В пустом зале

Слова «душа» и «дышать» имеют общий праславянский корень *dux- / *duš- и восходят к индоевропейской основе.

Смрад пыльных кресел, гнилого дерева и сырости, паутины, мёртвых жучков и плесени. Душно. Пустой зал заброшенного театра. На сцене ощущается запах старой тафты, уже выцветшей, пудры и чистой кожи, пыльным бархатом туфель, грязи на подоле платья и старой бумаги. Актриса. Сесиль благоухает флердоранжем, — куплен на последние деньги. Выступает на сцене, кружится, взметая пыль юбкой, — кашляет, сбивается. В горле першит. На полу, поверх каменной крошки, лежат исписанные душистыми чернилами листы мятой бумаги, — рукопись, текст пьесы. Останавливается, склоняется над ними, повторяет текст. Руки замараны черным. Актриса играет самозабвенно, упоенно. Дыхание сбивается, по виску бежит свежий пот и впитывается в пшеничные кудри. В глазах собираются слезы, — сцена слишком трагичная. Обращается к отсутствующим актерам, представляя их перед собой. Поворачивается к залу и протягивает руки, восторженно читая монолог собственной героини. Последняя фраза обрывается, голос дрожит. Сесиль вскрикивает, вскинув взгляд к потолку, и падает на колени. Пыль взметается, попадает в нос, рот, царапает горло, — приходится терпеть. Сесиль выдыхает, поднимается, подходит к краю сцены, глядит на пустые кресла. В первом ряду стоит черенок от метлы с водруженным на него круглым папье-маше, — единственный зритель, сделанный собственноручно. Девушка улыбается болванке, прижимает руки к груди и произносит: «Благодарю, дорогие зрители, что почтили мою скромную пьесу своим присутствием. Честь — играть для столь восторженной публики». Репетиция окончена. Да, без зрителей, без актеров, но это — пока. Старый антрепренер, любивший одеколоны, всегда говорил: «главное — играть, а зритель придёт сам». Терпеливый был человек. Но ждать — слишком долго. Сесиль спускается со сцены, поднимает с пола шкатулку, пахнущую лаком, открывает, проверяет карточки — приглашения на постановку, написанные от руки. Красивые, аккуратные, ароматные. Мята и роза. Ровно тысяча штук. В углу нарисованы журавль и стрекоза. Сесиль спешит в город, — раздавать, раскладывать, оставлять карточки на мостах, на скамьях, на порогах, на дорогах. Задыхается от сырости и городского смога, но продолжает идти. Вкладывает в руки прохожим. А внутри всё дрожит, — от страха, от напряжения. Приходится останавливаться и вдыхать нюхательную соль, чтобы не упасть в обморок. Но Сесиль поодолжает идти, преодолевая, ломая себя. Кто-то должен прийти, точно должен! Пусть десять, пусть двадцать, — но кто-то обязательно придёт! Она ведь ночами не спала, писала рукопись, репетировала, — капилляры в глазах лопались от усталости. Руки и волосы пропахли чернилами и топленым воском. К вечеру ноги подкашиваются от усталости и кровоточат. Сесиль останавливается на паперти, сжимает в руках последнюю оставшуюся карточку с приглашением. Присаживается на ступеньку, пропахшую сырым камнем, пачкает подол платья. Одинокая, незаметная. Видит зазывалу, — тот кричит что-то, объявляет. Сесиль оставляет паперть, хромает к нему, хочет вручить карточку, но мужчина, напомаженный благовониями, опережает её и всучивает, практически вбивает в узкую грудь кричаще-яркий прямоугольник из бумаги. — Не пропустите, Жозефина Одорлесс, лучшая актриса столетия! — изо рта несет чесноком. — Нет, тысячелетия! Завтра вечером, в главном театре города! Приходите! Сесиль в недоумении смотрит на бумагу в своих руках, — ядовито-пестрая, облитая маслом пачулей. Вся в лозунгах. Постановка — пьеса на самую обыденную тему, написанная бездарем за пару купюр. Сесиль брезгливо отбрасывает листок. Нет, завтра её постановка! Её пьеса писалась не одну ночь, — рукопись пропахла чернилами! Тысяча её пригласительных, написанных от руки, на порядок выше этих, воняющих и цветастых! И люди, люди ведь должны прийти, обязательно! Старый антрепренер всегда говорил, что Сесиль — создана для сцены, только зрителей нужно дождаться. И вот, завтра, зрители обязательно придут! И все равно, что в затхлый заброшенный театр. Всю ночь Сесиль безустанно прибирается в зале, смахивает пыль с кресел, убирает паутину и трупики жуков, брызгает на подлокотники последними каплями флердоранжа. В животе урчит от голода, в глазах лопается еще один капилляр, — но это ничего, ничего. Завтра — её дебют, завтра — всё изменится. Вечером следующего дня в заброшенном театре свежо, — воздух проникает из гостеприимно распахнутых дверей. Сесиль сидит на сцене, свесив вниз босые ноги, — бархатные туфли валяются где-то на дороге, стертые. Смотрит перед собой. Холод бежит по рукам и плечам. В зале пусто. Тишина, — густая, как эфирное масло, — только сквозняк иногда завывает. Из тысячи карточек — никого. Никто не пришел. Даже не заглянул. Сесиль поднимается. Выходит на улицу, — душно. Идет к театру, в котором сегодня ставят Жозефину. Театр битком. На площади вокруг — десятки экипажей, карет. Окна горят, как адские костры, сверкают фонари, доносится музыка. Люди толпятся, — 505 человек у одного только парадного входа. Духота. Сесиль случайно оказывается в толпе и начинает задыхаться: десятки запахов смешиваются в один ужасный смрад, — удушливый, тяжелый. Люди надвигаются волной, толкают, задевают, топчутся по подолу, цепляют за волосы, — не замечают девушку в синей тафте. Сесиль кричит, вырывается, но ужасный и непроходимый вал продолжает нести её вперед, как тростинку, — сдавливает, сминает, перемалывает. На входе в театр её останавливает швейцар с надушенным пачулями платком в кармашке, — говорит, неподобающе одета для мероприятия такого уровня. Обзывает нищенкой и толкает от себя, — Сесиль запутывается в подоле и падает с лестницы, разбивая затылок об камень. Швейцар одумывается, подбегает, осматривает. Суетится, зовёт зазывалу, жующего пахучий чеснок. Вдвоем они поднимают Сесиль и несут, как мешок с картошкой. Останавливаются на мосту. Девушка судорожно вдыхает, однако поздно, — мужчины уже сбросили её за ограждение. Раздается плеск. Флердоранж больше не благоухает.