Встретимся

Все лавры всегда достаются ему. Бабы, точно кошки мартовские, ластятся и мурчат над ухом, загораживают проход, не дают ступить ни шагу без своего гнусного присутствия. Бесит. Директор захваливает, треплет по серебристой макушке, да то и дело приговаривает что-то про «сильнейшего» и «последнюю надежду мира магии». Тоже бесит. Мать с отцом, по ощущениям, звонят только чтобы спросить «как там у Сатору дела?». Мол, не ругаетесь? Ты, сыночка, с Сатору тоже вкусностями делись, мы вам на двоих высылаем. Раздражает. Саторусаторусатору. Изо всех щелей уже лезет, оттуда, откуда и не ожидаешь толком. Но Гето привык, он уже даже глаза не округляет, когда в табеле успеваемости видит себя под, несмотря на то, что пахал как заведённый. Тут уж точно, блять, за красивые глазки так высоко оценивают, хотя и нечеловеческие способности отрицать глупо. Но Гето отрицает. Он знает, что великий-и-ужасный на деле не такой. Он легко обижается на внезапные тычки локтем в бок, кривится над переваренным рисом и точно наркоман трясётся без пятого шарика мороженого за день. Здесь уже ни капли раздражения — только обида. Хуй поймёшь, на самом деле, обида на себя, что знает о Сатору больно много, или на людей, что выстраивают какой-то нерушимый сказочный образ вокруг него. Он же в самом деле обычный. Ходит, дышит, разговаривает как человек. Иногда грустит, иногда злится. Единственное в нём реально нечеловеческое — его верность. Верность своим же чувствам и полная отдача отчёта своим действиям. «Да, Сугуру, я чувствую к тебе нечто большее». «Да, Сугуру, я больше не могу считать тебя просто другом, одногруппником или какой-то ещё белебердой». «Да, Сугуру, у тебя и впрямь восхитительная задница, можно шлёпну?». И всё это без толики стеснения. Как на духу. Может и раз, и два, да хоть тридцать повторить, если Сугуру того потребует. А Сугуру никогда не требует. Он лишь как непорочный ангелок косится себе под ноги да переминается с одной на другую. Потому что до дикого непривычно. Что, вот, как будто бы, взяли, и из башки собственные мысли вытянули, ещё и озвучили так, что волей-неволей задумываешься, что в мыслях этих на деле ничего страшного нет. Но как же нет, если когда сам пытаешься выдавить из себя что-то кроме «доброе утро, Сатору, как спалось?», тело немеет и колом врастает в промёрзлую землю? Спишем на особенности воспитания и убогий семейный менталитет. Дед как-то говорил, что Гето порядочным парнишей вырос только потому, что «допиздили». Годжо, по такой логике, не пиздили вообще. Потому что какой дурак будет набрасываться с объятиями в душевой, когда на скользкой плитке и так еле стоишь на ногах? Это хорошо, что девичье крыло спать раньше ложится, но его, небось, и это не остановило бы. Не стыдно. Когда Гето начинает говорить что-то такое, для магов неестественное, Годжо несерьёзно кривится и показушно затыкает уши, а потом как серьезнеет, поворачивается, таращится в упор и так же, вкладывая какую-то нечеловеческую силу в свои слова говорит, что всегда будет на его стороне. Всегда поймёт и поддержит. А если вдруг перегнёт палку, то собственноручно остановит. Херово, так то, что жизнь за семь минут именно перед смертью перед глазами пролетает. И не совсем понятно, почему именно на этом моменте воспоминания обрываются. — Сугуру, скоро встретимся. Либо перебрал с палёной алкашкой на студенческой тусовке, либо всё же перегнул палку.