После драки в баре

Любой уважающий себя бармен знает: текилу и бренди не смешивают. По всей видимости, Чимину на это глубоко наплевать. Он стоит за стойкой с таким выражением лица, будто только что изобрёл нечто гениальное, хотя на самом деле только что плеснул в шейкер то, что в приличном заведении никогда не встретилось бы в одном бокале. В коктейле столько соли, что хватило бы украсить десяток маргарит. Чимин — воплощение хаоса. Прирождённый провокатор, создающий проблемы просто потому, что может. Он придумывает своим коктейлям милые, безобидные названия вроде «Пьяный мяу» — и подаёт их в бокалах с нарисованными котиками. Люди улыбаются, умиляются, заказывают именно этот напиток — потому что он очаровательный, потому что котики. И никто из них не догадывается, что в этом милом кошачьем стакане — смесь, которая способна уложить человека лицом в барную стойку. В любом другом месте этот коктейль назывался бы честнее. Например, «Нокаут». Потому что именно к этому всё обычно и приводит. Чимин прекрасно это знает. Он, к слову, действительно хороший бармен. Просто иногда ему скучно. Особенно по вторникам, когда в заведении тягуче тихо и вечер тянется бесконечно. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Юнги, наблюдая, как какая-то ничего не подозревающая девушка почти вприпрыжку возвращается к своему столику с двумя «Пьяными мяу» в руках. Чимин лишь пожимает плечами, на губах — невинная улыбка, в глазах — явный блеск интриги. — Потому что, — лениво отвечает он, кивком указывая в сторону бара, — видишь того высокого парня? Он весь вечер на неё пялится. В обычный день она бы даже не посмотрела в его сторону. Но после этого? — он тихо присвистывает. Юнги смотрит на него долгим взглядом. За шесть лет знакомства его уже сложно чем-то по-настоящему удивить, но иногда он всё равно делает вид. — Ты злой. — Я не злой, — закатывает глаза Чимин. — Мне просто скучно. Юнги фыркает, сдёргивает полотенце с плеча и начинает методично протирать стойку. — Тогда решай, блять, кроссворды. Чимин отмахивается. — Я в них не силён. А вот в этом — да. — В том, чтобы провоцировать драки в нашем баре? — уточняет Юнги. Чимин кивает, совершенно серьёзно. Они смотрят друг на друга ещё секунду, затем Юнги тяжело вздыхает. — Ладно. Но убирать будешь ты. В прошлый раз после твоего «эксперимента» я три чёртовых дня подметал осколки. Как истинное воплощение хаоса, Чимин отвечает насмешливым салютом — два пальца ко лбу, самодовольная ухмылка. Юнги в ответ показывает ему средний палец. В баре вторник. И, похоже, скучно сегодня уже не будет. *** Что-то определённо пошло не так. Ты бывала в этом баре бесчисленное количество раз и всякий раз заказывала одно и то же, словно соблюдала маленький личный ритуал. Ты всегда старалась держаться в пределах разумного — не потому что боялась веселья, а потому что учёба в колледже стала для тебя своеобразной репетицией взрослой жизни, где нужно уметь рассчитывать силы и беречь не только нервы, но и печень. Возможно, всё дело в том, что сегодня напитки готовил не бармен с мятными волосами. К нему ты уже давно относилась с насторожённостью, почти с суеверным недоверием, будучи уверенной, что он разбавляет коктейли водой, чтобы гости заказывали больше. Впрочем, жаловаться тебе было не на что: за все годы, что ты сюда ходишь, ты ни разу не теряла контроль настолько, чтобы опозориться. А сейчас? Сейчас ты стремительно приближаешься к тому состоянию, когда единственное разумное решение — как можно быстрее найти ближайшую урну. Утром ты об этом пожалеешь, без сомнений. Подобное не случалось со времён той вечеринки во втором семестре, в доме студенческого братства. Да, той самой вечеринки. В тот вечер ты выпила что-то по-настоящему отвратительное. Тебя втянули в стрип-покер в душном, пахнущем сыростью подвале, и в итоге ты вышла оттуда с двумя тысячами долларов, тремя никелями, наполовину использованной подарочной картой KFC и — по не вполне понятной причине — только с одним носком. Какому-то самодовольному типу из братства это крайне не понравилось: он обвинил тебя в жульничестве и принялся отчитывать так, будто имел на это право. Всё закончилось тем, что, разгорячённая подозрительными напитками, ты вырубила его одним ударом. Странным образом происходящее сейчас до боли напоминает тот вечер. Да, ты пьяна — но под хмельной поверхностью шевелится что-то ещё. Что-то тёмное, нетерпеливое, жаждущее столкновения. Что-то, что слишком долго спало. И это почти пугающее открытие, потому что ты не жестокий человек — несмотря на все доказательства обратного. За всю жизнь ты ударила всего один раз. И уж точно не твоя вина, что именно этот удар разлетелся по миру. Те, кто не помнит прошлого, обречены его повторять. Эта фраза когда-то висела на стене в кабинете истории в шестом классе, и ты не вспоминала о ней до сегодняшнего вечера. Пока к вашему столику не подошёл парень — около шести футов ростом, в дорогих часах и начищенных до зеркального блеска туфлях. Весь вечер он разглядывал твою подругу, отпускал в её сторону грубые замечания, которые ты с отвращением подслушала, и теперь стоял слишком близко. Ты ощущаешь, как почва уходит из-под ног — возможно, потому что напитки сегодня готовил не тот бармен с мятными волосами, — и прежде чем успеваешь остановить себя, ты почти упираешься локтями в стол и произносишь: — Отвали, придурок. И твоя подруга, и он смотрят на тебя одинаково ошеломлённо. — Прости? — переспрашивает он, недоверчиво оглядываясь на своих приятелей. Ты закатываешь глаза, чувствуя, как в груди закипает кровь. — Я сказала, отвали. Она не заинтересована. — А она сама за себя сказать не может? — отвечает он с показной галантностью, мгновенно превращая происходящее в спектакль, хотя в баре во вторник в девять вечера почти пусто. — Твоя подруга просто стесняется, да? — добавляет он, полностью игнорируя тебя. Боже, ты всегда так делаешь — дружишь с самыми порядочными людьми в комнате. С теми, кто в каждом видит лучшее; с теми, кто не умеет говорить «нет»; с теми, кто чувствует себя виноватой за собственное мнение. Твоя подруга и сейчас смотрит на тебя глазами оленёнка, застывшего в свете фар, с испуганной вежливой улыбкой, которую держит лишь из чувства долга. Дальнейшее удивляет всех — кроме Чимина и Юнги, укрывшихся за барной стойкой. Оттуда они наблюдают, как ты вновь посылаешь этого мужчину куда подальше. Он не отступает, продолжает тянуться к твоей подруге, и в какой-то момент слева от него возникает другой незнакомец — выше, шире в плечах и с куда менее липкой энергетикой. Он кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо и наклоняется, чтобы сказать что-то тихо, так что ты не расслышала слов. Как бы то ни было, ты уверена: это произнесено тем напряжённо-вежливым тоном, которым мужчины разговаривают друг с другом за секунду до угрозы. Однако первый лишь презрительно фыркает и дёргает плечом, стряхивая чужую руку. И это становится последней каплей. Почему он не может принять отказ? Что с ним, чёрт возьми, не так? Похоже, ты произносишь это вслух, потому что он снова смеётся — медленно, мерзко, с издёвкой, искривляя губы. И в следующее мгновение ты уже не просто раздражена; ты — вспыхнувшая спичка, красная тряпка перед быком, и отступать не собираешься. Всё из-за того, что сегодня коктейли смешивал не бармен с мятными волосами. Всё из-за того, что под кожей давно копилось нечто, требующее выхода. Твой кулак врезается в его челюсть раньше, чем ты успеваешь осознать движение. Мир на секунду теряет чёткость, звуки становятся глухими, будто ты погрузилась под воду. — О, чёрт… — доносится чей-то голос, незнакомый, далёкий. Ты знаешь лишь одно: в этом баре есть только один человек, за которого ты готова драться, и ты только что ударила кого-то, чтобы её не донимал очередной самодовольный тип, не понимающий намёков. В ладони вспыхивает боль — острая, почти ослепляющая. Наверное, что-то сломано, возможно, не раз, но времени размышлять нет: чья-то рука хватает тебя за локоть и стремительно выводит из бара, прежде чем всё успевает обернуться по-настоящему плохо. Жаль, думаешь ты отстранённо, сквозь пульсирующий шум в ушах. Тебе бы очень хотелось увидеть, в какого жалкого нытика превратится этот парень, когда заметит собственную кровь. *** — Надеюсь, ты собой гордишься. Ты стонешь, не открывая глаз. В какой бы комнате ты ни находилась, здесь слишком ярко и слишком шумно, а значит, ты уже дома, и тебя отчитывает Хосок. Ты осторожно приподнимаешь веки — да, так и есть: Хосок собственной персоной, обычно воплощение солнечного света, сейчас смотрит на тебя так, будто превратился в раздражённую тучку перед ливнем. — О чём ты вообще? — ворчишь ты, прижимая пальцы к вискам в надежде унять пульсирующую боль. Судя по его молчанию, он действительно зол. Он просто наблюдает, как ты корчишься, держась за голову, и не спешит ни с кофе, ни с тостами с маслом, ни даже с обезболивающим — а ведь обычно тебе удаётся вызвать у него чувство вины одним жалобным взглядом. Сегодня он явно не намерен уступать. Ты тяжело сглатываешь. — Ты хоть что-нибудь помнишь со вчерашнего вечера? — Не особенно, — признаёшься ты честно. Ты проснулась три секунды назад, и твои две мозговые клетки всё ещё заняты тем, чтобы найти друг друга, не говоря уже о реконструкции вчерашних подвигов. — Кажется, я пошла выпить с новенькой с работы. И… всё. — М-м-м, и всё, — передразнивает он себе под нос, нарочито тонким голосом, который с каждой секундой становится всё более раздражённым. Тебя предупреждали, что с ним будет непросто жить, что его нервозность рано или поздно сведёт с ума. Надо было слушать. — Ты помнишь, как напилась и ударила какого-то парня? Ах вот почему твоя рука выглядит так, будто на ней можно изучать палитру фиолетовых оттенков. — Ах вот почему моя рука вся в пятидесяти оттенках фиолетового, — вслух констатируешь ты. Он смотрит на тебя так, будто сейчас взорвётся. — Ты серьёзно этим гордишься? — шипит он. — Ты слишком взрослая, чтобы напиваться и устраивать драки в барах! Что с тобой не так? Ты сломала человеку нос, ты, чёртова маньячка! А если он вызовет полицию? А если подаст в суд? У тебя есть деньги на адвокатов? Потому что у меня — нет, и я не собираюсь вытаскивать тебя из тюрьмы, ты этого не заслуживаешь… — Я сломала кому-то нос? — переспрашиваешь ты и слишком поздно понимаешь, что в голосе прозвучала неподдельная, почти гордая заинтересованность. Он вскакивает с места, и ты едва успеваешь зажать уши, прежде чем начинается поток визга. — Ты невозможная! Мне нужно уйти. Я не могу здесь больше ни секунды сидеть и слушать это! Поднявшись, он начинает суетиться — поправляет одежду, приглаживает волосы, и от него буквально исходит тревога. — В кофейнике свежий кофе. Я оставил тебе два ломтика хлеба, — произносит он сквозь зубы, будто каждая крупица заботы даётся ему с болью. — А ещё на тумбочке аспирин и вода. Не принимай натощак. И исчезает. Ты разогреваешь кофе в микроволновке и с усилием проглатываешь подозрительно затвердевший тост. Две таблетки аспирина отправляются следом — запиваешь их кофе, хотя знаешь, что так делать не стоит, но вода простояла неизвестно сколько и кажется тебе подозрительной. Долгий душ смывает липкую барную ночь и остатки похмелья, однако когда ты пытаешься намылить волосы, боль в руке простреливает так резко, что ты едва не оседаешь на кафель. Точно. Рука. Пока ты боролась с тошнотой и глушила головную боль обезболивающим, это можно было игнорировать, но теперь уже нет. Даже если бы Хосок ничего не сказал, ты бы догадалась сама: синяки наливаются тёмным, отёк усиливается, а попытка согнуть пальцы кажется чем-то хуже пытки. Ты поспешно заканчиваешь душ, кое-как одеваешься одной рукой и вызываешь Uber до ближайшей клиники неотложной помощи. И к своему ужасу обнаруживаешь, что там яблоку негде упасть. Свободно только одно место — рядом с мужчиной в бейсболке, сдвинутой набок, который прижимает к лицу пакет со льдом. Он не реагирует, когда ты садишься рядом, и ты почти оскорбляешься, пока не замечаешь AirPods у него в ушах. Видимо, он здесь давно, если рискнул отгородиться от мира в месте, где могут без колебаний отправить в конец очереди, стоит лишь не откликнуться на своё имя. Решив выяснить, на что подписываешься, ты легко хлопаешь его по плечу. — Эй, ты давно здесь? Он вздрагивает, тянется к телефону и неловко роняет его на пол. Когда поднимает, ты замечаешь густую сеть трещин на экране — похоже, падения для него не редкость. — О… э-э… не уверен, — отвечает он гнусаво, будто у него сильная простуда. — Часа два, наверное. — Два часа? Серьёзно? — ты не скрываешь отчаяния. Он просто кивает, по-прежнему избегая смотреть тебе в глаза. Ты достаёшь телефон и открываешь сайт больницы. — Как думаешь, в приёмном покое быстрее? — Может быть. — Ты не проверял? Без обид, но звучишь ты ужасно. Я бы на твоём месте хотела разобраться с этим поскорее. Он фыркает — звук выходит болезненным. — Я работаю в паршивой некоммерческой организации, — отвечает он, — и единственная страховка, которую я мог себе позволить, с франшизой в две тысячи долларов. Так что я рискну. Ты сочувственно мычишь. — Ты веришь в карму и реинкарнацию? Потому что я верю, и иногда мне кажется, что в прошлой жизни я была отвратительным человеком, раз в этой родилась в стране без бесплатной медицины. Он согласно кряхтит. — Чёрт возьми… а вдруг я в прошлой жизни была норвежкой? Или канадкой? — Быть канадкой имеет смысл, только если ты не из числа коренного населения. — Хм. Да, верно. А что плохого сделали норвежцы? — Понятия не имею. — Сейчас погуглю, — решаешь ты и через секунду добавляешь: — Хотя, быть коренной жительницей Норвегии, вероятно, тоже не подарок. Он снова прижимает к лицу тёплый пакет со льдом. — Все отвратительные, да? Ты морщишься, сочувствуя его состоянию, и киваешь. — Ага. Краем глаза ты замечаешь, как он ставит музыку на паузу. Обложка альбома тебе незнакома, да и сам он производит впечатление человека из глубин музыкального андеграунда: платный Spotify, вылизанные до идеала плейлисты, набитые исполнителями, о которых, кажется, никто больше не слышал. Наверняка половину треков он загружает вручную, так что его подборки работают только на его телефоне, а все остальные получают тишину и повод раздражённо на него шипеть. — А ты? — спрашивает он. Вопрос должен бы звучать резко, но из-за заложенного носа выходит почти жалобно. — Из-за чего ты здесь? — Вот, — без колебаний отвечаешь ты и поднимаешь руку. Эластичный бинт держится кое-как, но фиолетово-чёрные пятна видны даже под ним. Он тихо присвистывает. — Чёрт… как ты это сделала? — Судя по всему, ударила какого-то парня в баре. Оглядываясь назад, ты понимаешь, что шутка Вселенной была слишком уж очевидной: ты — с распухшей, скорее всего сломанной рукой; мужчина рядом — с синяком под глазом и пакетом льда, прижатым к носу. «В ту же церковь, на ту же скамью», — любила повторять твоя мама, и раньше тебе казалось, что речь о твоей креативности, о склонности ходить непроторёнными путями, но сейчас всё это начинает напоминать не изобретательность, а банальную глупость. Потому что воздух между вами внезапно меняется. Он замирает. Плечи напрягаются. — Правда? — спрашивает он после паузы. — В каком баре? Кажется, что-то слышал. Ты можешь быть безрассудной, но не тупой, поэтому только пожимаешь плечами и принимаешь самый рассеянный вид. — Да не знаю, — тянущим голосом отвечаешь ты. — Коллега меня туда затащила. Она мне вообще-то нравится, но, если честно, не уверена, что надолго у нас задержится. Слишком добрая. Я, по крайней мере, так думала, а потом она повела меня выпить — в какой-то сумасшедший бар, полный агрессивных людей… — И ты кого-то ударила, — сухо заканчивает он. — Предположительно, — уточняешь ты. — Я ничего не помню. Так сказал мой сосед по квартире. Он орал на меня своим «я — твоя строгая мама» голосом, так что я склонна ему верить. Ты пытаешься пошевелить пальцами и едва сдерживаешь вскрик. — К тому же я не могу согнуть руку, так что… вот. Вот сейчас начнётся. Ты это чувствуешь. Он вот-вот вспыхнет, потребует твоё имя и номер телефона, заявит на тебя в полицию, а заодно выставит счёт — ведь только что жаловался на ужасную страховку, и если ты действительно та самая, кто разбил ему нос, то его визит сюда — прямая твоя заслуга. Но Вселенная, при всей своей жестокости, иногда проявляет странную справедливость. — Намджун Ким? — устало окликает медицинская ассистентка. Он вздрагивает, бормочет что-то о том, что никто даже не пытается произнести его имя правильно, снова роняет телефон, и если бы ты не вжалась в кресло от паники, то, возможно, даже подняла бы его за него. Намджун поднимается, и ты вдруг осознаёшь, какой он огромный. Если это тот самый парень, которому ты врезала, то через секунду тебе конец. Он смотрит на тебя сверху вниз — самым убийственным взглядом, на какой только способен: сжатые челюсти, тёмные глаза, ледяное спокойствие. А затем разворачивается и исчезает за дверью. И тебе становится по-настоящему плохо. Ты ведь не собиралась его бить. Ты вообще никого не хотела бить. Это должно что-то значить, правда? Когда он выйдет, ты попробуешь всё уладить. Предложишь угостить его поздним обедом. Если он прождал два часа, ты подождёшь ещё дольше. Может быть, он решит, что ты достаточно милая, чтобы простить сломанный нос, и вы станете друзьями. Ты произнесёшь трогательную речь на его свадьбе и вы будете смеяться над тем, как однажды ты его ударила. Или, возможно, ты сама выйдешь за него замуж и… Стоп. Ты обожаешь истории о том, как ненависть превращается в любовь, но, возможно, в реальной жизни это работает не так изящно, как в книгах. *** Ожидание тянется мучительно медленно. Проходит час. Ты пишешь Хосоку, рассказываешь о мужчине из клиники и спрашиваешь, не думает ли он, что это тот самый парень. Ответ приходит почти мгновенно: «Блять, надеюсь, что это он». Формулировка настолько резкая, что ты зависаешь, глядя на экран. Он надеется, что это Намджун — чтобы ты извинилась? Чтобы убедиться, что с ним всё в порядке? Вряд ли он желает, чтобы тот отомстил и сломал тебе нос в ответ… хотя, учитывая его утреннюю ярость, полностью исключать такую вероятность ты не решаешься. Проходит ещё полчаса. Если бы ты была внимательнее, заметила бы, как странно стих зал ожидания. Ни бессмысленной болтовни, ни кашля, ни раздражённых вздохов. Люди, кажется, заходят, но никто не выходит, и это должно было бы насторожить — ведь ты невольно прислушивалась к каждому шороху, надеясь услышать шаги Намджуна. И вдруг дверь распахивается с оглушительным грохотом. Намджун стоит на пороге — нос набит карикатурным количеством марли, на переносице массивная шина. Он тяжело дышит, будто только что пробежал марафон, что нелепо, если задуматься, насколько большим может быть заднее помещение пункта неотложной помощи. Его взгляд находит тебя мгновенно. — Беги, — говорит он. Ничего хорошего не происходит, когда мужчина, которого ты, возможно, нокаутировала прошлой ночью, советует тебе бежать. Ты можешь быть безрассудной, но не самоубийцей, поэтому вскакиваешь прежде, чем он успевает повторить. Правда, куда именно бежать — неясно. Ты приехала на Uber, машину не закажешь за секунду, а Намджун не удосужился объяснить, что именно происходит и насколько это срочно. Ты оказываешься посреди парковки, чувствуя себя полной идиоткой, пока Намджун лихорадочно возится с ключами от пикапа. — Эй! — окликаешь ты, подходя ближе. — Ты собираешься объяснить, что, чёрт возьми, происходит? Он поднимает взгляд всего на мгновение. — Тебе нужно убираться отсюда, — говорит он. И это максимально бесполезно. — Почему? Я приехала на Uber, у меня нет машины. Я не знаю, куда мне бежать и это вообще Уровень опасности-1 или Уровень опасности-5! — Один, — коротко отвечает он. — Определённо первый уровень. Я не шучу. Уезжай. Прямо сейчас. Это звучит как месть. Он злится за свой нос и решил разыграть тебя. С другой стороны, платить сотни долларов за приём, чтобы услышать очевидное, тебе тоже не хочется, поэтому ты тяжело вздыхаешь. — Ладно. Тогда подвезёшь? — Нет. — То есть это чрезвычайная ситуация, но ты меня не подвезёшь? Он смотрит на тебя так, будто вот-вот задушит. — Ты сломала мне, блять, нос! — Я ещё и руку сломала, так что мы квиты, — парируешь ты. Обмен, мягко говоря, неравноценный, но он всё же задумывается. — Ну же, ты не оставишь меня здесь. Тебя замучает совесть. — С чего ты взяла? — Ты работаешь в некоммерческой организации, переживаешь за права человека, а я — человек с правами. Оставить меня посреди Уровня опасности-1, когда я даже не понимаю, что происходит — это почти нарушение моих прав… Он внезапно зажимает тебе рот ладонью. Огромной ладонью. Слишком большой для твоего лица. — Я кое-что там увидел, ясно? — Что именно? Пункты неотложной помощи ночью — это вообще странные места. Такие зловещие карманы реальности. Ты когда-нибудь бывал там поздно? Почти как в «28 дней спустя»… — Да! — он щёлкает пальцами. — Именно! Точно так же! Твоё облегчение почти комично. — О, то есть просто жуткая атмосфера? Какой-нибудь криповый врач? — Нет, — стонет он, проводя рукой по лицу. — Не атмосфера, а… — Зомби? — шепчешь ты. И в этот момент дверь снова распахивается, и люди высыпаются на парковку. Большинство кричат. Ты кричишь в ответ — просто потому что. Намджун тоже кричит и роняет ключи. Ты поднимаешь их раньше, чем успеваешь подумать, распахиваешь водительскую дверь и буквально заталкиваешь его внутрь. Есть что-то странно интимное в том, как твоя ладонь упирается ему в спину сквозь тонкую ткань футболки, в том, как он неловко перебирается через консоль на пассажирское сиденье, но времени анализировать нет. Ты запрыгиваешь за руль, захлопываешь дверь, запираешь замки и опускаешь стекло, чтобы отрегулировать зеркала. Намджун смотрит на тебя так, будто готов взорваться. — У нас нет времени! — Ты хочешь, чтобы мы разбились? Я смотрела такие фильмы. Там всегда кто-то погибает глупой, предотвратимой смертью, потому что забывает очевидное. — Обычно это «не читай странные латинские заклинания» или «не выходи проверить подозрительный шум», а не «настрой зеркала»! — Он вдруг замирает. — Подожди. Это вообще-то мои зеркала! Ты всё мне сбиваешь! Ты закатываешь глаза. — Тихо. Я вытащу нас отсюда. С его оцепенелым молчанием ты поворачиваешь ключ зажигания и, управляя одной здоровой рукой, выруливаешь с парковки, слишком резко входя в поворот и заставляя шины визжать. Он моргает. — Это было… довольно круто. — Что именно? То, что я велела тебе заткнуться, или как я вожу? — …И то и то? Ты хмыкаешь. — Ладно, справедливо. Ты большой, но, кажется, тебе нравится, когда тобой командуют. Он замолкает, и когда ты краем глаза смотришь на него, его щёки заметно розовеют. — У тебя, случайно, не встал, когда я тебя ударила? Вот это его действительно смешит. — Не говори так, — выдыхает он сквозь смех. Вы едете дальше. В зеркале заднего вида — пусто. Ни одной машины позади. Мир вокруг кажется пугающе обычным, тихим, почти сонным. И эта нормальность начинает подтачивать твою уверенность, заставляет сомневаться во всём, что произошло. Но ты знаешь его всего по одному факту — по сломанному носу. И всё же что-то внутри упрямо шепчет: доверься ему. И ты решаешь довериться этому внутреннему голосу. — Слушай, ты не против заехать ко мне? Это буквально в двух минутах. Мне нужно кое-что забрать. Намджун лишь пожимает плечами, будто речь идёт о покупке молока, а не о потенциальном конце света. Странным образом времени на панику почти нет. Намджун методично сгребает в пакеты всё, что попадается под руку на кухне и в ванной, пока ты запихиваешь одежду в дорожную сумку одной здоровой рукой. Ты хватаешь ноутбук, зарядки, пауэрбанк; он громко фыркает, когда ты, не моргнув, спрашиваешь, стоит ли взять вибратор, но не протестует, и тот тоже отправляется в сумку — мало ли как сложится апокалипсис. Хосок возвращается домой ровно в разгар хаоса. Ты сталкиваешься с ним в гостиной, и, если не считать лёгкого замешательства, он выглядит куда более расположенным к тебе, чем утром. — Привет, — говорит он почти буднично. Ни тени паники, ни намёка на увиденные ужасы. — А кто тот высокий мужчина на нашей кухне, который запихивает всю нашу еду в пакеты? — А, да. На счёт этого, — ты делаешь вдох. — Хоби, иди собери всё необходимое и встретимся здесь через пять минут. У нас тут начинается что-то вроде Поезда в Пусан, и нам нужно уезжать. — Эй, какого чёрта! — доносится с кухни голос Намджуна. — Ты говоришь так только потому, что я кореец? Хосок до этого смотрел на происходящее с явным скепсисом, но стоило ему услышать, что странный высокий мужчина на его кухне — тоже кореец, как в его взгляде вспыхивает нечто вроде мгновенного доверия. — Эй, я тоже! — радостно восклицает он. Когда Намджун появляется в гостиной, они обмениваются одинаковыми «пистолетиками» из пальцев и каким-то странным, молниеносным жестом братского признания. — О! — вдруг вспоминает Хосок. — Ты тот самый парень? С носом? Намджун переводит на тебя тяжёлый взгляд. — Это он, — отвечаешь ты. — Пожалуйста, собери вещи. Я серьёзно. Хосок боится буквально всего: пауков, собственной тени, лошадок на карусели, соседской собаки — пятнадцатилетней, слепой и наполовину облезшей. После того как ты заставила его посмотреть первый фильм «Мурашки по коже», ему неделю снились кошмары, и он спал в твоей комнате. Новый виток ужаса случился из-за подозрительно зловещей плюшевой игрушки в Walmart. Поэтому ты уверена: если оставить его одного, шансов у него не будет. Ты ожидаешь истерики. Вместо этого он пожимает плечами и идёт собираться. — Эй, кто-нибудь взял ибупрофен? — доносится из коридора. — Да, взял, — отзывается Намджун. — А лекарства от аллергии? У меня из-за синуситов жуткие головные боли, так что без них будет совсем плохо, но если тяжело нести, я, наверное, переживу… — Собирайся! — кричишь ты. Раздаётся грохот, потом ещё один — тише. — Я в порядке! — орёт он. — О, круто! Я нашёл пакетик Twizzlers! — Хосок… — Возьми Twizzlers! — вмешивается Намджун, и его щёки снова подозрительно розовеют. — Что? Мне они нравятся. Ты смеряешь его взглядом. — Если меня сожрут из-за каких-нибудь чёртовых Twizzlers… — Зато с клубничным вкусом? — предлагает он невозмутимо. И тут же добавляет: — Эй, ты скоро? Я написал своему соседу, он тоже собирается, но мне нужно забрать ещё кое-что. — Секунду! Через пятнадцать секунд Хосок возвращается с рюкзаком, дорожной сумкой и гигантским чемоданом на колёсиках. — Это не отпуск, Хоби, — сухо замечаешь ты. Он смотрит на тебя как на человека, утратившего связь с реальностью. — Я не собираюсь оставлять тут свою нормальную одежду, чтобы её съели какие-нибудь мотыльки-зомби. Намджун серьёзно кивает. — Аргумент принимается. Спорить бессмысленно. Вы втроём снова устраиваетесь в пикапе Намджуна; теперь он за рулём, а ты сидишь посередине заднего сиденья, сжимая ремень безопасности здоровой рукой. Хосок болтает без умолку, будто всё происходящее — лишь слегка странное приключение. Он рассказывает о кафе, где встретил знакомого, о латте, который оказался отвратительным, перескакивает на собаку в крошечном свитере, а затем вдруг начинает перечислять цифры своего номера социального страхования. Ты замечаешь это первой. Он нервничает. Его слова становятся всё более бессвязными, голос — всё выше, а смех — слишком громким. И ты понимаешь, что за этой болтовнёй прячется паника, которую он отчаянно старается не выпустить наружу. — Забудь, что ты это слышал, — тихо говоришь ты, наклоняясь вперёд между сиденьями. Намджун отвечает с почти оскорблённой обречённостью: — К сожалению, у меня феноменальная память. Я физически не способен что-либо забыть. — он чувствует твой взгляд в затылок. — Мне правда жаль. Скажи что-нибудь ещё, чтобы я это перекрыл! — Ладно. Мне кажется, ты сейчас переедешь этого парня. Он резко вскидывает голову, вцепляется в руль и бьёт по тормозам так резко, что Хосок с криком подаётся вперёд и едва не встречается лбом с приборной панелью. Ремень безопасности врезается ему в грудь, он стонет, драматично проверяя рёбра, а крошечная фигурка на дороге перед вами даже не шелохнулась. Человек стоит, глядя прямо на фары, будто только что вызвал смерть на дуэль — и победил. — Чёртов Чимин! — выдыхает Намджун. Вы с Хосоком переглядываетесь. — Мой сосед по квартире, — поясняет он, всё ещё тяжело дыша. — Это… твой сосед? — уточняет Хосок, осторожно ощупывая собственные рёбра. Намджун кивает. — Да. Хосок на секунду замолкает. Потом медленно поворачивается к нему. — Этот крошечный, пугающий человечек — твой сосед, и тебя умудрились вырубить в баре? Он был занят в тот вечер? Намджун уже открывает рот, но в этот момент «крошечный, пугающий человечек» начинает колотить кулаком по стеклу. — Я тебя, блядь, убью! — орёт он. — Открой дверь, чтобы я тебя убил! Ты меня не видел? Я же сказал, что буду ждать у почтового ящика! Я даже упаковал все твои вещи! И вот так ты меня благодаришь — чуть не сбиваешь своим дурацким пикапом? Ты псих!.. Он замирает, щурится. — Подожди. А это кто? Хосок, бледный как смерть, неуверенно машет рукой. — Привет, — говоришь ты, прекрасно понимая, что через стекло он тебя не слышит. — Это я сломала ему нос! Человек за окном вдруг расплывается в широкой улыбке. — О! Это ты? Ты выглядишь иначе, чем я тебя помню! Ты поворачиваешься к Намджуну за объяснениями и находишь его склонившимся над рулём. — Чимин — бармен, — глухо говорит он. Чимин. Ты снова переводишь взгляд на окно. Волосы — есть, но не мятные. — А-а. У меня были подозрения… кажется. Намджун опускает стекло ровно настолько, чтобы сообщить Чимину, что тому придётся залезть в кузов со всем багажом, и через минуту вы уже снова в пути. Впереди ещё одна остановка — за парнем Чимина и его соседом. Ты начинаешь искренне надеяться, что у кого-нибудь из них машина побольше. Поездка снова кажется подозрительно обычной. Слишком обычной. Ты уже приняла решение верить Намджуну, но скепсис Хосока буквально звенит в воздухе. Он едет с вами, потому что если вдруг вы правы, он не хочет остаться один, но выражение его лица ясно говорит: всё это звучит как плохой розыгрыш. — Можно спросить… вы уверены? — осторожно произносит он, глядя в окно. Снаружи — нормальные дома, машины, магазины. Ни горящих зданий, ни бегущих толп. — Тут довольно тихо. Намджун тяжело вздыхает. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. — Да. Я уверен. — Ты что-то видел? — настаивает Хосок. Намджун на секунду замолкает, потом легонько толкает тебя локтем. — Ты заметила, что в зале ожидания почти у всех была сильная простуда? Чихали, кашляли? Ты киваешь. Да, так и было. Но ты списала всё на сезон гриппа. — Когда меня вызвали, всё стало… странным, — продолжает он. Он рассказывает, не отрывая взгляда от дороги. Медсестра выглядела измотанной. Пошутила, что рада видеть пациента со сломанным носом, а не с тяжёлой респираторной инфекцией. Сказала, что скоро придёт врач, и, выходя, не закрыла дверь до конца. Щель была достаточной. Достаточной, чтобы он увидел, как в коридоре сбились в кучу медсёстры, врачи, техники — и паниковали. Кто-то вызывал скорую. Кто-то спорил. Кто-то плакал. — Потом пришла врач, наложила шину, — говорит он. — И как раз когда она записывала данные моего страхования… кто-то закричал. Вошёл старик. Я видел его, пока сидел в очереди. Он просто сидел на краю кровати, потому что места не было. Кажется, он потерял сознание. У него не было пульса. Думаю, скорую вызывали для него. Но пока я ждал, я слышал странные звуки. Стоны. Хосок вздрагивает. — Я знаю, к чему это ведёт. — Врач оказывает мне помощь, и вдруг начинается хаос. Оказалось… — Намджун сглатывает. — Старик оказался не таким уж мёртвым. — Может, они ошиблись? — неуверенно спрашиваешь ты. Снаружи по-прежнему тихо. Слишком тихо. — Нет, — отвечает он. И в его голосе столько твёрдой уверенности, что спорить не хочется. Сзади Чимин внезапно начинает стучать по стеклу. Он прижимает к нему телефон, чтобы вы могли видеть экран. Сообщения уже повсюду. Не только на Facebook, где обычно цветут теории заговора. Twitter, Instagram, сайт местных новостей — везде всплывают видео, обрывочные записи, крики. Хосок заметно бледнеет. — Ладно, — медленно произносишь ты. — Значит, это правда. Это действительно происходит. Ты обводишь взглядом салон. — У кого-нибудь есть план? *** Плана у вас нет. И это даже не та неловкая оговорка, когда люди утверждают, что плана нет, но на деле всё давно продумано. Нет — вы действительно понятия не имеете, что делать дальше, хотя почему-то уже располагаете небольшим арсеналом оружия и машиной, набитой людьми с подозрительно решительными лицами. Стратегии нет. Есть только импровизация и ощущение, что вы стремительно катитесь вниз по склону. Парня Чимина зовут Тэхён. Их встреча выходит ненужной, избыточной — и при этом неожиданно трогательной. Они обнимаются так, будто не виделись годы, а не пару часов, и ты двадцать минут стоишь на крошечной кухне Тэхёна, пока он собирает вещи. Квартира маленькая, воздух пахнет кофе и чем-то сладким, а в углу у входной двери аккуратно сложены вещи ещё одного жильца. Бармен с мятными волосами, который тебе понравился. Его зовут Юнги. Он живёт с Тэхёном в одной комнате, и все его сумки уже собраны и выстроены у двери — готовность, которая делает его в твоих глазах почти неприлично привлекательным. В мире, где всё рушится, собранный чемодан кажется высшей формой сексуальности. — Мне взять с собой презервативы? — кричит Тэхён из спальни. — Ты издеваешься?.. — начинает Юнги, но на полуслове замирает, словно просчитывает что-то в голове. — Да. Да, тебе обязательно нужно их взять. — Ладно! Сейчас возьму! В этот момент появляется Намджун, как раз когда засовывает свой потрёпанный телефон в карман. Он останавливается, окидывает комнату быстрым оценивающим взглядом, хмурится от недоумения — и, чёрт возьми, ты думаешь, что он невероятно красив. Замечательная мысль для человека, который, возможно, едет навстречу апокалипсису. — Эй, кто-нибудь видел Чимина? Чимин и Тэхён исчезли. Из спальни доносятся странные звуки. Юнги выглядит так, будто одновременно устал, смирился и готов убивать. — Извините! — кричит Чимин. — Сейчас выйдем! — Тэ сказал то же самое пять минут назад! — Ты называешь его лжецом? — раздаётся возмущённый крик в ответ, и в голосе Чимина столько искренней обиды, словно он готов защищать честь Тэхёна на дуэли. Ты никогда не встречала более маленького и более угрожающего человека одновременно. — Я называю вас обоих будущей едой для зомби! — огрызается Юнги. Хосок осторожно придвигается к тебе ближе. — Это только мне кажется, или тот другой невысокий парень очень привлекательный? — Его зовут Юнги, — говоришь ты. Хосок тяжело вздыхает, будто на его плечи разом обрушились все экзистенциальные кризисы мира. — Я сегодня многое о себе узнаю. Вы молча наблюдаете, как он проживает все стадии отрицания и принятия, пока Намджун и Юнги обсуждают распределение обязанностей. Картина вырисовывается довольно быстро: Намджун — крупный, сильный и при этом поразительно неуклюжий, а Юнги — компактный, молчаливый и производящий впечатление человека, который способен нанести смертельный удар не повышая голоса. Решение принимается без голосования: Юнги берёт под свою опеку Хосока, и проблема автоматически концентрируется вокруг тебя и Намджуна. — Подождите, — почти всхлипывает Хосок. — Почему я не могу остаться с ней? Она же моя соседка! Юнги прищуривается. Его лицо принимает выражение глубоко задетого достоинства. — Ты думаешь, я не смогу тебя защитить? Хосок мгновенно краснеет. — Я… я этого не говорил… Он как раз запинается на неловком извинении, когда из спальни наконец выходят Чимин и Тэхён. Выглядят они подозрительно прилично для людей, которые только что заставили вас ждать двадцать минут. У Чимина слегка растрёпаны волосы, но в остальном ничего криминального. А вот Тэхён держит в руках только коробку. Юнги медленно потирает переносицу. — Тэхён. — Пожалуйста, не говори со мной таким тоном, — жалобно отвечает тот. — Ты же знаешь, что это моя головоломка для эмоциональной поддержки. — Ты взял только пазл? — И презервативы! — Ты не берёшь одежду? Лекарства? Еду? — вмешивается Намджун с той энергией переутомлённой матери-одиночки, которой в нём неожиданно оказывается больше, чем во всех остальных. — Чимин, помоги ему собрать хотя бы сумку с одеждой. Юнги, можешь прихватить что-нибудь из своих запасов? Мыло, шампунь, порошок. Тэхён фыркает и уже на ходу бормочет: — Мы можем просто украсть это по дороге. Хосок бледнеет так резко, что ты на секунду опасаешься, не придётся ли ловить его на лету. — Я не собираюсь становиться преступником! — выпаливает он с таким ужасом, будто зомби-апокалипсис — это одно, а мелкая кража — совершенно другое, недопустимое зло. *** Но становится. Как и все вы. Вшестером вы делитесь на две машины: ты и Хосок снова в пикапе Намджуна, а Чимин с Тэхёном — позади вас, на старой развалюхе Юнги, которая издаёт такие звуки, будто вот-вот развалится из принципа. План прост: доехать до дома кузена Намджуна в глуши и переждать там. Дом большой — «Его родители политики, у них есть деньги», — коротко объяснил Намджун, и достаточно далеко от города, чтобы выиграть время. Первый пункт назначения: Walmart. — Не переживайте, я здесь постоянно ворую, — бодро заявляет Тэхён, шагая вперёд с видом полководца, ведущего армию в решающий бой. Юнги вскидывает руки к небу. Чимин смотрит на Тэхёна так, будто тот только что пообещал ему луну. Хосок остаётся у машин. После встречи со Свишмэллоу он всё ещё выглядит так, будто его душа временно покинула тело. Ты остаёшься с ним — и потому что он твой лучший друг, и потому что со сломанной рукой ты вряд ли устроишь героическую зачистку супермаркета. Ты смотрела Зомбилэнд. Ты знаешь, что в теории нужно быть быстрой, хладнокровной и хорошо вооружённой. Ты — не быстрая. И рука твоя работает примерно как декоративный элемент. Хосока ты знаешь давно. Со второго курса колледжа, когда он заваливал статистику и смотрел на формулы так, будто они лично его предали. Ты видела его в разных формах отчаяния. И обгрызанные кутикулы — тревожный маяк. — Хоби, эй, — мягко говоришь ты, убирая его пальцы от губ. — Расслабься. Не до крови, ладно? — Меня сейчас стошнит, — честно отвечает он. Лицо у него серое, как пасмурный день. — Это всё… это чертовски страшно. — Я знаю. Знаю. Но если мы хотим выжить, ты нам нужен. Понял? Он кивает. Дрожит. Всё ещё выглядит так, будто мир рухнул ровно на его плечи. Ты обнимаешь его. Крепко. Постепенно твоё плечо становится тёплым и влажным. Хосок плачет — тихо, беззвучно, но его тело трясёт от страха. Ты просто обнимаешь его. — Ты мой лучший друг, Хосок, — шепчешь ему в волосы. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Он снова кивает. Потом, едва слышно: — Юнги тоже? Ты не удивляешься. Хосок и в мирное время был маленьким демоном с бурной личной жизнью — тонкие стены вашей квартиры могут подтвердить. Апокалипсис только усиливает его приоритеты. — Конечно, Хоби, — заверяешь ты его, мягко почесывая затылок. Постепенно он успокаивается. Ты усаживаешь его на заднее сиденье машины Юнги, позволяешь лечь. Через несколько минут усталость побеждает страх — он засыпает. Ты остаёшься. Сидишь на краю сиденья, дверь открыта. Тёплый ветер касается кожи. Хочется удержать этот момент. Запомнить. Законсервировать. Потому что, возможно, вы больше никогда не обниметесь на парковке обычного магазина. — Мы вернулись! Ты поднимаешь голову и видишь Тэхёна, идущего к вам подпрыгивающей походкой с охапкой «покупок». — Понятно, — говоришь ты. — Что вы взяли? — О, много всего. Юнги открывает багажник, и они начинают запихивать внутрь добычу. — Там было битком! — продолжает Тэхён. — Как в Чёрную пятницу, только все дрались за хлеб, а не за телевизоры. Ты окидываешь взглядом свою разношёрстную команду. — Вы в порядке? — В основном да, — хрипло отвечает Юнги. — Люди ещё не осознали, что происходит. Хосок спит? Ты киваешь. — Он немного… перегрузился. Юнги пожимает плечами. — Бывает. Кто поедет со мной? — Я, — мгновенно говорит Чимин. — Я не сяду на место нытика в грузовике. Тэхён тут же надувает губы. — Не дуйся, — фыркает Чимин. — Мне нужно нормальное место. — Но… Намджун с грохотом захлопывает багажник. — Джин нас ждёт. Едем. Тэхён, в машину. Он поворачивается к тебе. — Похоже, ты снова со мной. Тебе это неожиданно нравится. Особенно учитывая, что Намджун оторвал рукава своей рубашки, и теперь его руки выглядят так, будто созданы для того, чтобы либо спасать мир, либо случайно его разрушить. *** Даже руки Намджуна не способны спасти эту поездку. Тэхён крутит ручку радио так, будто от этого зависит его жизнь. Станция за станцией — тревожные голоса дикторов, одинаковые экстренные выпуски, одинаковая фоновая музыка, словно весь эфир сжался до одной панической петли. Он ворчит, что CD-проигрыватель в грузовике древний, что кассеты — это археология, и что Намджун водит так, будто сдаёт экзамен на права в восьмой раз. — Эй, — наконец говорит он, слегка толкая тебя локтем. — Не хочу показаться невежливым, но… Намджун пытается фыркнуть — и тут же морщится от боли в носу. — Я не хочу показаться грубым, — глухо произносит он, — но сейчас скажу что-то крайне грубое. — Нет! — возмущается Тэхён. — Это серьёзный вопрос! Ты поднимаешь бровь. — Ну? Тэхён набирает воздуха. — Ты готова пожертвовать собой ради меня и Чимина в том маловероятном случае, если нас троих загонят в угол зомби, и выживут только двое? Потому что, если честно, логично, чтобы ты была готова. В машине повисает тишина. — Эм, — отвечаешь ты. — Просто подумай, — продолжает он, абсолютно уверенный в своей правоте. — Мы с Чимином — родственные души. Платонически и романтически. Это фундаментальная связь. А ты… — он делает паузу, подбирая слово, — новичок. И да, Чимин маленький, но он боец. Он легко меня защитит. А значит, стратегически ты лишняя. Плюс у тебя сломана рука. Ты медленно поворачиваешь к нему голову. — А что ты можешь предложить? — он смотрит на тебя так, будто ты только что спросила, зачем нужен кислород. — Я предлагаю долгосрочную эффективность группы. Если мы с Чимином способны постоять за себя, логично устранить слабое звено. А слабое звено — это ты. Намджун начинает смеяться. Сначала тихо. Потом громче. Его буквально трясёт, смех вырывается из груди хриплым, почти лающим звуком. Он сжимает руль одной рукой, другой вытирает выступившие от смеха слёзы. — Чимин бы так со мной не поступил! — Тэхён смотрит на тебя взглядом человека, готовым убивать. — Люди становятся непредсказуемыми, когда смотрят смерти в лицо, — философски замечаешь ты. Тэхён молчит до конца пути. *** Больно это признавать, но твоя старая позиция «все политики — зло, богатых нужно съесть» начинает трещать по швам. Потому что дом родителей Ким Сокджина выглядит так, будто его проектировали с мыслью: а вдруг конец света всё-таки случится. Он стоит в глуши, к нему ведёт одна-единственная дорога, перекрытая воротами и камерами. Подъехать сложнее, чем к Зоне 51. Сам дом — обманчиво скромный: одноэтажный, облицованный чёрным кедром, огромные окна. Красивые. Минималистичные. Пока не подходишь ближе и не понимаешь, что это бронированное стекло. — Чёрт, это вообще законно? — бормочешь ты, заходя внутрь. — Здесь явно замешана инсайдерская торговля. Они что, в Верховном суде? — Это не смешно, — устало говорит Намджун. — Вы уверены? Потому что я почти уверена, что… — ты указываешь на неприметную дверь с тревожным символом, — это бомбоубежище для богатых, и единственные политики, которым нужна такая защита — это те, кто только что проголосовали за то, чтобы лишить половину страны права распоряжаться своим телом. Намджун буквально давится воздухом. — Фу! — раздаётся голос позади. — Пожалуйста, не порочьте доброе имя моих родителей. Даже в шутку говоря, что они консерваторы. Ты оборачиваешься. И, серьёзно, это семейное быть такими красивыми? Сокджин ниже Намджуна, но всё ещё высокий, с длинными ногами и аккуратно осветлёнными волосами. Добрые глаза, пухлые губы — сходство очевидно. — Привет, я Сокджин, — говорит он, протягивая руку с безупречной вежливостью человека, выросшего среди пресс-конференций. — Я слышал, это ты сломала нос моему кузену. — Я… возможно, — бормочешь ты. Он улыбается шире. — Круто. Добро пожаловать. Стратегию обсудим позже. Позже превращается в дни. Дни — в странную, почти нормальную жизнь. В основном жизнь идёт своим чередом. Сокджин периодически получает новости от родителей, которые покинули страну (— «Чёрт, они просто оставили тебя здесь?» — спрашивает кто-то, и так ты знакомишься с Чонгуком) — о реакции правительства, или её отсутствии, а также о бесполезной психологической болтовне, которую распространяет Центр по контролю и профилактике заболеваний. Ничто из этого не сулит ничего хорошего в будущем, поэтому большую часть времени ты тратишь на то, чтобы оставаться в настоящем. Сейчас с тобой всё в порядке. Сейчас ты находишься в группе людей, одержимых желанием выжить. Сейчас у тебя достаточно еды и крова в доме посреди пустыни с бронированными стеклянными окнами и бомбоубежищем. Восьмером вы едите вместе, играете в настолки, обсуждаете как было «до». Намджун работал в некоммерческой организации. Чимин и Юнги владели баром. Тэхён учился на арт-терапевта. Хосок разрывался между танцевальной студией и бутиком сестры. Сокджин — корпоративный юрист. Чонгук, представьте себе, играл в бейсбол в низших лигах. Научного прорыва от вас ждать не приходится. — Я вообще-то должен был стать профессиональным певцом в этом году, — фыркает Чонгук, вырывая микрофон караоке у тебя из рук и в четвёртый раз за вечер запевая I Will Survive Глории Гейнор. И каким-то образом всё… работает. Если не считать того, что Тэхён и Чимин шесть раз в день предлагают тебе принести себя в жертву ради общего блага. Что и приводит к единственной неизбежной проблеме. Намджун появляется в дверях твоей комнаты, почти заполняя весь проём. — Юнги хочет, чтобы Хосок переехал к нему, — говорит он. Ты моргаешь. — О. Хорошо. Ты за его вещами? — Нет. Я пришёл спросить, могу ли я переехать к тебе. Не хочу провести апокалипсис в роли третьего лишнего. Сарказм — твой щит. — Вау. Настоящая динамика «от врагов к возлюбленным». Обожаю это. Он краснеет мгновенно. — Что? Мы… это не… мы пока не любовники. Ты даёшь ему секунду осознать, что он сказал. Он не осознает. Ты аккуратно давишь на больное место, чтобы посмотреть, как он взвизгнет. — Пока? Теперь он становится красным целиком. — Я не это имел в виду! Намджун всё равно милый. С жёлто-зелёными синяками, сгорбленный, неловкий. Из тех, кто заставляет тебя чувствовать себя смелой. — Конечно, — наконец говоришь ты. — Переезжай. Он улыбается — ямочки появляются мгновенно — и исчезает, возвращаясь через пару минут с охапкой вещей. Кровати здесь все queen-size. Вы с Хосоком годами засыпали вместе без лишних мыслей. Ты предполагаешь, что Намджун и Юнги делали то же самое — дружба длиной в десятилетия. — Как нос? — тихо спрашиваешь ты, помогая ему складывать футболки. Они приятно пахнут: чем-то мягким, чистым и присущим Намджун. — Всё ещё болит. Чонгук помогает с компрессами. — У него много опыта со сломанными носами? — У него много опыта со сломанным всем. И тогда ты понимаешь, насколько ты чужачка. Что все шестеро связаны между собой, у них общая история. И Намджун, должно быть, это замечает, потому что он становится серьёзным. Снова смущается, когда говорит: — Эй, мы правда рады, что ты с Хосоком здесь. — Да, как стратегическая жертва. Он усмехается. — Тэхён так говорит только потому, что он абсолютно бесполезен. Однажды он наступил на клопа и заплакал. Он не создан для конца света. — А кто создан? — Ты, — без колебаний отвечает он. — Ты оставалась спокойной. Это помогло всем нам. Тебе неловко. — Я живу с Хоби. Это закаляет. Однажды он неделю спал в моей комнате, потому что красный индикатор на кофемашине показался ему демоном. Намджун задыхается от смеха. — Серьёзно? Ты театрально вздыхаешь. — Нет. Появилась только я. Он смеётся громко. Искренне. И в этом смехе есть что-то такое, от чего кажется, что всё — правда — может быть хорошо. *** Хосок всегда был невероятно ласковым. Ты привыкла просыпаться от того, что он во сне обвивается вокруг тебя, как тёплая, сонная змея: рука под твоей шеей, нога поперёк бёдер, тихое сопение в волосы. И, как во всём, что он делал, в этом была своя безупречная гармония. Он не перегревался. Не тянул одеяло на себя. Не пинался и не бил тебя локтями. Если не считать того, что объятия тебе в целом не слишком нравились, Хосок был идеальным партнёром для сна. О Намджуне такого не скажешь. Сломанный нос превращает ночи с ним в звуковую катастрофу. Он храпит так, будто внутри него запускается неисправный двигатель, и даже если накрыться подушкой, звук не исчезает — совсем не то головокружительное соседство, о котором ты позволяла себе мечтать. Его тело занимает пространство с безапелляционной уверенностью. То, что начиналось как честный раздел кровати пополам, довольно быстро превращается в твою борьбу за край матраса. Стоит тебе осторожно придвинуться к центру, как он во сне протестует — разворачивается, раскидывает руки, и эти длинные тяжёлые конечности способны нанести ощутимый урон. Он ещё и потеет. Не катастрофически, но достаточно, чтобы ты просыпалась в тонком слое тепла, будто его кожа оставляет на тебе невидимую печать. Первые три дня ты почти не спишь. А потом всё начинает меняться. Как и Хосок, Намджун любит обниматься — но иначе. У Хосока это происходило бессознательно; проснувшись, он бы смутился и отстранился, уважая границы, которые сам для себя выстроил. Намджун таких барьеров не признаёт. Однажды ночью он просто притягивает тебя к себе — без предварительных переговоров, без робкого «всё нормально?», — и прижимается грудью к твоей спине так естественно, словно вы всегда спали именно так. И да, всё нормально. Больше того — ты не уверена, что смогла бы заставить Хосока прикоснуться к тебе так осознанно, как Намджун делает это почти лениво, словно следует простому внутреннему импульсу: хочу — значит, беру. От этого щемит. Сон снова уходит — но уже по другой причине. Его храп постепенно стихает, уступая место тихим, неровным звукам на грани сна — почти вздохам, почти стонам. Он больше не вытесняет тебя к краю, а наоборот, удерживает, вдавливая в матрас весом своего тела, будто ты — центр, вокруг которого он бессознательно выстраивается. Каждое прикосновение, случайное или нет, оставляет после себя жар, расползающийся под кожей медленным током. Иногда его ладонь замирает на твоём бедре чуть дольше, чем следовало бы. Иногда пальцы скользят по талии, будто проверяя, на месте ли ты. Иногда он выдыхает тебе в шею — и в этом дыхании есть что-то почти нарочито провокационное. Даже во сне Намджун умудряется дразнить. Иногда его руки скользят по твоему телу — то слишком близко, то слишком далеко, то и там, и там одновременно, — и ты задерживаешь дыхание, гадая, не проснулся ли он и не делает ли это нарочно. Иногда ты просыпаешься в его объятиях, чувствуя, как его твердый член упирается тебе в задницу и поясницу. Иногда он делает пару движений бёдрами, приходит в себя и в смущении и неловкости отползает на противоположный край кровати, оставляя тебя разочарованной и притворяющейся спящей. Потому что ты не уверена. Ты знаешь, что тебя влечет к Намджуну. И знаешь, что его тоже влечет к тебе. Но внешний мир так нестабилен, а ситуация, в которой вы оказались, так шатка, что ты боишься форсировать события. Боишься, что хрупкий карточный домик рухнет, что вы переспите, чтобы снять напряжение, и все станет ужасно неловким, что вы испортите то хорошее, что у вас есть. Но всему есть предел, вот в чем дело. У тебя за спиной очень крупный мужчина с очень большим членом, и с тебя хватит этой игры. — Намджун, — говоришь ты, поворачиваясь в его объятиях так, чтобы оказаться лицом к лицу. Ты толкаешь его в живот, когда он не реагирует. — Намджун. Он резко просыпается и тут же тянется к тебе, чтобы убедиться, что ты рядом и в безопасности. — Ч-что? — невнятно спрашивает он сонным голосом, который звучит ниже, чем ты когда-либо слышала. — Что случилось? Теперь тебе неловко. Он беспокоится о твоей безопасности посреди гребаного апокалипсиса, а ты просто возбуждена. Но иногда единственный выход — это действовать: — Хочешь переспать со мной? Это привлекает его внимание. Он полностью просыпается, опирается на локти и смотрит на тебя сверху вниз, будто ты совсем сошла с ума. — Я… — он делает паузу, сглатывает, откидывает вспотевшие волосы со лба. — Тебя… тебя… что укусили? Ты в порядке? Ты бросаешь на меня гневный взгляд, хотя в темноте это бесполезно. — Я в порядке. Как твой член? — Ты осмеливаешься бросить взгляд вниз. Ответ — по-прежнему в полной боевой готовности. Намджун легко смущается, и это одновременно ужасно мило и ужасно неловко, потому что вместо того, чтобы выдать какую-нибудь пошлую фразу вроде «хочешь узнать?», он тянется вниз, чтобы поправить свои пижамные штаны, и бормочет извинения. — Черт, блин, прости, это так неловко, прости… — Ты можешь ответить на мой вопрос, пожалуйста? Намджун замирает. Включает свой гигантский мозг. — Э-э… Какой? Ты задала мне два вопроса. — Что ж, я ясно вижу, что твой член все еще очень твердый, так что давай начнем с первого. Раздается звук, который, по-твоему, должен звучать как смех. Страдальческое «а-а-а», которое больше похоже на мольбу Намджуна о божественном вмешательстве в виде смерти. — Вопрос, где ты спрашивала, хочу ли я тебя трахнуть? — Да, тот самый вопрос. — Есть неправильные ответы? — Нет. Он кивает, облизывая губы. Это непристойное, жестокое и необычное наказание за твой мимолетный приступ похотливого безумия. Становится еще хуже, когда он зажимает пухлую нижнюю губу между зубами, не сводя с тебя глаз. Кажется, он тебя оценивает. Решает, что он хочет сделать и что он на самом деле сделает. Как и в последнюю неделю твоей жизни, все меняется за долю секунды. — Может, сначала поговорим об этом? — спрашивает он. Вы просто смотрите друг на друга, а он уже на взводе. Как непристойно. — О чем тут говорить? Он тянется к тебе. Двумя пальцами берет тебя за подбородок, а большим — за подбородок, удерживая тебя там, где он хочет. — О том, чего ты хочешь, — Намджун наклоняется так, что его губы оказываются так близко к твоему уху. — О том, чего не хочешь. Мир вокруг сужается. Ничего не существует за пределами этой кровати. Ни странного дома посреди леса. Ни апокалипсиса. Ничего, кроме Намджуна, его больших рук и того, как он прикасается к тебе. — Скажи мне, чего ты хочешь, — говорит он, и слова скользят по твоему горлу, — и я это сделаю. Ты задаешься вопросом, о чем он говорит — о серьёзных вещах или просто о сексе. Он из тех, кому нужно что-то конкретное, за что можно зацепиться, прежде чем начать трахаться, или его слова имеют какое-то значение. Захотел бы он по-прежнему переспать с тобой, если бы вы встретились той ночью в баре при других обстоятельствах, или это просто способ скоротать время, пока вы ждете конца света? Хотя тебе кажется, что конец света может наступить прямо сейчас, если ты, наконец, не переспишь с этим мужчиной, так что, возможно, все это не имеет значения. — Я чиста, и у меня спираль, которую мне придется удалить через три года, если я проживу так долго. Я готова практически на все, если ты сначала попросишь, но я не особо люблю жидкости организма. И еще — не целуй меня, если твой язык уже приблизился к моей заднице. Думаю, это все. А как насчет тебя? На мгновение ошеломленный, Намджун перестает двигать руками. — Я никогда раньше не дотрагивался языком до чьей-то задницы. — Ого. То есть мы, конечно, можем, если ты хочешь, но… правда? — Почему у тебя такой удивленный голос? — Потому что у тебя порнографичные губы, — признаешься ты, совершенно не испытывая стыда. — У тебя такой рот, будто он повидал много непристойностей. Намджун смеется. — Ты еще сказала, что я выгляжу так, будто мне нравится, когда меня бьют. Ты приподнимаешь бровь. — А тебе нравится? Намджун осмелел. В ответ он тихо посмеивается, и его смех больше похож на вибрацию, чем на что-то еще, и он снова тянется к тебе. Кажется, он не может держать руки при себе, ему нужно постоянно к тебе прикасаться, даже раньше, когда всё было безобидно. На этот раз он обхватывает твои бедра. Его большие руки ложатся на твою талию и верхнюю часть бедер, большие пальцы упираются в тазовые кости. — Большинство людей даже не пытаются. — Да, это логично, — ошеломленно отвечаешь ты. Его губы скользят по твоей шее, обводят вырез ночной рубашки, спускаются ниже и прихватывают ключицу. — Где твоя рука, детка? — шепчет он, касаясь губами твоей кожи. Он находит то, что искал, и аккуратно поднимает твою руку над головой, словно ты можешь сломаться. Тебе кажется, что так и есть. — Ты сможешь меня стукнуть, когда поправишься. Можно тебя поцеловать? Ты, наверное, киваешь, потому что Намджун скользит губами от твоего горла к подбородку, к уголку рта, а потом прижимается к твоим губам. Он тоже нежен, Намджун бережет свой нос, и ты не можешь не думать о том, что это твоя вина. Ты не получишь того грязного, первобытного секса, которого хочешь, потому что ударила его в баре, но это неплохое утешение, думаешь ты. Потому что Намджун в этом хорош. Его легко вывести из себя, но как только он берет себя в руки, то становится непробиваемым. И, конечно, он целует тебя нежно, но со всей страстью. Он стонет тебе в рот, как будто ты оказываешь ему услугу, и тебе кажется, что ты могла бы целовать его вечно. Твоя здоровая рука сжимает тонкую хлопковую ткань его рубашки, пока он ласкает твой рот языком. Это должно быть отвратительно, ведь сейчас середина ночи, а у тебя больше нет твоей любимой зубной пасты, но тебе все равно, когда он наваливается на тебя всем своим весом, прижимаясь к тебе всем своим массивным телом. На этот раз стонешь ты, и это тихий звук, но он, кажется, немного сводит Намджуна с ума. — Хочу услышать тебя, — говорит он, отстраняясь, и ты уже собираешься спросить, что он имеет в виду, не хочет ли он, чтобы ты начала стонать, как в дешевом порно, но тут он хватает тебя за ногу, обнимает за талию и прижимается к тебе еще сильнее. — О боже, — вздыхаешь ты. Даже через его пижамные штаны чувствуется, что он большой — большой и очень твердый. Забудьте о зомби-апокалипсисе, ты не уверена, что переживёшь эту ночь. Что хочет Намджун, то он и получает. Ты не стесняешься, когда он начинает тереться членом о твою промежность, и не обращаешь внимания на то, как громко стонешь. Ты пережила, когда почти все в этом доме либо трахались, либо дрочили, и можешь стерпеть немного подколов, зная, что получишь удовольствие. Какой смысл в скромности, если все равно все умрут? Так что ты просто продолжаешь бормотать, слова слетают с твоих губ раньше, чем ты успеваешь их обдумать, а ты извиваешься и стонешь. — Я знаю, детка, — говорит Намджун, лаская тебя руками и губами. — Продолжай, — настаивает он, обхватив твои бедра руками, чтобы ты двигалась так, как он хочет. — Бедро, — говоришь ты, едва выговаривая слова из-за того, как он двигается на тебе. — Я хочу потереться о твое бедро. Он стонет: — Черт, да, ладно. Намджун трахается так, будто наступил конец света. Ты кончаешь на его бедре, но ему этого мало. Он раздевает тебя догола и устраивается между твоих ног. Прижимается к тебе своим грешным ртом и снова доводит до оргазма. Спрашивает, когда ты в последний раз занималась сексом, и смеется над твоим ответом, а потом использует смазку, которую ты выделила, и свой рот, чтобы растянуть тебя на своих трех пальцах. Когда у тебя будет две рабочие руки, ты испортишь этому мужчине прическу. А может, и все остальное испортишь. Напряжение нарастает. То он медлителен и чувственен, наслаждается тем, что разбирает тебя на части, то и дело доводит тебя до предела, чтобы тут же отступить, то вдруг становится неистовым. Он не может заставить тебя кончить, не может стянуть с себя шорты, не может достаточно быстро спустить трусы с этих мощных бедер. — Покатаешься на мне? — спрашивает он, явно помня о твоем единственном правиле: сначала спросить, потом делать. Но некоторые вещи не требуют уточнений, например, когда Хоби спрашивает, не хочешь ли ты съесть кексик с марихуаной и посмотреть фильм «Spice Girls», а заодно сесть на огромный член Намджуна. Ты фыркаешь, уже наполовину оказавшись у него на коленях. — Что за дурацкий вопрос, бро? Когда ты опускаешься на него, то понимаешь, почему он смеялся, когда ты сказала, что давно не занималась сексом, и почему он немного зазнался. Трех пальцев явно было недостаточно, но это растяжение, это невероятное ощущение наполненности — восхитительно. — Я хотел… а, черт… хотел предложить тебе не называть меня бро, но, кажется, мне все равно, когда в тебе так чертовски хорошо. — Да? — глупо спрашиваешь ты. Обычно ты лучше умеешь говорить непристойности, но что тут поделаешь, когда все твои мысли заняты тем, чтобы объездить лучший член в твоей жизни. — Расскажи мне. Намджун стонет и хватает тебя за бедра, чтобы снова начать двигаться. Взад-вперед в размеренном, мучительном ритме. — Детка, — скулит он. — Это как с той игрушкой, которая извивается в воде… Ладно, очевидно, что сейчас вы оба не в лучшей форме. И вот как это происходит. Ты опираешься на грудь Намджуна, впиваясь ногтями здоровой руки в его грудную мышцу, а сломанную руку он держит в своей. Время, кажется, тянется бесконечно и вдруг резко останавливается. Ты слишком чувствительна, тебе немного больно и очень хочется спать, так что, скорее всего, ты больше не кончишь, но ты на грани, наблюдая за тем, как Намджун приближается к оргазму. Он запрокидывает голову, выставляя напоказ шею, и открывает рот. Тебе хочется засунуть в него пальцы, и ты это делаешь, скользнув костяшками между губ. Он кончает сразу же. Вам обоим становится легче, и Намджун целует тебя, шепча слова благодарности между поцелуями. Он говорит, какая ты хорошая, красивая, что он рад, что ты сломала ему нос. Потом он понимает, какую глупость сморозил, и замолкает, глядя на тебя смущенно и нежно. Он такой милый, что на этот раз ты целуешь его первой. А потом отстраняешься и видишь, что все его лицо в крови, которая хлещет из носа, который он так рад, что ты сломала. Не успеваешь ты моргнуть, как он вскакивает с кровати и бежит в ванную. *** — Так нельзя! Мы же родственные души! Чимин только ухмыляется и всё равно ставит Разбойника на шестиугольник Тэхёна, наблюдая с почти пугающим удовольствием, как тот с трагическим вздохом сбрасывает половину карт. — Сам виноват, что построил там город, — невозмутимо говорит он. — Теперь я заберу твою руду. Ты с трудом удерживаешься от смеха. Честно говоря, ты никак не ожидала, что самопровозглашённая королевская чета окажется на грани раскола уже через двадцать минут после начала партии в Catan, но, с другой стороны, сейчас вы все заперты в укреплённом доме посреди пустоты, и любая искусственно созданная драма воспринимается почти как подарок судьбы. Особенно когда ты сидишь, прислонившись плечом к Намджуну, и чувствуешь его тепло через ткань футболки. — Я же говорила, что он тебя предаст, Тэ, — поддразниваешь ты. Тэхён одаривает тебя самым выразительным средним пальцем из возможных. — Мужчинам-Весам доверять нельзя! — А как же Девам?! — доносится крик из кухни. Чонгук, судя по голосу, уже на том уровне опьянения, когда философия звучит как обвинение. Юнги, разумеется, подлил ему текилы и бренди «в исследовательских целях» — чтобы проверить, можно ли спровоцировать на драку с Намджуном. Сокджин смеётся так сильно, что выглядит человеком, готовым погибнуть не от зомби, а от собственного чувства юмора. Да, думаешь ты, прижимаясь плечом к Намджуну чуть сильнее, всё будет хорошо.