Maybe I'll burn, even without fire?

      У Мэй длинные черные волосы, что змеями сползали по алому шёлку… когда они скользили по простыням — казалось, что те совсем живые и вот-вот бросятся-нападут. Зуко не раз представлялось, как осклабленная змеиная пасть впивается в уязвимую обнажённую шею, пока его веки смежены. От тревоги потели ладони, но отчего-то — он так и не ответил себе почему — в те моменты он не мог не закрыть глаз. Наверное, причин было много, и одной из них был перманентный страх — обнаружить в тенях у колонны зловещую фигуру. Азула всегда без труда скользила во тьме коридоров… и улыбалась презрительно, так, будто уже знала всё. И эта мысль оставляла липкое послевкусие стыда. По несправедливой воле духов, когда распахнуть глаза захотелось больше всего на свете, веки налились тяжестью непосильной.       Он честно пытался убедить себя, что рядом с Мэй безопасно и тихо. Тихо было по-настоящему: потому что Мэй не любила говорить, и её утомляло эхо чужих раздумий, а в особенности — сетования. А вот безопасность оказалась фальшивой, и ярче всего это стало заметно, когда она предложила «интересную практику». Тогда кожу саднило от верёвок и плавленого воска, а филигранное сплетение узлов давило на старые, плохо зажившие раны. Зуко пялился в потолок и убеждал себя, что совсем скоро всё закончится и все его превозмогания будут оправданы, ведь происходящее радует её. Потом Мэй мучительно долго разрезала каждый пролёт верёвки кончиком стилета, а обвязка всё никак не становилась свободнее. Но тогда же произошёл один из редких моментов, что наверняка стоило запомнить — уголки губ девушки чуть приподнялись в довольной усмешке. Сейчас кожу жжет почти так же, как от дурацких верёвок и свечей Мэй — опаляюще-горячие капли чужих слёз падают на грудь, растекаются под ключицами.       Во дворце лампы бросали неверные алые блики, и под их дрожью у Мэй глаза наполнялись пронзительной темнотой. Зыбкая, мучительная неизвестность отражалась в её чернильной радужке, а из-под по-томному опущенных ресниц зрачок было не разглядеть. Зуко опасался близости к другим людям, а те с ответной неприязнью сторонились мятежного принца. Оттого сложилось так, что он за свою недолгую жизнь так и не смог запомнить почти ничьих глаз. Вечно отрешённая, Мэй часто смотрела куда-то сквозь него и не моргала — разглядывать её глаза было почти не сложно. Помимо неё, Зуко удалось вглядеться в чужие глаза всего единожды. И он запомнил это слишком ярко. Тогда на него ответно посмотрели, словно бросив вызов. А взгляд этот, острый и всепоглощающий, как океан или небо, застыл где-то за гранью осознанности, вытеснил топкую тьму.       У Мэй холодные руки, что ощущались на теле, как сквозняк в начале весны, когда небо обманчиво соблазняет солнцем, но любое дуновение ветра пронимает до дрожи. А ещё у неё острые ногти и напускная непроницаемость на лице. Разве человек может действительно ничего не чувствовать, даже губ не разомкнуть, когда её же ногти вонзаются в спину, оставляя яростно жгучие росчерки? А сейчас ему так безмятежно под теплом чужих пальцев… Так кто же касается его так трепетно, если не Мэй?.. — Мне… так жарко, — рвано выдыхает Зуко. Боль выжигает всё изнутри, но огня больше нет нигде. Нет и Азулы, но яд её смеха замер в венах и травит кровь. Или это не яд, а кровь вскипела и прожигает сосуды? Принцесса Огня неумолима, как самое ненасытное стихийное бедствие, её не прогнать из головы, если она пожелала владеть его мыслями. Но руки Катары так чутко касаются груди, что покой разливается по телу, как неизбежность. Конечно, это она. Она сильнее Азулы, она её одолела, сокрушила, сломила…       Непокорная сила, непокорный характер — это всё о Катаре. Девушку эту, как и стихию её, невозможно сдержать или вынудить сдаться. Именно поэтому юная покорительница в пугающем неистовстве борется за его жизнь? Она судорожно хватает воздух и выдыхает его, горячо-горячо, где-то чуть выше ключиц Зуко. Он вздрагивает — потому что для покорителя Огня неестественно ощущать растекающийся от солнечного сплетения жар, помимо собственного. Теперь ему хватает сил вынудить себя приоткрыть глаза…       У Катары гладкая кожа на ладонях, под ними скользит-мерцает тепло. У неё под ногти въелись грязь и кровь… Волны мурашек захлёстывают и копятся под рёбрами щемящей истомой, когда от дрожи её пальцы ненароком мажут линию от груди до живота.       «Агни, я сгорю без огня, растворюсь как дым — от тепла её рук...» — мысли лихорадочно бьются о виски, как птица в клетке. Её целебная магия слишком похожа на ласку, и это навязчивое чувство никак не получается отогнать. Он стойко убеждён, что не должен под её прикосновениями плавиться, как воск догорающей свечи. Зуко дышит тяжело-тяжело, даже натужно, и совсем не понимает: это от смертельной раны, или потому что Катара вдруг приклоняется так близко, что каждый её вздох опаляет шею? Когда кожу оплетает трепетом, он ртом выхватывает побольше воздуха, лишь бы не задохнуться от этих неясных чувств. Но ду́хи снова смеются: вместо вздоха Зуко заходится кашлем. Неистовым, таким, от которого что-то страшно содрогается и клокочет за грудиной. Он постыдно выхаркивает что-то вязкое и тёплое — кажется, это кровь, кажется, она брызгает на Катару...       Словно пеплом наполненные, лёгкие больше не хотят пропускать кислород, а сердце бьётся неправильно. Катара методично отсчитывает его ускользающий пульс, пока меж пальцев её трепещет вода. Жгучий позор — осознавать, как она чувствует, наверняка же чувствует, как у него в горле копится стон. Жалкий и жалобный, тот, который невозможно сдержать. А ещё она видит, как его лицо искажается му́кой. Зуко и так было чего стыдиться перед ней — например, уродливого шрама на пол-лица, который прочно закрепил за ним образ врага. Наверное, всё это пугает и отвращает Катару, потому удержать концентрацию ей становится так сложно. Пальцы проскальзывают сквозь тонкий слой воды, мажут по его коже и цепляются за неё, горячую и покрытую испариной.       У Зуко всегда по-благородному бледная кожа, но сейчас его лицо будто отметила тень смерти, и вот что действительно выглядит страшно. А ещё эта проклятая рана всё никак не хочет срастаться. Катару тревожит такая близость к обнажённой изувеченной плоти — что, если палец предательски зацепит ещё толком не схватившиеся края? Но сомнения стремительно покидают её, когда она отмечает, что Зуко почти не дышит. Дьявольское усердие меняет её в лице, и она решается действовать. Катара немного приподнимает его, удерживая под затылок, пока усталые пальцы в мертвой хватке цепляются за чёрные волосы. Собственные же, вероломные, колышутся прядями по ветру, бесстыдно ползут Зуко по рёбрам, щекочут.       Он готов умирать каждый миг на всех площадях мира, лишь бы Катара его так же бережно прижимала да не отпускала никогда. В её руках Зуко ощущает себя ценнейшей реликвией, навредить которой — святотатство. — Катара, Катара, Катара… — шепчет он, как мантру. Сухие губы едва пропускают воздух и это простое слово — заветное имя. Оно кажется ему невообразимо лучистым, сияющим намного ярче, чем солнце, и одновременно далёким. Этот недосягаемый свет словно последняя вспышка, прежде чем душа растворится в безмолвных сумерках. — Я здесь, я держу тебя. Ты не умрёшь, — порывисто выдыхает Катара. Разве он заслужил, чтобы его грязная искалеченная душа однажды вернулась, разве можно получить искупление после всего, что он сделал этой девушке, последней покорительнице из Южного Племени? Девушке, которую он напугал до полусмерти в первую встречу? Он обманывал и шантажировал её, причинял боль её близким.       «Если я умру, пусть она запомнит не принца-изгнанника-предателя-мучителя, а просто человека, который стал между ней и молнией» — мысленно взмаливается он перед Агни, ведь у него больше не получается ничего из себя исторгнуть, кроме жалкого хрипа. Разомкнуть губы болезненно — в уголках жжёт от запёкшейся крови. — Не уходи, — в глазах просыпается резь, мир сплывается в неясную вязкую кляксу, и он больше не видит Катару. Всё погружается во мглу… Даже если Зуко заслужил прощение, перед духами и, главное — перед ней, и однажды Агни позволит ему вернуться, он не вынесет существования в новом мире, где не будет её. Невозможно воспринять Сансару иначе, чем океаном страданий, если в следующем цикле он больше не вспомнит, как Катара гладила его по скуле и что-то крамольно шептала.       Катара кричит — возможно, ему... или, может, просит о чём-то своих духов. Её голос дрожит, как в рыданиях, она снова прижимает ладонь к его груди, снова прижимается Зуко к себе. Словно отчаявшись, она утыкается лицом ему в шею, горячечно выдыхает, и слёзы её пламенеют по коже. Она плачет. Так явственно, исступлённо. Зуко думает, что мир и правда несправедлив, вот только на этот раз не в его сторону. Катара не должна плакать над ним, не должна содрогаться от переполнившей сердце горечи. Нет, она может страдать. Но не должна… Не над ним, не над его беспомощным никчёмным телом. Он так и не смог одолеть ни сестру, ни собственную ничтожность.       Воздуха не хватит, чтобы сказать это вслух, и вместить всё откровение во взгляде больше не получится — несправедливость снова оборачивается лицом к нему, ведь Зуко пытается выдавить из себя лишь невзрачное «Прости», но тело больше слушается его. — Нет-нет-нет!.. — решимость в голосе Катары расплывается и угасает, как сквозь толщу воды. Становится невыносимо трудно слышать её и осязать. И это, даже сравнивая с разрывающей грудь болью, ощущается самым мучительным. — Я приказываю твоему сердцу биться! — в чернильной тьме больше нет Катары и её голоса, только зияющая пустота. Проходит миг, что ощущается вечностью — томительной, полной одиночества и пустоты… И он чувствует Катару, её неумолимую силу, внутри себя. Она течёт по венам, мешается с кровью, заставляет сердце сжиматься и нести кислород. Звонкое эхо её приказа разливается по телу вместе с пульсом, заполняет собой всё. Его кровь покоряется её воле. Вопреки всем законам жизни и смерти Катара властно ведёт каждую каплю сквозь разорванные сосуды, чтобы исцелить, наполнить грудь трепещущей, яростной жизнью. Это такая потрясающая сокровенность — ощущать, как кто-то другой держит в руках саму суть его жизни и не даёт ей угаснуть. И… Зуко делает вдох. Перебитый и короткий, но лёгкие снова дышат!       Зуко распахивает глаза — и видит её: раскрасневшуюся и заплаканную, со спутанными волосами, но самую невообразимую среди перекрестий миров. Глаза её пронзительно лучисты, в них безмятежная синь. Спасительница измученно улыбается и приклоняется немыслимо близко. Катара вдруг прикрывает глаза — и её губы смазанно касаются его. Она замирает, а Зуко жмурится от досады, что может ответить ей лишь судорожным вздохом. Но она не отступает, как и всегда, и ждёт-ждёт-ждёт пока ему хватит сил. Тело ещё подчиняется плохо, и Зуко становится страшно от мысли сделать больно ей. Кажется, проходит так много времени, прежде чем его губы смыкаются на её нижней, чувственно сжимают её. Осторожно и медленно, Катара вовлекает его в настоящие объятья, с нежностью смыкает руки у него на лопатках. Зуко прижимается к её лбу своим — и осязать самую лучезарную из всех звёзд оказывается чем-то не настолько уж эфемерным.