Ты хуже всех

Ты ненавидела Кристофера Бана всем своим существом — яростно, последовательно, почти с упрямой преданностью этому чувству, которое со временем стало частью тебя самой. С того самого дня, когда ты впервые увидела его в коридоре старшей школы, он превратился в занозу под кожей — в самодовольную, до невозможности талантливую занозу, от которой невозможно избавиться. Казалось, он получал почти извращённое удовольствие, отравляя тебе жизнь, и делал это с такой лёгкостью, будто всё происходящее было лишь забавной игрой. Он был хорош во всём — и это бесило особенно сильно. Капитан команды по дебатам, композитор-самоучка, гордость преподавателей, ученик, о котором говорили с восторженным восхищением. Один из тех редких людей, кому будто бы всё давалось без усилий. Но если бы дело ограничивалось одними достижениями, ты, возможно, сумела бы относиться к нему равнодушно. Проблема заключалась в том, что он неизменно находил способ дать тебе понять, насколько он превосходен. Каждый раз, когда ты входила в класс, он уже сидел там — развалившись на своём месте с видом хозяина положения, с ленивой ухмылкой, будто весь мир существовал исключительно для его развлечения. Его голос, мягкий и насмешливый, скользил по твоей коже, заставляя кровь закипать. Ты прожигала его взглядом, бормоча себе под нос проклятия и мысленно желая ему хотя бы раз споткнуться на лестнице, а он лишь смеялся — так легко, будто твоя ненависть его вовсе не задевала, а, напротив, искренне забавляла. Хуже всего было то, что остальные его обожали. Для всего мира Кристофер был воплощением обаяния: надёжный, вежливый, золотой мальчик с золотым сердцем. Учителя смягчались, стоило ему заговорить, словно одно его присутствие способно было растопить даже самую строгую суровость. Девушки вздыхали, когда он проходил мимо, перешёптывались и хихикали, прикрывая улыбки ладонями, стоило ему одарить их своей ямочкой на щеке. И, что особенно несправедливо, он был дерзко красив. Чёткая линия подбородка, тёмные кудри, ложащиеся почти идеально небрежно, непринуждённая уверенность в походке — всё в нём выглядело слишком правильным, слишком притягательным, до отвратительного безупречным. Мир, похоже, был с этим полностью согласен, потому что никто, кроме тебя, не видел в нём угрозы. Но ты видела. Пока другие попадались на крючок его лёгкого обаяния, ты замечала, как озорно вспыхивали его глаза, когда он намеренно задевал твою руку на экзамене, тянувшись за ручкой и заставляя тебя путать ответы. Ты замечала, как он занимал твоё любимое место в библиотеке просто ради того, чтобы понаблюдать, как ты злишься. Как наклонялся слишком близко, шепча саркастическое замечание тебе на ухо, позволяя своему дыханию коснуться твоей кожи лишь затем, чтобы увидеть, как ты невольно вздрагиваешь. Он был угрозой — дьяволом в человеческом обличье, завернутым в золотистый блеск улыбок и льстивых слов. Ему нравилось выводить тебя из равновесия, и самое унизительное заключалось в том, что у него это получалось безупречно. Ты до сих пор помнила тот случай в коридоре, когда он «случайно» выбил у тебя книги из рук. Он опустился рядом с тобой, не спеша собирая их, его пальцы едва касались твоих, и в этом прикосновении было куда больше намеренности, чем в его притворной неуклюжести. — Ой, — произнёс он тогда с наигранной невинностью. — Какой же я неловкий. Или то, как он неизменно вызывался быть твоим партнёром в групповых проектах, прекрасно зная, что от одной этой мысли у тебя начинает дёргаться глаз. — Расслабься, — лениво бормотал он, откидываясь на спинку стула с этой сводящей с ума ухмылкой. — Я не кусаюсь… если только ты сама этого не захочешь. Девушки за соседним столиком смотрели на тебя с завистью и шептали, как же тебе повезло. Повезло. Ты скорее проглотила бы стекло. А потом появились слухи. Шёпот сопровождал его повсюду: о поцелуях на вечеринке в прошлые выходные, о девушке, вышедшей из его машины на рассвете, о том, насколько умело он обращается с руками — и не только с ними. Ты закатывала глаза всякий раз, когда слышала подобное, делая вид, будто тебе совершенно безразлично. И ты убеждала себя, что это правда. Даже когда он прижимал тебя к шкафчикам, упираясь ладонью над твоей головой, и его одеколон — тёплый, терпкий, почти опьяняющий — заполнял всё пространство между вами. — Знаешь, — произносил он тихо, дразняще, — для человека, который утверждает, что ненавидит меня, ты уделяешь мне слишком много внимания. Ты отталкивала его, чувствуя, как лицо предательски горит, а пульс выдаёт тебя своей бешеной скоростью. — Я обращаю на тебя внимание только потому, что ты вечно путаешься под ногами, как неприятный запах, — огрызалась ты, стараясь не замечать, как дрожит голос. Он смеялся — низко, насыщенно, так, будто понимал тебя лучше, чем ты хотела бы признать. Лето пролетело в беспокойной дымке: солнечные дни, тревожные разговоры о будущем, ощущение, будто над головой сгущаются грозовые тучи. Когда ты наконец поступила в колледж, школа осталась позади вместе с удушающей привычностью общих классов и раздражающей ухмылкой Кристофера. Ты чувствовала себя свободной — блаженно, почти торжествующе свободной. До сегодняшнего вечера. Потому что, разумеется, у Вселенной было извращённое чувство юмора. К тому моменту, когда ты приехала на вечеринку, дом за пределами кампуса уже содрогался от басов, а пол вибрировал под ногами. Друзья затащили тебя сюда под предлогом «надо влиться в коллектив», хотя ты прекрасно понимала, что это всего лишь способ напиться дешёвого пива и притвориться, будто будущее не пугает до дрожи. Ты должна была догадаться, что он окажется здесь. Вас обоих тянуло к музыкальному продюсированию, и этот колледж считался лучшим. Ты заметила его в переполненной гостиной — он стоял, прислонившись к кухонной стойке, с красным пластиковым стаканчиком в пальцах, словно и здесь чувствовал себя хозяином положения. Он выглядел иначе, и ты не сразу смогла понять, в чём именно перемена: возможно, волосы стали чуть длиннее, завиваясь на затылке, возможно, плечи шире, а рубашка сидела слишком хорошо, чтобы быть случайностью. И в тот момент, когда ты поймала себя на том, что разглядываешь его слишком внимательно, он повернулся, словно почувствовал твой взгляд. Ваши глаза встретились, и шум вечеринки на короткое мгновение отступил, будто растворился в глухом гуле. А затем он усмехнулся — той самой улыбкой, что преследовала тебя в школьных кошмарах, улыбкой, в которой читалось: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Внутри неприятно сжалось, и ты первой отвела взгляд, резко повернувшись к друзьям. — Мы уходим, — объявила ты, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но они уже смеялись, глядя куда-то за твою спину. На него. И по их выражениям ты поняла, что он направляется прямо к тебе. Его голос стал глубже, чем ты помнила, мягким и тёплым, словно мёд, стекающий по шероховатой поверхности камня, и в этом контрасте было что-то тревожно притягательное. Ты неохотно обернулась и обнаружила, что он стоит слишком близко, почти нарушая личное пространство, а эта проклятая ухмылка по-прежнему играет на его губах так, будто годы разлуки ничего не изменили. — Кристофер, — произнесла ты ровно, без намёка на эмоции. Он тихо рассмеялся и покачал головой. — Меня больше никто так не называет. Теперь я просто Чан. Ты вопросительно изогнула бровь, позволяя взгляду скользнуть по нему с показным скепсисом. — Значит, решил провести ребрендинг? Пытаешься дистанцироваться от того невыносимого придурка, которым был в старшей школе? Уголок его губ дрогнул, но в глазах мелькнуло что-то более внимательное. — Что-то вроде того, — ответил он и сделал глоток из стакана, не отрывая от тебя взгляда. — Хотя, если честно, я мог бы сказать то же самое о тебе. Не думал, что ты из тех, кто появится на подобных вечеринках. — Я и не из тех, — сухо отозвалась ты. — Меня сюда буквально затащили против моей воли. — Конечно, — протянул он с лёгкой насмешкой и наклонился чуть ближе, так что ты уловила едва заметный аромат его одеколона — древесный, тёплый, напоминающий кедр, прогретый солнцем. — Забавно, что с тобой это происходит постоянно. Ты нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. — И что это должно означать? Он пожал плечами с показной невинностью. — Лишь то, что ты всё время оказываешься в моей орбите. Даже в колледже — серьёзно? Такое ощущение, будто судьба настойчиво пытается тебе что-то сказать. — Да, наверное, я просто проклята, — пробормотала ты, закатывая глаза. Он рассмеялся — громко, искренне, и тебя раздражало, что от этого смеха по спине пробежала предательская дрожь. Вокруг вас всё ещё кипела вечеринка: девушки перешёптывались, украдкой поглядывая в вашу сторону, парни кивали ему с уважением, словно он был здесь не просто гостем, а неким негласным центром притяжения. Всё это выглядело до отвращения привычно. — Так что, — продолжил он, чуть склонив голову, — ты собираешься остаться или снова сбежишь? Ты вскинула подбородок. — Я никогда от тебя не убегала. — Разумеется, — ответил он с усмешкой, в которой было слишком много уверенности. — Но если ты всё же остаёшься, позволь хотя бы угостить тебя напитком. Ради старых времён. В этот момент тебе захотелось задушить его собственными руками. И заодно своих друзей. Особенно их — потому что они уже переглядывались с одинаково глупыми ухмылками и практически вытолкнули тебя ближе к Чану, изображая чрезмерную невинность. — Ой, Дина, мы тут вспомнили, что хотели посмотреть задний двор… Да, точно! Вы пообщайтесь! Ты бросила на них взгляд, которым можно было прожечь металл, но они уже растворились в толпе, оставив тебя наедине с ним. Улыбка Чана стала шире, тёмные глаза блеснули в тусклом свете гирлянд. — Похоже, тебе придётся довольствоваться моей компанией, — произнёс он, неторопливо отпивая из стакана. — К сожалению, — отозвалась ты, скрестив руки на груди. — Вижу, ты по-прежнему очаровательна, — заметил он с лёгкой усмешкой. — А ты по-прежнему невыносим. — Ах, значит, ты всё ещё помнишь обо мне, — ответил он, театрально приложив руку к груди. — Я тронут. Ты закатила глаза так сильно, что почти почувствовала боль в висках. — Чего ты хочешь, Кристофер? — Просто поговорить, — он пожал плечами и облокотился на стойку. — Это преступление? — С тобой — вполне возможно. Он снова рассмеялся, и тебя раздражало, насколько этот смех знаком твоему телу: как учащается пульс, как кожа покрывается мурашками от одного только осознания его близости. — Пойдём, — кивнул он в сторону коридора. — Здесь слишком шумно. Найдём место потише. — Ни за что, — отрезала ты. — Боишься? Твоя спина напряглась. — Тебя? Не смеши. — Тогда докажи. Будь он проклят с его вечными вызовами, самоуверенной улыбкой и этим пугающе точным умением нажимать на нужные кнопки. — Ладно, — резко согласилась ты и шагнула мимо него. — Но если ты попробуешь что-нибудь лишнее, я найду первую попавшуюся палку и использую её по назначению. — Принято, — отозвался он, и в его улыбке сквозило что-то откровенно греховное. — Хотя должен заметить, что насилие — не самый удачный способ начать новую главу. — С тобой других способов не существует. В коридоре было темнее, шум вечеринки постепенно превращался в глухой, отдалённый гул, когда вы вошли в пустую боковую комнату — вероятно, чей-то импровизированный кабинет, заваленный учебниками и пустыми чашками. Ты остановилась у окна, скрестив руки и внутренне готовясь к словесной битве. Чан тихо закрыл за собой дверь и прислонился к ней, разглядывая тебя тем самым взглядом, который всегда действовал на нервы. — Итак, — произнёс он, чуть склонив голову. — Мы в колледже. — Удивительно наблюдательно, — сухо ответила ты. — Вижу, твой язык всё такой же острый. — А у тебя всё такое же лицо, что хочется ударить. Он рассмеялся и покачал головой. — Боже, как же я по этому скучал. У тебя на мгновение перехватило дыхание. — По чему именно? — По этому, — он неопределённо повёл рукой между вами. — Ты смотришь на меня так, будто я лично виноват в каждом дождливом выходном, а я наслаждаюсь каждой секундой. — Ты заблуждаешься. — Возможно, — тихо согласился он, оттолкнувшись от двери и сделав шаг ближе. — Или, может быть, мне просто нравится тебя провоцировать. — Поздравляю, ты садист. — Только когда дело касается тебя. Слова повисли в воздухе — плотные, тяжёлые, многозначительные, — и впервые за вечер у тебя не нашлось мгновенного ответа. Потому что, если быть честной с собой, ты тоже замечала это. Эти подколки, это постоянное напряжение, то, как кровь начинала быстрее бежать по венам, когда он смотрел на тебя так, будто ты — загадка, которую он намерен разгадать любой ценой. И именно эта мысль пугала сильнее всего. Чан сделал ещё один шаг, его голос понизился до почти интимного шёпота. — Признай, Дина. Ты ненавидишь меня не так сильно, как пытаешься показать. Ты тяжело сглотнула, ощущая, как предательски учащается дыхание. — Я ненавижу тебя даже сильнее, чем ты думаешь. — Лгунья, — мягко произнёс он. Он оказался достаточно близко, чтобы ты могла разглядеть золотистые искорки в его тёмных глазах и почувствовать исходящее от него тепло. Сердце колотилось так громко, что казалось, его можно услышать, а тело выдавало тебя с каждым неровным вдохом. И в следующее мгновение… Дверь распахнулась с такой силой, что ты невольно вздрогнула, а створка с глухим ударом врезалась в стену. На пороге стоял парень с круглыми, почти хомячьими щеками; лицо его пылало от алкоголя, глаза были комично распахнуты, и взгляд метался между тобой и Чаном с выражением запоздалого озарения. — Чёрт… — пробормотал он, поспешно отступая на шаг. — Извини, чувак, я не… я не знал, что ты… э-э… занят. Он многозначительно поиграл бровями, и тебе захотелось провалиться сквозь пол. Чан не отстранился от тебя ни на сантиметр, но его ухмылка стала шире, когда он лениво повернул голову к незваному гостю. — Джисон, — протянул он с нескрываемым весельем, — ты прерываешь нечто исключительно важное. — Ничего ты не прерываешь, — резко возразила ты и толкнула Чана в грудь, добиваясь необходимой дистанции. Под ладонями отчётливо ощущалось напряжение мышц, и тебя злило уже одно то, что ты это заметила. Джисон расплылся в широкой улыбке и чуть покачнулся на месте. — Чувак, мы собираемся делать шоты на кухне, ты обязан пойти с нами. И… — он торжественно указал на тебя, — тебе тоже стоит присоединиться, загадочная сердитая девчонка. Ты моргнула, не сразу находя слова. — Прости, что? Улыбка Чана стала почти зловещей. — О, это идеально, — произнёс он, отталкиваясь от стены и разминая плечи так, будто готовился к спортивному состязанию. — Дина только что рассказывала мне, как сильно она ненавидит веселье. Разве не так? — Я ненавижу тебя, — холодно уточнила ты, скрестив руки на груди. — Разница несущественная. Джисон хлопнул в ладоши с таким энтузиазмом, что едва не потерял равновесие. — Тогда решено! Вы оба участвуете. И… — он грозно покачал пальцем между вами, — вы соревнуетесь. Победитель получает… э-э… Он нахмурился, явно не в силах придумать приз. — Право на триумф, — плавно предложил Чан, не отрывая от тебя взгляда. — А проигравшая должна будет признать, что была неправа. В чём — решу я. Ты прищурилась. — В чём именно? — В чём захочу. — Даже не надейся. — Снова боишься? Ты прекрасно видела ловушку и понимала, что он именно этого и добивается, но блеск в его глазах был слишком вызывающим, чтобы отступить. К тому же Джисон уже начал скандировать «Бой! Бой! Бой!» с пьяной страстью заводилы, подогревая толпу. — Хорошо, — отрезала ты. — Но когда я выиграю, ты публично признаешь, что был невыносимым мерзавцем с первого дня нашего знакомства. Чан запрокинул голову и рассмеялся, и в этом смехе было столько уверенности, словно исход уже давно решён в его пользу. — Договорились, — сказал он и протянул руку. — Закрепим? Ты колебалась лишь мгновение, прежде чем вложить ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг твоих чуть крепче, чем требовалось, задержались дольше, чем следовало, а большой палец едва ощутимо скользнул по костяшкам, отчего внутри всё неприятно перевернулось. — О, это будет великолепно! — захихикал Джисон и, спотыкаясь, направился обратно на кухню. Чан шагнул следом, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось твоего уха. — Просто чтобы ты знала, — тихо произнёс он, — я никогда не проигрываю. Ты оттолкнула его, но сердце уже колотилось слишком быстро, а кожа там, где он тебя коснулся, словно запомнила это прикосновение. Кухня встретила вас настоящим хаосом: столешницы блестели от пролитых напитков, повсюду валялись пустые банки и бутылки, а вокруг островка собралась шумная компания, в центре которой уже красовались бутылка текилы и солонка. Когда вы вошли, раздался одобрительный гул, и ты невольно задумалась, в какой именно момент твоя жизнь свернула в сторону этого безумия. Джисон, пошатываясь, пробрался вперёд и с театральным размахом хлопнул ладонями по стойке. — Дамы и господа! — объявил он, едва справляясь с языком. — Сегодня вы станете свидетелями легендарного противостояния! Наш легендарный Бан Чан… — он так энергично замахал руками, что чуть не задел соседа локтем, — против… э-э… Он прищурился, глядя на тебя. — Дина, — процедила ты сквозь зубы. — Точно! Дина! Девушка, которая выглядит так, будто готова его убить! — Толпа взорвалась смехом и аплодисментами. — Победитель получает вечную славу, а проигравшый говорит вслух всё, что захочет победитель! Чан ухмыльнулся и закатал рукава, словно действительно чувствовал себя здесь как рыба в воде. — Можешь начать продумывать извинения, — тихо бросил он, наклоняясь ближе, чтобы слышала только ты. — Лучше побереги силы, — парировала ты. — Они тебе понадобятся, когда я оставлю тебя позади. Толпа одобрительно загудела, наслаждаясь напряжением между вами. Джисон, окончательно присвоивший себе роль рефери, выставил на стойку два ряда рюмок. — Шесть шотов. Кто быстрее и без последствий выпьет — тот и победил в раунде! Чан первым поднял рюмку, его глаза сверкнули. — За твоё здоровье. Ты ничего не ответила и опрокинула свою почти одновременно с ним. Текила обожгла горло, резкая и беспощадная, но ты даже не позволила себе поморщиться. Толпа скандировала, пока вы один за другим опустошали рюмки — вторая, третья, четвёртая. К пятой у тебя уже шумело в ушах, мир слегка плыл, но ты упрямо держала спину прямо. Чан, к твоему раздражению, выглядел почти невозмутимым, хотя его щёки заметно порозовели. Когда ты с глухим стуком поставила на стол шестую пустую рюмку одновременно с ним, кухня взорвалась восторженными криками. — Ничья! — торжественно провозгласил Джисон. — А это значит, что мы переходим ко второму раунду! Джисон, окончательно растворившись в роли ведущего, взобрался на кухонную стойку, полностью игнорируя возмущённые крики по поводу грязной обуви, и широко раскинул руки, будто собирался обнять весь этот хаос. — Во втором раунде наши участники будут делать бодишоты с нашими исключительно добровольными и абсолютно счастливыми ассистентами! — провозгласил он, театрально указывая в толпу. — Дина начнёт с единственного и неповторимого Ян Чонина. Выходи, герой! Вперёд шагнул высокий худощавый парень с острыми, почти лисьими чертами лица и открытой, немного смущённой улыбкой. Он неловко потёр затылок, словно до последнего надеялся, что всё это шутка. — Ну… ладно. Почему бы и нет? Ты едва успела осознать происходящее, как Джисон уже повернулся к противоположной стороне кухни. — А для Чана — никто иной, как его лучшая подруга, легендарная Лиза! Из толпы неспешно вышла эффектная девушка с гладкими чёрными волосами и уверенной, чуть хищной улыбкой. Она помахала окружающим так, словно находилась на сцене, а не на залитой текилой кухне. Чан ответил ей взглядом, в котором читалось слишком много общего прошлого, слишком много невысказанных шуток, и в животе у тебя неприятно сжалось. Чонин тем временем забрался на стол и улёгся на него, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя нервный блеск в глазах выдавал его с головой. — Пожалуйста, не убивай меня, я просто оказался не в том месте и не в то время, — пробормотал он, когда ты подошла ближе. — Ничего не обещаю, — отозвалась ты, и в голосе твоём прозвучало больше иронии, чем угрозы. Кто-то посыпал его ключицу солью, другой аккуратно налил рюмку текилы во впадинку пупка, а дольку лайма вложили ему в пальцы, как финальный реквизит тщательно продуманного спектакля. Ты глубоко вдохнула, собираясь с духом. Всё это — лишь игра, короткий эпизод, который скоро закончится. Наклонившись, ты быстро слизнула соль с его кожи; Чонин нервно хихикнул, отчего уголки твоих губ едва заметно дрогнули. Затем ты склонилась ниже, аккуратно выпила текилу, стараясь не касаться его языком, несмотря на восторженные крики толпы, жадной до сенсаций. В завершение ты взяла лайм из его пальцев, откусила и резко поморщилась от кислоты, позволив себе только короткий выдох. — Чисто, технично, без лишней драмы! — объявил Джисон с видом строгого судьи. Чонин показал тебе большой палец, когда ты отступила. — Уважаю. И вот настала очередь Чана. Он, разумеется, не собирался упускать шанс превратить этот раунд в шоу. Лиза с лёгкостью откинулась на стол, словно подобные сцены были для неё привычнее будничного завтрака. Её улыбка становилась всё шире по мере того, как Чан медленно закатывал рукава, демонстративно разминая плечи и бросая в толпу игривые взгляды. Когда соль и текила оказались на своих местах, он начал не с действия, а с паузы — той самой, которая заставляет зрителей задержать дыхание. Вместо того чтобы быстро слизнуть соль, он медленно провёл языком по её шее, растягивая момент до предела; в ответ раздались одновременно восторженные возгласы и притворно шокированные вскрики. Лиза лишь рассмеялась, очевидно давно привыкшая к его театральности. Затем он нарочито пожал плечами, похрустел пальцами, будто готовился к решающему прыжку, и только после этого склонился к её животу. Текилу он выпил залпом, но сделал это так, чтобы всё выглядело дерзко и немного небрежно; одна капля скользнула по его подбородку, и он позволил ей остаться там долю секунды дольше, чем следовало, прежде чем отстраниться. Лиза, не смутившись ни на мгновение, зажала дольку лайма между зубами и приподняла бровь в молчаливом вызове. Он даже не попытался забрать его руками. Чан наклонился и забрал лайм прямо из её рта, их губы едва соприкоснулись, и только после этого он выпрямился, хрустя лаймом с самодовольной усмешкой. Кухня взорвалась. Кто-то кричал от восторга, кто-то в шутливом возмущении, кто-то требовал повторения, и в этом шуме ты отчётливо осознала, что готова его придушить. Чан вытер губы тыльной стороной ладони, оглядел устроенный им хаос и перевёл взгляд на тебя — в нём читалось безмолвное: «Попробуй превзойти это». — Думаю, исход раунда очевиден! — прокричал Джисон, едва не сорвав голос. Ты сжала кулаки. — Дешёвая показуха, — холодно произнесла ты. — В любви и бодишотах, — невозмутимо ответил он, — все средства хороши. Лиза спрыгнула со стола и, смеясь, хлопнула его по плечу. — Ты невозможно драматичен. — И тебе это нравится, — легко отозвался он. Ты скрипнула зубами. — Финальный раунд, — произнесла ты с такой ледяной решимостью, что даже ближайшие зрители притихли. — Прямо сейчас. В глазах Чана вспыхнул азарт. Джисон, уже окончательно утративший связь с реальностью и обретший титул самого безрассудного ведущего вечера, снова вскочил на стол, чуть не обрушив пирамиду из пластиковых стаканчиков. — Итак, звери, слушайте внимательно! — заорал он, и толпа ответила ревом. — Чтобы всё было честно и у Дины оставался шанс, в финальном раунде… наши соперники будут делать бодишоты друг с другом! Комната взорвалась. Кто-то свистнул, кто-то начал скандировать, кто-то едва не пролил напиток от восторга. У тебя болезненно сжалось в груди. Ни за что! Ты резко повернулась к Джисону. — Нет. Придумай что-нибудь другое. Но Чан уже скрестил руки на груди, и его ухмылка была такой самоуверенной, словно он заранее предвкушал исход. — Что случилось? — лениво протянул он. — Боишься признать, что тебе страшно? — Я не боюсь. Он сделал шаг ближе, и его голос понизился, становясь почти шёпотом, предназначенным только для тебя: — Тогда докажи это. Если, конечно, ты не боишься, что тебе слишком понравится. У тебя сжались челюсти так сильно, что заныли виски. Джисон, уловив перемену в воздухе, довольно потер ладони. — Чан первый! Дина — на стол. Немедленно! Пьяная, разгорячённая толпа подхватила твоё имя, и этот гул накрыл тебя с головой. Ты готова была их всех придушить. Но отступать не собиралась. С таким взглядом, которым можно было бы прожечь металл, ты вскочила на стол и напряжённо откинулась назад, чувствуя, как под ладонями скользит липкая поверхность. Джисон щедро рассыпал соль по твоей ключице, а кто-то — судя по ехидному смешку, Феликс, предатель — приподнял край твоей майки и налил текилу в углубление пупка. Холодная жидкость коснулась кожи, заставив тебя едва заметно вздрогнуть. Дольку лайма ты зажала между зубами, упрямо уставившись в потолок и отказываясь искать взгляд Чана. Он, разумеется, не торопился. Он потянул шею, словно перед разминкой, медленно провёл ладонью по затылку и только потом сделал шаг вперёд, не сводя с тебя глаз. Шум постепенно стих, воздух в кухне будто сгустился от предвкушение. А затем он встал между твоими коленями. Дыхание перехватило само собой. Его ладони легли на твои бёдра — тяжёлые, тёплые, уверенные, — и большие пальцы едва заметно скользнули по внутренней стороне, отчего сердце гулко ударило о рёбра. Он наклонился ближе, и ты ощутила на коже его дыхание, терпкий запах текилы, знакомый пряный аромат одеколона. — Лежи спокойно, — тихо произнёс он. Его губы коснулись твоей шеи. Не спешно, не вскользь — он медленно провёл языком по соли, словно смаковал каждое движение, а прикосновение губ было почти поцелуем. Твои пальцы вцепились в край стола, тело напряглось до предела. Толпа взревела, но этот звук казался далёким, утонувшим в шуме крови в ушах. Он не отстранился. Дыхание обжигало кожу, когда он спускался ниже — к ключице, ещё ниже, пока его губы не замерли над текилой, блестящей в углублении твоего живота. Живот непроизвольно сжался. Его язык коснулся кожи, медленно собирая алкоголь, и ты прикусила лайм сильнее, ощущая резкую кислинку, которая ничуть не помогала унять жар, расползающийся по телу. Когда он выпрямился, его взгляд был темнее, глубже, губы — влажными. Он задержался в нескольких сантиметрах от твоего лица и наклонился снова, чтобы зубами зацепить лайм; его губы едва коснулись твоих, и на мгновение мир сузился до вкуса соли, цитруса и опасной кривой его улыбки. — Твоя очередь, — хрипло произнёс он. Ты горела. Вокруг всё ещё шумела толпа, но их голоса слились в бессвязный фон. Ты чувствовала только его взгляд — внимательный, слишком осознанный, будто он точно знал, что делает с тобой, и наслаждался этим. Кожа покалывала там, где были его губы. Нет. Достаточно. Ты спрыгнула со стола, не обращая внимания на лёгкую неустойчивость в ногах. — Меняемся, — резко бросила ты. Улыбка Чана стала шире, но он подчинился, легко запрыгнув на стол и откинувшись назад с видом человека, которому принадлежит всё происходящее. Его руки упёрлись в поверхность за спиной, мышцы под рубашкой напряглись. Джисон посыпал солью его шею, кто-то плеснул текилу в ямочку на животе. Лайм Чан зажал между зубами, глядя на тебя так, словно бросал вызов. Ты шагнула вперёд, чувствуя, как пульс грохочет в висках. Ты могла это сделать. Ты должна была это сделать. Склонившись, ты быстро провела языком по соли на его шее, стараясь не обращать внимания на то, как он чуть глубже вдохнул. Затем наклонилась ниже; волосы упали вперёд, щекоча его кожу. Его пресс напрягся под твоим дыханием, но ты не позволила себе замедлиться — прижала губы к его коже и забрала текилу, терпкий вкус обжёг язык. Крики вокруг стали глухими. Оставался лайм. Ты выпрямилась, и ваши лица оказались в опасной близости. Его глаза потемнели, губы были приоткрыты, долька всё ещё зажата между зубами. И внезапно ты поняла, что не сможешь. Грудь сжало, пальцы по бокам стиснулись в кулаки. Это было слишком — слишком много его, слишком много этого напряжения. Он был невыносим. Ты резко отстранилась, покачав головой. — С меня хватит. Толпа разочарованно застонала, но тебе было всё равно. Ты развернулась и пробилась сквозь плотную стену тел, не обращая внимания на торжественное «И победитель — Чан!» и взрыв аплодисментов. Ты не остановилась, пока не оказалась в пустом кабинете; дверь захлопнулась за тобой с глухим звуком. — Чёрт возьми… — прошипела ты, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Чёрт возьми, его дурацкая ухмылка. Чёрт возьми, его губы. Чёрт возьми, этот взгляд, будто он видел тебя насквозь — будто знал, как сильно всё это действует на тебя, и смаковал каждую секунду. Ты резко выдохнула, запрокинув голову. Ты его ненавидела. Ненавидела то, как позволяешь ему влиять на себя. И больше всего тебя бесило, что где-то глубоко внутри всё ещё теплилось предательское ощущение его губ на коже. Его губ на твоих. Дверь за спиной тихо скрипнула. Тебе не нужно было оборачиваться. — Уходи, Крис. — Заставь меня, — отозвался он негромко, с едва уловимой усмешкой. Когда ты повернулась к нему, комната слегка качнулась, напоминая о выпитой текиле. В голове шумело, конечности налились тяжестью, а вид Чана, прислонившегося к косяку с всё той же раздражающей полуулыбкой, только подливал масла в огонь. — Это всё твоя вина! — прошипела ты, обвиняюще ткнув в него пальцем. Он оттолкнулся от двери и шагнул внутрь; в тусклом свете его глаза казались почти золотистыми, а лёгкий румянец на щеках выдавал, что он тоже не так уж невозмутим. — Моя вина? — протянул он. — Насколько я помню, это ты эффектно сбежала, как героиня плохой романтической комедии. — Я ушла, потому что ты… — ты беспомощно взмахнула руками, пытаясь подобрать слова. — Потому что ты со своим… со всем этим своим! — выдохнула ты, злясь на то, что не можешь сформулировать мысль и что он, кажется, прекрасно понимает, о чём именно идёт речь. Он медленно и многозначительно улыбнулся, будто наслаждаясь каждым мгновением. — Моё всё, да? — сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая провокация. — Заткнись, — пробормотала ты, прижимая ладони к горячему лицу и застонала, чувствуя, как жар расползается по щекам. — Боже, как я тебя ненавижу. — Ты всё время это повторяешь, — задумчиво произнёс он, делая ещё один шаг ближе. Запах текилы смешался с пряным ароматом его одеколона, и голова кружилась совсем не из-за алкоголя. — Но ты ещё ни разу не заставила меня уйти. — Потому что я пьяна, — пробормотала ты, опуская руки и сверля его взглядом. — И ты меня раздражаешь. Он сократил расстояние между вами ещё сильнее, так что тебе пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. — И всё же, — прошептал он, — вот мы здесь. Дыхание перехватило. Воздух вокруг был напряжён, пропитан чем-то необъяснимым, чем-то, что накапливалось годами: каждым спором, каждым взглядом, каждым случайным прикосновением. Улыбка Чана слегка смягчилась, его глаза задержались на твоих. — Признай, — тихо сказал он, — ты ненавидишь меня и наполовину не так сильно, как притворяешься. Ты тяжело сглотнула, пульс грохотал в ушах, сердце будто вырывалось из груди. Мир снова перевернулся, но на этот раз дело было не только в алкоголе. Ты резко наклонилась вперёд, ухватившись руками за его грудь. Чан без труда подхватил тебя, обняв за талию, чтобы удержать равновесие. — Ух ты, — усмехнулся он, его дыхание обжигало висок. — Может, нам стоит принести тебе воды? — Нет, — проворчала ты, прижимаясь лбом к его плечу. — Мне не нужна твоя помощь. Его грудь дрожала от смеха. — Меня это не удивляет, — сказал он, покачивая головой. Ты фыркнула, но не отстранилась. Потому что, несмотря ни на что — несмотря на годы ссор, соперничества, гнева — это казалось правильным. Тепло его тела передавалось тебе, а ритмичное вздымание его груди под твоими ладонями гипнотизировало. Алкоголь бурлил в твоих венах, притупляя запреты ровно настолько, чтобы твои пальцы — предательские, любопытные — начали исследовать его тело. Сначала ты делала это едва заметно. Легонько касалась кончиками пальцев ткани его рубашки, проверяя, насколько она плотная. Затем, осмелев от того, как участилось его дыхание, ты опустила руки ниже, очерчивая рельеф его торса. Боже. Чан всегда был худощавым, но так близко к нему можно было разглядеть каждый рельефный мускул — жёсткие кубики пресса, напряжённые косые мышцы живота, то, как напрягалось его тело от твоих прикосновений. — Дина, — предупредил он хриплым голосом. — Что? — промычала ты, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него, не переставая блуждать пальцами по его телу. Его челюсть была крепко сжата, а тёмные глаза горели каким-то огнём, от которого у тебя внутри всё сжалось. — Ты играешь в опасную игру, — пробормотал он. Ты медленно и сосредоточенно моргнула, алкоголь затуманил твой разум. — В какую игру? Его руки крепче сжали твою талию, прижимая тебя к нему. От неожиданного прикосновения тебя бросило в дрожь, и ты затаила дыхание, почувствовав, как его возбуждение упирается тебе в бедро. Ой. Ухмылка Чана исчезла, уступив место чему-то гораздо более хищному. — Ты правда не понимаешь, что со мной делаешь, да? Твои губы приоткрылись, но ты не смогла произнести ни слова, потому что его большой палец внезапно коснулся чувствительной кожи под рёбрами. Его прикосновение было лёгким, как перышко, но от него по телу побежали мурашки. — Все эти годы, — прошептал он, наклонившись так, что его губы коснулись твоего уха, — ты сводила меня с ума. По твоей спине пробежала дрожь. — А теперь, — продолжил он, и его голос стал низким, как рык, — ты прикасаешься ко мне так, будто хочешь меня. Твои пальцы замерли. Потому что… Так ли это? Осознание ударило тебя, как удар под дых. Ссоры. Поддразнивания. То, как бешено колотилось твоё сердце каждый раз, когда он смотрел на тебя. Это никогда не было ненавистью. Это было вот чем… Это напряжение. Это желание. Эта потребность… Чан коснулся твоим носом своего, ваше дыхание смешалось. — Скажи, чтобы я остановился, — бросил он вызов. Ты этого не сделала. Вместо этого ты вцепилась руками в его рубашку и потянула на себя. Его губы обрушились на твои, жаркие и требовательные, и наконец… Наконец… Ты поняла. Мир сузился до жара его губ, грубого стона, который вибрировал у тебя во рту, и того, как его руки сжимали твои бедра, словно он изголодался по прикосновениям. Чан целовал тебя так, словно боролся — безжалостно, всепоглощающе, не оставляя места для отступления. Он прикусил твою нижнюю губу, потянув ровно настолько, чтобы ты ахнула, и воспользовался этим, углубив поцелуй с такой страстью, что у тебя мурашки побежали по коже. Ты едва успела сгруппироваться, как его руки скользнули под твои бедра и без усилий подняли тебя. Ты уперлась ногами в край стола, и он опустил тебя на столешницу, встав между твоих коленей и не прерывая поцелуя. Его пальцы запутались в твоих волосах, он запрокинул твою голову и медленно и страстно провел языком по губам, словно смакуя вкус текилы и тебя. Твои руки жадно блуждали по его телу — по твердым плоскостям груди, широким плечам, рельефным мышцам рук. Каждый сантиметр его тела был теплым, крепким, настоящим, и тебе этого было мало. Он прижался к тебе всем телом, пригвоздив тебя к столу, и его возбужденная плоть коснулась твоего бедра. Ты всхлипнула, и Чан проглотил этот звук, крепче сжав твои волосы. — Черт, — прорычал он тебе в губы. — Ты даже не представляешь, как давно я этого хотел. Он снова поцеловал тебя, на этот раз медленнее, его язык очертил контур твоих губ, а затем снова ворвался в рот, неторопливо и сводяще с ума. Одна его рука скользнула вниз по твоему боку, по изгибу талии, пока его пальцы не зацепились за край футболки. Его прикосновение обжигало обнаженную кожу, оставляя огненный след, пока он поднимался выше, проводя большим пальцем по нижней части груди. Ты ахнула, прервав поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, но Чан не дал тебе отстраниться. Он провел губами по твоей челюсти, шее, его зубы коснулись пульсирующей точки на шее, и от этого прикосновения мурашки побежали по коже. — Ты такая вкусная, — прошептал он, обжигая тебя своим горячим дыханием. — Я всегда знал, что так и будет. От этих слов по твоему телу пробежала дрожь, но прежде чем ты успела ответить, его губы снова прильнули к твоим, требовательные, жаждущие, поглощающие… Где-то на задворках твоего сознания мелькнула мысль о том, что вы в общественном месте, что сюда может кто-нибудь зайти, но она улетучилась, когда другая рука Чана скользнула вверх по твоему бедру, впиваясь пальцами в нежную кожу. — Крис… — выдохнула ты, прерывая поцелуй. Он не остановился, его губы переместились на шею, и он оставил засос на чувствительной коже прямо под ухом. — Скажи мне, чтобы я остановился, — повторил он хриплым от желания голосом. Ты запустила пальцы в его волосы и потянула достаточно сильно, чтобы он посмотрел на тебя. Его глаза были черны от желания, губы распухли от поцелуев, и от этого зрелища у тебя внутри все сжалось. — Не смей, — выдохнула ты. Не успела ты перевести дыхание, как губы Чана снова обрушились на твои, его поцелуй был страстным и неумолимым. Его руки — боже, его руки — были повсюду одновременно, исследуя твое тело с такой собственнической жадностью, что у тебя задрожали ноги. Одной ладонью он обхватил твою грудь через футболку, большим пальцем поглаживая сосок, пока тот не затвердел под тканью, и ты не застонала. Ты едва успела почувствовать прохладу на коже, как он одним быстрым движением стянул с тебя футболку через голову и отбросил её в сторону. Через несколько секунд его футболка последовала вслед за твоей, обнажив мускулистую грудь и живот — упругую золотистую кожу, натянутую на рельефные мышцы, — такое тело словно сошло с обложки журнала. У тебя перехватило дыхание. Ты уже чувствовала его присутствие, но видеть его таким — боже мой. Твои пальцы скользили по рельефным мышцам его пресса, твердым линиям груди, едва заметным шрамам и отметинам, разбросанным по торсу, словно созвездия. Чан наблюдал за тобой с мрачным весельем, его грудь вздымалась и опускалась все быстрее по мере того, как твои прикосновения становились все смелее, а ногти слегка царапали его кожу. — Нравится то, что ты видишь, малышка? Это прозвище — низкое, грубое, пропитанное грехом — пронзило тебя насквозь. Ты подняла взгляд и встретилась с ним глазами, приоткрыв губы, но не произнеся ни слова. Чан ухмыльнулся и провел пальцами вверх по твоему позвоночнику к застежке бюстгальтера. — Снимай, — приказал он, не оставляя места для возражений. От властности в его тоне по спине пробежала дрожь. Ты потянулась назад, пытаясь расстегнуть застежку, но пальцы, все еще дрожащие от алкоголя и адреналина, отказывались слушаться. Чан цокнул языком, его горячее дыхание обожгло твое ухо. — Дай я. С привычной легкостью он расстегнул твой бюстгальтер, позволив бретелям соскользнуть с плеч, и отбросил его в сторону. Его взгляд скользнул по твоей обнаженной груди, зрачки расширились так, что глаза стали почти черными. — Черт, — пробормотал он, проводя большим пальцем по соску и наблюдая, как он твердеет от его прикосновения. — Ты еще красивее, чем я себе представлял. Твое лицо вспыхнуло. — Ты… ты представлял меня? Он мрачно и зловеще рассмеялся. — Каждый чертов день. Не успела ты опомниться, как его губы оказались на твоей шее, зубы впились в пульсирующую жилку, а руки обхватили твою грудь, массируя, дразня, боготворя. Ты выгнулась навстречу его прикосновениям, запустив пальцы в его волосы, пока он ласкал языком сосок, пощипывая его так, что ты не смогла сдержать стон. Он наклонился, его губы, горячие и страстные, сомкнулись на другом соске, а язык начал медленно, мучительно кружить, отчего ты выгнулась дугой. Из горла вырвался резкий вздох, когда его зубы коснулись чувствительной точки — ровно настолько, чтобы вызвать жжение, ровно настолько, чтобы твои бедра сжались вокруг его бедер. — Ебать… — выдохнула ты, вцепившись пальцами в его волосы и не зная, оттолкнуть его или притянуть к себе. Он усмехнулся, и от этой вибрации у тебя внутри все сжалось. — К этому все идёт, — пробормотал он, с таким же греховным вниманием переключаясь на другую грудь. Его свободная рука скользнула по твоему животу, кончики пальцев коснулись пояса джинсов, дразня тебя. — Хотя, должен сказать… — еще один укус, еще один стон с твоей стороны. — ты на удивление податлива для той, кто так сильно меня ненавидит. Ты ненавидела эту ухмылку в его голосе. Ненавидела то, как от нее учащался твой пульс. — Я… — ты попыталась собраться с мыслями, но его пальцы расстегнули пуговицу на джинсах, и в голове помутилось. — Ты невыносим… — М-м, конечно, — он мучительно медленно расстегнул молнию, его горячее дыхание обжигало ключицу. — Но это ты лежишь передо мной на столе, так кто же здесь в выигрыше? Рука Чана одним плавным движением скользнула с твоей талии к горлу, его пальцы сжались так, что у тебя перехватило дыхание — не слишком сильно, чтобы не причинить боль, но достаточно крепко, чтобы ты знала, что он чувствует, как бьется твой пульс под его ладонью. — Посмотри на себя, — пробормотал он, и в его голосе слышалось веселье и что-то более мрачное. Он провел большим пальцем по твоей челюсти, запрокинул голову и наклонился, коснувшись губами мочки уха. — Столько борьбы, столько ненависти ко мне, и вот ты дрожишь от желания. Ты с трудом сглотнула, впившись ногтями в край стола, когда он раздвинул твои ноги коленом и устроился между ними. Дерево было прохладным, но ты вся горела, каждый сантиметр кожи остро реагировал на его присутствие — на его вес, на его тепло, на то, как его свободная рука скользит по твоему животу, а пальцы проникают под пояс твоих трусиков. Он застонал, почувствовав, насколько ты влажная, и его дыхание участилось у твоей шеи. — Черт, Дина, — прорычал он, медленно и размеренно проводя пальцами по твоей скользкой промежности. — Ты вся мокрая. Неужели ты все это время хотела именно этого? Да? Ты закусила губу, чтобы сдержать стон, пока он ласкал клитор легкими, дразнящими прикосновениями. — Ответь мне, — потребовал он, слегка усилив хватку на твоем горле. — Я… — твой голос дрогнул, и ты невольно выгнулась навстречу его прикосновениям. — Черт бы тебя побрал… Чан тихо и мрачно рассмеялся, его пальцы скользнули ниже, коснулись тебя, а затем отпрянули, лишая тебя желанного трения. — Нет, милая, — прошептал он, касаясь губами твоих губ. — Ты сама себя погубила, как только позволила мне прикоснуться к тебе. Его пальцы снова скользнули вверх и начали медленно, мучительно поглаживать клитор, пока он наблюдал за тем, как ты сходишь с ума от желания. — Посмотри на себя, — задумчиво произнёс он, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Спорим, ты кончишь прямо сейчас, да? От одних моих пальцев, от того, что я с тобой разговариваю. После всего, что ты мне наговорила. Ты застонала, твои бёдра дрожали, тело напряглось так, что ты едва могла думать… А потом он остановился. Ты протестующе вскрикнула и подалась вперёд, пытаясь дотянуться до него. Чан ухмыльнулся и наклонился так, что его губы коснулись твоих. — Умоляй, — прошептал он. — Тогда я прикоснусь к тебе как следует. Ты ненавидела его. Боже, как ты его ненавидела. Но как же ты нуждалась в нём. И по тому, как потемнели его глаза, по тому, как напряглись его пальцы на твоём горле… Он знал об этом. Твоя гордость вспыхнула, но тело предало тебя, и бёдра задрожали, обхватив его бёдра. — Я не буду… черт… умолять, — выдохнула ты, впиваясь ногтями в деревянную столешницу под собой. Чан усмехнулся, и его смех прозвучал низко и раскатисто. Он отступил на шаг и зацепил пальцами пояс твоих джинсов. — Посмотрим. Одним резким движением он стянул их с твоих ног, и прохладный воздух коснулся обнаженной кожи. Чан отбросил джинсы в сторону. Его взгляд обжигал, когда он скользил по твоему телу, распростертому на столе, с вздымающейся грудью и влажными трусиками, не оставлявшими простора для воображения. — Посмотри на себя, — пробормотал он, проводя кончиком пальца по внутренней стороне твоего бедра. Ты дернулась, но его свободная рука крепко прижала тебя к столу, не давая пошевелиться. — Такая чертовски красивая. Такая отчаявшаяся. Его большой палец скользнул по влажной ткани, и ты застонала, выгибаясь на столе. — Крис… — Все еще не умоляешь? — он поцокал языком, надавливая ровно настолько, чтобы у тебя перед глазами заплясали звездочки. — А я-то собирался вылизать тебя так, что ты забудешь собственное имя. Ты дернула бедрами, пытаясь усилить трение, но он отстранился с ухмылкой. — Ладно, — рявкнула ты, теряя самообладание. — Пожалуйста… просто… черт, просто прикоснись ко мне… В глазах Чана вспыхнула победная улыбка. — Хорошая девочка. Он не стал медлить ни секунды. Как только с твоих губ слетела отчаянная мольба, он набросился на тебя, словно изголодавшийся зверь, и впился в тебя жадным поцелуем, от которого у тебя перехватило дыхание. Его руки — эти невероятно умелые руки — целенаправленно скользнули вниз по твоему телу, схватили тебя за бедра и притянули к самому краю стола. Дерево впилось в твои ягодицы, но тебе было все равно, ведь он смотрел на тебя так, что его темные глаза горели от желания. — Ты так мило попросила, — пробормотал он, проведя зубами по твоей нижней губе, а затем отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть, как ты ерзаешь. — Как я могу отказать? Затем он опустился на колени. От одного этого зрелища у тебя участился пульс: Чан, Кристофер, мать его, Бан, стоял перед тобой на коленях, раздвинув бедра и наклонившись к тебе. Его дыхание коснулось твоих мокрых трусиков, и ты чуть не всхлипнула от этой дразнящей ласки. — К-Крис… — Терпение, — упрекнул он, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра и лаская языком чувствительную кожу. — Я хочу насладиться этим. Ты застонала, запустив пальцы в его волосы и потянув так сильно, что он застонал. — Если ты не поторопишься… Он тихо и зловеще рассмеялся, а затем наконец — наконец — зацепил пальцами пояс трусиков и стянул их с тебя. Прохладный воздух коснулся твоей обнаженной кожи, но это было ничто по сравнению с жаром его взгляда, когда он смотрел на тебя, приоткрыв губы в безмолвном стоне. — Боже, ты только посмотри на себя, — выдохнул он, проведя одним пальцем по твоим влажным складкам, отчего ты дернулась на столе. — И все это ради меня? Не стоило. Ты не успела ответить. Без предупреждения он провел языком медленную, мучительную дорожку от входа до клитора. Ты выгнулась на столе, из твоего горла вырвался прерывистый стон, когда он повторил это движение, на этот раз обведя языком клитор, а затем слегка посасывая его. — М-м-м, еще, — взмолилась ты, подаваясь бедрами вверх, навстречу его губам. Чан что-то промурлыкал, и от вибрации его голоса у тебя перед глазами заплясали звездочки. Он отстранился ровно настолько, чтобы ухмыльнуться тебе. — Хочешь еще? — Д-да… — Тогда проси как следует. Тебе захотелось его задушить. Вместо этого ты впилась ногтями в его плечи и взмолилась: — Пожалуйста, пожалуйста, просто вылижи меня уже… Два пальца без предупреждения скользнули в тебя, а его губы обхватили клитор и начали жадно посасывать. Двойное ощущение было невыносимым: его пальцы двигались внутри, а язык обводил клитор быстрыми, неумолимыми движениями. Через несколько секунд ты уже балансировала на грани, а твои бедра сжимали его голову. — Чан… я сейчас… черт… Он застонал, его пальцы задвигались быстрее, язык замелькал в бешеном ритме, и вдруг… Ты взорвалась. Оргазм накрыл тебя, как волна, ты выгнулась, опираясь на стол, и закричала, вцепившись пальцами в его волосы. Чан не останавливался, пока ты не начала задыхаться, пока не стала сверхчувствительной и не начала слабо отталкивать его от себя. Только тогда он отстранился и с довольной ухмылкой облизал губы. Все твое тело еще дрожало от отголосков оргазма, конечности были вялыми и тяжелыми, но при виде Чана, стоявшего над тобой с блестящими губами и темными от желания глазами, по твоим венам словно пробежал электрический разряд. — Вот же блять, — выдохнула ты. Чан подошел ближе с поистине греховной ухмылкой и быстро расстегнул ремень. — Теперь моя очередь, — пробормотал он, и от хрипотцы в его голосе у тебя сжалось что-то внизу живота. Ты завороженно смотрела, как он расстегивает пуговицу на джинсах, как ткань сползает с его бедер, обнажая напряженный член в боксерах. У тебя пересохло во рту. — Ты мне поможешь, малышка? — поддразнил он, но в его лице читалась напряженность, а пальцы, лежавшие на поясе, едва заметно подрагивали от едва сдерживаемого желания. Ты с трудом сглотнула, потянулась к нему — твои пальцы были неуклюжими после оргазма — и потянула за пояс его боксеров. Как только ты освободила его член, он выскользнул наружу, толстый и налитой, с капельками смазки на кончике. — Боже, — прошептала ты. Дыхание Чана сбилось, когда ты обхватила его член пальцами и сделала пробный жест. Его бедра дернулись вперед, а рука взметнулась к твоему запястью, чтобы остановить тебя. — Нет, — упрекнул он, сжимая твою руку и отводя её в сторону. — Не так. Затем он крепко взял тебя за подбородок и запрокинул твою голову, а его голос стал командным. — На колени. По твоей спине пробежала дрожь. Ты не колебалась. Соскользнув со стола, все еще нетвердо стоя на ногах, ты опустилась на пол перед ним, упершись коленями в твердую древесину. Теперь ты была на одном уровне с его членом, и его мускусный запах окутал тебя. Пальцы Чана запутались в твоих волосах, но он не тянул — пока — а просто держал, поглаживая большим пальцем твой висок в молчаливом вопросе. — Давай, — прошептал он. — Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Вызов в его голосе лишил тебя самообладания. Ты подалась вперед и поцеловала головку члена, приоткрыв рот, ощущая на языке его солоноватый вкус. Он крепче сжал твои волосы, и из его груди вырвался низкий стон, когда ты медленно провела языком по нижней части члена, наслаждаясь тем, как напряглись его бедра. Затем, резко дернув тебя за волосы, он направил член тебе в рот, и головка уперлась в горло, отчего ты слегка поперхнулась. — Вот так, — похвалил он тебя хриплым голосом. — Будь хорошей девочкой. Ты втянула щеки, с силой посасывая его член, а затем отстранилась и снова опустилась, плотно обхватив его губами. Чан выругался, его бедра дернулись вперед, а пальцы крепче сжали твои волосы. — Блядь, вот так, — прорычал он. — Ты такая чертовски красивая в этот момент. От этих слов тебя бросило в жар, и возбуждение усилилось, несмотря на остаточную чувствительность. Ты застонала, и от этой вибрации с его губ сорвался еще один прерывистый стон. Чан крепче сжал твои волосы, когда ты втянула щеки, обвела языком головку его члена, а затем снова приняла его глубже. Твои пальцы двигались в такт движениям твоего рта, медленно поглаживая его основание, а губы непристойно обхватывали его член. — Черт… — его голос сорвался, бедра задрожали от твоих прикосновений. — Посмотри на себя. Столько огня, и вот ты уже так чертовски хорошо меня принимаешь. Одним плавным движением он поднял тебя, и ты упала спиной на стол, а он раздвинул твои ноги. Его бумажник уже был в руке, и он достал презерватив раньше, чем ты успела моргнуть. Ты смотрела, как он надевает презерватив, а в ушах у тебя шумело от бешеного сердцебиения. Затем его руки оказались у тебя на бедрах, и он потянул тебя к краю стола. — Посмотри на себя, — пробормотал он, впиваясь пальцами в твою кожу. — Раздвинь ножки для меня. Спорим, ты и подумать не могла, что опустишься так низко, а, малышка? Ты открыла рот, чтобы возразить, но он уже входил в тебя, медленными толчками, и твои слова превратились в сдавленный стон. — Ч-черт… — твои ногти впились в дерево стола, а спина выгнулась, когда он вошел в тебя целиком. Чан застонал и уронил голову на твое плечо. — Боже, какая же ты тугая. Ты едва могла думать, сосредоточившись на ощущениях: растяжении, жаре, неправильности того, насколько это было правильно. Это был Кристофер. Тот самый парень, которого ты поклялась ненавидеть вечно. И вот он уже был внутри тебя, его горячее дыхание обжигало твою шею, а его бедра прижимались к твоим. — Скажи мне, — пробормотал он, выходя из тебя, чтобы тут же войти снова, еще глубже. — Скажи, что ты ненавидишь это. Ты подавилась стоном. — Скажи, что ненавидишь меня. Еще один толчок, на этот раз глубже, и твои бедра задрожали. — Я… я ненавижу тебя… Твои слова превратились в прерывистый стон, когда Чан снова вошел в тебя, его член растянул тебя так, что стало больно. Он мрачно рассмеялся, его смех вибрацией отдался на твоей коже, когда он покрыл твое горло горячими поцелуями. — Лгунья, — прорычал он, сильнее двигая бедрами и заставляя тебя ахнуть. Твои ногти впились в его спину, скользнув по покрытым потом мышцам и оставив на них красные следы. Чан зашипел, его хватка на твоих бедрах стала жестче, и он притянул тебя к себе. — Черт… — его дыхание обжигало твое ухо. — Хочешь пожестче, детка? Не успела ты ответить, как его рука снова оказалась у тебя на горле — не так сильно, чтобы перекрыть доступ воздуха, но достаточно, чтобы твой пульс взлетел до небес. Ты затаила дыхание, инстинктивно выгибаясь навстречу его прикосновению, и Чан ухмыльнулся, обнажив зубы в хищной улыбке. — О? — он склонил голову, не сбавляя темпа, и каждый его толчок попадал точно в ту самую чувствительную точку внутри тебя, от чего перед глазами все плыло. — Конечно, моя сладкая малышка — та еще извращенка, не так ли? Ты всхлипнула, и от сочетания его слов и давления его пальцев по твоему позвоночнику побежали раскаленные искры. — Чан, не надо, — взмолилась ты, но он не слушал. — Веди себя хорошо, — приказал он хриплым от возбуждения голосом. — Или я остановлюсь. Угроза была пустой, и вы оба это знали — не тогда, когда он так в тебя вколачивался, не тогда, когда от каждого движения его бедер ты сжималась вокруг него, отчаянно желая большего. Но от властности в его тоне и от того, как его темные глаза впивались в твои, внизу живота разлился жар. — Ты… ах! Ты не посмеешь, — выдохнула ты, осмелившись поерзать под ним, чтобы он вошел еще глубже. Ноздри Чана раздулись, он едва сдерживался. — А ты проверь. И тут его губы накрыли твои, заглушая стоны, пока он трахал тебя все жестче и глубже, не ослабляя хватку на твоем горле. Ты чувствовала, как напряжение нарастает в животе, как ногти впиваются в его плечи, пока ты балансировала на грани… А потом он укусил тебя за язык, и ты взорвалась. Оргазм накрыл тебя с головой, неистовый и всепоглощающий, твоё тело сжалось вокруг него, и ты выкрикнула его имя. Чан со стоном последовал за тобой, его бедра задрожали, когда он излился в презерватив, и он прижался лбом к твоему лбу, пока вы оба приходили в себя после оргазма. На мгновение не было слышно ничего, кроме вашего прерывистого дыхания, а его тело прижимало тебя к столу. Чан отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с тобой взглядом, и лениво ухмыльнулся. — Все еще ненавидишь меня? Ты сверкнула на него глазами, хотя твое предательское тело все еще гудело от удовольствия. — Больше, чем когда-либо. Он тихо и тепло рассмеялся и поцеловал тебя в лоб. — Хорошо. *** У тебя раскалывалась голова. Солнечный свет просачивался сквозь занавески и казался почти личным оскорблением, будто намеренно бил прямо в виски. Стоило тебе пошевелиться, как тело откликнулось целым хором болезненных ощущений — ныли мышцы, тянуло плечи, горели бёдра, и казалось, что болит даже то, о существовании чего ты прежде не подозревала. Что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью? В памяти вспыхивали обрывки — текила, один за другим опрокинутые шоты, губы Чана на твоей коже — и ты, тихо застонав, уткнулась лицом в подушку, будто так можно было спрятаться от собственных мыслей. Телефон завибрировал рядом. Ты с недовольным ворчанием нащупала его, прищурилась, пытаясь сфокусироваться на экране сквозь пульсирующую боль. Сообщение от Чана. Без единого слова — только изображение. Чёткое, беспощадно детализированное фото: его обнажённая спина в отражении зеркала, и на коже — глубокие красные царапины, свежие, явственные, оставленные чьими-то слишком увлечёнными пальцами. У тебя сжался живот. О боже. Неужели это сделала ты?.. Появилось ещё одно сообщение. Чан: Посмотри, что ты натворила прошлой ночью. Похоже, мне понадобится твоя помощь, чтобы с этим разобраться. Ты уставилась на экран, чувствуя, как жар медленно поднимается к щекам. Сердце билось слишком быстро для человека с таким похмельем. Пальцы дрожали, когда ты наконец напечатала: Ты: у тебя же две руки, правда? Ответ прилетел почти мгновенно. Чан: Да. Чан: Но они не так хороши, как твои. Чан: Ты оказалась настоящей мастерицей, детка. Щёки вспыхнули ещё сильнее. Память, словно издеваясь, начала складываться в более цельную картину: его ладони, крепко удерживающие твои бёдра на краю стола, горячее дыхание у шеи, зубы, скользнувшие по ключице, и то, как ты впивалась ногтями в его спину, когда он… Нет. Нет, об этом ты сейчас думать не собиралась. Но Чан — этот невыносимый, самодовольный провокатор — явно не собирался проявлять милосердие. Чан: Иди сюда. Моя кровать удобнее, чем тот стол. Чан: …если только ты не боишься. Ты невольно усмехнулась, чувствуя, как в груди разливается опасное тепло. Боишься? Серьёзно? И всё же вместе с этой усмешкой пришла и тревожная мысль: а что, если это не просто случайность, не единичная вспышка под градусом? Что, если ты позволяешь ему дразнить себя так дерзко и откровенно потому, что тебе это нравится? Что, если между вами действительно что-то происходит — что-то, во что ты готова шагнуть, не оглядываясь? Пальцы зависли над экраном. Ты знала, что стоит всё обдумать, взвесить, отступить хотя бы на шаг, но вместо этого позволила импульсу взять верх и быстро напечатала: Ты: ты хуже всех Секунда тянулась мучительно долго. Чан: Тебе это нравится. И в этом не было ни вопроса, ни сомнения — только уверенность. Будь он проклят. Потому что действительно нравилось.