о которой даже он сам не догадывался. Он подставлялся под поцелуи, гладил руками бока Александра, сжимал мундир. Бенкендорф провел его вновь на кровать, надавливая на его плечи, сначала усаживая его, а потом заставляя лечь. Сам он наклонился над своим государем и начал расстёгивать его костюм. Николай пытался помочь, но после мягкого укуса за нос и тихого приказа: «Лежи и наслаждайся,» — он не решился боле действовать. Бенкендорф тем временем оставлял поцелуи на бледной коже. Шея медленно покрывалась розовеющими пятнами. Ненужная ткань была откинута в сторону. Пред его взором предстал изумительный стан. Небольшие розовые соски-бусинки затвердели, требуя внимания, грудная клетка поднималась и опадала довольно быстро. Николай в нетерпении сжимал руками одеяло под собой. Александр же с наслаждением обводил тело, которое смял под собой. А после вновь припал к нему, продолжая целовать и слегка покусывать. Государь выгибался в ответ, кусая губы, чтобы не стонать. Его тело сейчас было будто бы наэлектроризованно, оно отзывалось на каждое мимолётное касание. Бенкендорф за несколько минут полностью оголил Николая. Александр откинулся, чтобы осмотреть добычу под собой. Николай покраснел и попытался прикрыться, но его руки в один момент стали прижаты по обе стороны от его головы. Бенкендорф рассматривал его с жадностью, с какой правители осматривают новые территории на карте. Омеге стало совсем неловко. Всё же, он весь мокрый, между ног вообще не пойми что, а его тут так нагло рассматривают. Он попытался что-то сказать, однако его возмущение было прервано дыханием около уха, а после шёпотом. — Вы так красивы, Николай. Однако не думайте, что меня привлекает только ваше тело. — Александр коснулся носом волос у виска императора, а после вновь поднялся, желая раздеть и самого себя. Однако руки Николая его остановили. — Оставь… Бенкендорф всё же снял штаны и мундир, оставаясь лишь в рубашке. Это вполне удовлетворило просьбу Николая и тот с довольным звуком опять распластался по постели. Александр хмыкнул и вновь наклонился. — Разведите бёдра в стороны и согните ноги в коленях. Николай покраснел и отвернул голову. О боже, в такой постыдной позе его ещё никто не видел. Нет, нет, он не сможет, это слишком смущающе. Но Александр, видя стеснение своего партнёра, сам положил руки на внутренние стороны бедёр Николая и в одно движения раздвинул его ноги, помещая себя между ними. Император попытался свести колени, закрыться, но на его пути теперь стояло тело Бенкендорфа. А он, увы и ах, не видение, через него пройти нельзя. Николай закрыл лицо руками, пытаясь скрыть смущение. Александр хмыкнул. Этого стоило ожидать. Он взял одну из ног государя, начиная целовать сначала щиколотку, а потом всё дальше и дальше, доходя до бёдра, на чем и остановился. Приставил палец к сжатому входу. О, как же много было смазки. Но Николай, чувствуя непривычное касание, вздрогнул. — Не волнуйтесь, больно не будет. Просто расслабьтесь. Александр наклонился пониже, чтобы его было более удобно целовать или же схватить за плечи, что и сделал Николай. — Но если будет некомфортно, то говорите мне сразу же. Первые палец вошёл без проблем. Было влажно, туго, но без боли, лишь со странными ощущениями. Николай прикусил губу. Непривычно, но нормально. Тело постепенно переставало так сильно сжиматься. Не больно, уже хорошо. Второй палец вызвал уже напряжение от растяжения, заставляя тихонько заскулить. Движение чего-то внутри заставляло мышцы сжиматься, противясь вторжению, однако боли всё ещё не было. Александр начал шептать какую-то нежную любовную чепуху на немецком, пытаясь расслабить ещё больше. Николай начал получать своеобразное удовольствие от движений пальцев внутри. Но вскоре был и этого лишён. Из горла вырвался требовательный стон. Он только начал входить во вкус! А теперь всё пульсирует, пытается сжаться… Николай слегка царапнул Бенкендорфа, безмолвно прося его поторопиться. Александр был понятливый, он понял всё без слов, по одному только умоляющему взгляду и попытке поцарапать. — Не нужно царапаться, я ещё ничего не начал, Николай Павлович. — с ухмылкой сказал Александр, зачерпывая немного смазки и нанося на свой член. Государь невольно посмотрел вниз, вновь покраснел и быстро отвёл взгляд. — А надо бы начать! Александр, я не могу больше ждать… Пожалуйста. — Пожалуйста что? Николай сверкнул глазами в его сторону. Мучитель! Пытаться заставить стенительного юношу произнести такое непотребство вслух! Он отвернулся, смущаясь. Александру же доставляло удовольствие видеть, как взрослый человек краснеет, словно юноша, при одной лишь просьбе сказать непотребное слово. — Молчите? Николай Павлович, не думаю, что это хороший вариант. Александр приставил головку ко входу. Николай задержал дыхание, но ничего не получил. Попытался насладиться сам, но его бёдра были сжаты в чужих руках, не давая двинуться ни на миллиметр. — Александр, не мучайте меня, прошу. — Я всё ещё не услышал ответ на свой вопрос. Что Вы хотите, чтобы я сделал, Николай Павлович? — Не заставляйте меня говорить это вслух! — Как же я тогда пойму, чего Вы от меня хотите? Простите, ваше Величество, но я ещё не умею читать мысли. — А надо бы научиться, за столько лет военной службы. — огрызнулся Николай, но потом умоляюще посмотрел на Александра, — Молю вас, mon cher, Вы же хотите этого не меньше меня! Так сделайте же это. — Что сделать? — Возьмите меня, наконец! — не выдержал Николай. Бенкендорф одним слитым движением вошёл внутрь. Николай громко вскрикнул. Было… Странно, слегка больно. Но не настолько, чтобы прекратить. Всё же, природа не обделила Александра. Нежные стенки сжисались вокруг его члена, привыкая к растяжению и свыкаясь со вторжением. Граф сжал его бёдра. Как же узость была приятна. Но он не смел двигаться, да и не смог бы, наверное. Выждав несколько минут, он всё же начал потихоньку выходить. А после входить вновь. Николай стонал на каждом движении. Сейчас он весь был, словно фитиль пушки рядом с факелом. Ещё чуть-чуть и загорится. Он вздрагивал и сжимался от каждого движения, выгибался, сжимал плечи Александра. Так приятно омеге ещё никогда не было. Теперь он мог понять все чувства тех актрис, с которыми был сам. Николай был на пике блаженства. Вдруг его тело начало напрягаться, внизу живота стягивалась тугая пружина. И вдруг, на особо глубоком движении, она выпрямилась. Всё его тело будто бы молнией поразило. Удовольствие было таким ярким, что Государь на несколько секунд видел лишь сияющую белизну перед глазами. А после чувствовал приятные сокращения всех мышц, что дрожали от только что наступившего оргазма. Александр продолжал двигаться, собственнически сжимая его талию, смотрел с такой любовью, что в груди щемило. И сначала движения были приятны. А потом, когда волна оргазма прошла, это трение о чувствительные стенки начинало приносить удовольствие, граничащее с болью. — Подожди… Александр тут же замер. Стенки приятно сжималась вокруг него, доставляя удовольствие, но он сдерживался, чтобы не кончить. Когда попытался выйти, Николай застонал, а нутро сжалось, не выпуская. Когда ему всё же удалось выйти, Бенкендорф довёл себя рукой за несколько движений. А после лёг рядом с возлюбленным. — Знаешь, Саша, а я тебя давно полюбил, оказывается. — вдруг признался Николай. — Я тебя тоже, Коля. Спи, набирайся сил. Теперь я буду рядом. — Только попробуй уйти, я тебя привяжу. — буркнул Николай и прижался к Бенкендорфу, обнимая его. Александр хихикнул и поцеловал засыпающего императора в макушку. — Ну, это кто кого привяжет… — Развратник! — Николай покраснел и уткнулся носом в шею Бенкендорфа, чуть прикусывая её. — Как скажете, ваше Величество. Николай что-то тихо буркнул и со временем уснул. Александр немного полежал и вскоре тоже провалился в сон.

***

Пушкин сидел в баре в Петербурге и шёпотом рассказывал то, что увидел, а также услышал краем уха, Данзасу. — Ну, может, хоть теперь цензура станет мягче. Александр Сергеевич ударил друга по плечу, а тот залился хохотом, но пообещал сохранить тайну.