Слияние

– Эта жизнь... Я уже попытался положить ей конец. – Я хочу, чтобы ты жил, – говорит Чарльз, обращаясь не к трупу, не к воображаемому идолу, не к пустой оболочке, а к самому Винсенту Феннеллу. Но мог ли Эйлер обращаться именно к нему, если даже никогда по-настоящему его не видел?

***

После диалога на крыше многое изменилось. Да, может, Чарльз и не знал настоящего Винсента никогда, но это не отменяло его значимости в течение всего их времяпрепровождения. Жизнь словно разделилась на до и после их встречи. Это было похоже на симпатию. Дружескую и детскую, сравнимую с симпатией к крутым ребятам в разных фильмах или к людям, у которых в принципе получается что-то лучше, чем у тебя. Тем не менее позже это начало становиться чем-то более нездоровым. Чарльз, сам по себе, был перфекционистом во многом. В уборке, в проделанной работе, да и в чем угодно, лишь бы стать лучше. Лишь бы стать тем, кого так хотела видеть перед собой его мать. Тем, кто хоть немного был бы также идеален, как его нерожденная сестра. Винсент был идеален изначально – глубина его мышления и лидерские способности не только вызывали восхищение, но и завораживали. Когда люди его слушали, то будто впадали в транс – все становилось незначимым, когда слова вылетали из его рта, словно вместо обычного предложения о внесении чего-то нового в проект он зачитывал стих с четким темпом, выражением и ритмом. Может, так казалось только Эйлеру. Этого он не знал, ведь почему-то был уверен, что не только он подмечает все эти детали. И, честно говоря, он так восхищался, что даже завидовал. Он не хотел быть как Винсент Феннелл. Он хотел быть Винсентом Феннеллом. Если бы он потерял свою идентичность, но полностью перенял все черты своего «друга», то он не задумываясь согласился бы на такое предложение. Ведь это означало бы избавиться от всех недостатков. Стать идеалом. Богом. Даже признавшись в собственном лицемерии, Феннелл не стал менее привлекательным. Конечно, он не давал Чарльзу приблизиться. Они же не были на одном уровне. Он любил людей, словно мессия, но при этом все равно не мог встать с ними на один уровень – таков уровень Божий. Чарльз хочет, чтобы он жил. И сделает все, чтобы Феннелл не погиб от собственных рук. Ни Эйлер, ни его лучшая подруга Генриетта Уорхол не понимали, когда идолопоклонство первого по отношению к Винсенту превратилось также в собственническую одержимость. Впрочем,э то уже не было проблемой Анри – она давно разорвала общение с Чарльзом. Как только это началось, он стал словно пустым. Если собеседником был не Винсент – ему было неинтересно, если он и удосуживался поговорить с другими, но тема обсуждения была опять не о Феннелле – тот просто молчал и пялился в сторону, делая вид, что слушает собеседника. Это было похоже на то, будто его заманили в какую-то секту, полностью промыли мозги и выставили на улицу пропагандировать ее остальным. Человек будто перед тобой, но ничего от него, кроме тела, и не осталось. Мысль о потере своего Бога бросала Чарльза в пот. Он не мог смириться с тем, что в любой день Винсента может не стать. «Если я стану им, то смогу до самой смерти быть с ним вместе». Хоть мысль и дельная, но она бессмысленная – Эйлер никогда бы не смог стать Феннеллом. Копировать можно кого угодно, но точно не Бога. Его чистое сердце, грацию, ум, манеры – это все нечеловеческий уровень и такой план изначально обречен на провал. Однако зачем копировать, если можно слиться воедино?

***

С недавнего времени Чарльз стал провожать Винсента до дома. Если конкретнее – прятался за определенными объектами и делал вид, будто его тут нет. Изначально, конечно, он не желал прибегать к таким мерам – сначала спросил у Винсента, хотел ли бы тот прогуливаться до дома вместе после школы, на что получил холодный, непрямой, но ясный ответ. «Так вот, как ты собирался мне великодушно помочь? Как мило. Не думаю, что нам действительно есть, о чем разговаривать, Эйлер». Слова снова и снова проносятся в голове, будто нанесенная только что рана. Нестрашно, Чарльзу уже не требовалось чужое согласие, а еще одно доказательство в разнице их статуса уже не столько нагнетало тоски, сколько возбуждало. Конечно, он подозревал, что Винсент знает, что тот за ним следит, но то ли от равнодушия, то ли от интереса – сам его игнорировал. Изначально идея крылась в обычном контроле, чтобы никто, включая самого Винсента, не посмел тронуть его по пути домой. Нет, конечно, Чарльз не был силен физически и в честной схватке у него бы не было шансов, но его моральные принципы уже давно стерлись. Он всегда носил с собой средства самообороны: канцелярский нож, перцовый баллончик, гвозди, молоток... Может, это было немного чрезмерно, но Эйлер об этом не сильно думал. Сам-то на самом деле выглядел гораздо подозрительнее любых людей в округе – всегда в перчатках, начал носить маску с головными уборами, когда дело коснулось слежки за Винсентом, предполагая, что это как-то сделает его более неузнаваемым. На деле он лишь больше привлекал внимание окружающих: все на него оборачивались, шептались, показывали пальцем. Чарльзу было все равно. Это все неважно, пока он мог бы контролировать Винсента. Только обычного контроля без контакта начало ощущаться мало. Всегда присутствовало чувство голода, ведь что бы он ни делал, всегда было мало и мало. «Мне нужен трофей, который я смогу трогать и ощущать присутствие Винсента рядом. Что-то, с чем я смог бы слиться, как паразит» И речь шла не о волосе, частичке мертвой кожи или крови от ушибов, ведь это ощущалось тем, что может быть доступно каждому извращенцу. Чарльз хотел большего. Хотел того, что может быть только у него. Например, целый отрезанный кусок кожи. Провернуть это было бы крайне проблематично – это не то, о чем можно попросить, особенно при их нынешних отношениях, и также не то, что можно просто своровать. Он также не мог позволить, чтобы это сделал кто-то другой за него, ведь это означало бы, что тот человек коснулся Винсента, взял своими отвратительными, мерзкими, людскими руками кусок чего-то святого. Такого святого, что смотреть и трогать эту голую плоть имел бы право только Чарльз. Иными словами, единственный выход – провернуть все в одиночку. План был прост: по вторникам и четвергам у Феннелла всегда были дополнительные занятия допоздна – не то, чтобы он в них искренне нуждался – скорее это было для закрепления имиджа и его безупречной маски. Жил он в плохом районе: вокруг куча пьяниц, дома старые и картонные, сам Винсент раньше упоминал о тараканах и антисанитарии там же. Под покровом ночи в таком месте количество потенциальных и вменяемых свидетелей сокращается, а в случае возникновения трудностей полиция все равно вряд ли забредет в эту обшарпанную местность. То есть, если ты в каком-нибудь, условно, подъезде, заткнешь пасть своей жертве, отрежешь ей палец и убежишь, оставшись анонимом, то маловероятно, что об этом кто-то узнает. По крайней мере, Эйлер на это надеялся.

***

Все было идеально: время, место, выбранный ассортимент вещей. Все не могло пойти не по плану, да и Винсент не заявил бы в полицию – не в его духе, тем более, скорее всего, это бы не имело никакого смысла. Оставалось примерно 10 метров до цели, и, хоть Винсент и внимательнее любого человека, кое в чем он всегда проигрывал – в физических показателях. Схватить и протащить его в кусты за домом не составило бы труда, сзади которого находилась лишь небольшая перегородка, за которой следовало огромное количество недостроенных зданий, ставших впоследствии заброшенными, не было. – Не думал, что ты такой большой фанат тактильных контактов, Эйлер. Ты же, вроде, больше всего заявлял о том, как мечтаешь о моей вечной жизни и о том, как ты бы сделал все ради этого. Неужели лучшее, что ты смог придумать – это увековечить мое убийство в твоем личном деле? – равнодушно промычал Винсент сквозь руку, которая его затыкала. – Тише. Мы еще не пришли, – впервые уклонившись от чужого вопроса, ответил Эйлер, волоча в сторону заброшенных зданий. «Как ты можешь вообще думать о подобном?» – единственная мысль, которая сразу пронеслась в его голове. Почему-то Чарльз полностью решил проигнорировать спокойствие своего друга и то, насколько же он равнодушно относится ко всему, что происходит вокруг. Дотащив Феннелла до нужной точки, Чарльз накинулся на него, словно дикий зверь на добычу. Он снял маску и головной прибор – больше не было смысла в фальшивой анонимности. – У меня высокий физический порог и, если честно, я бы не удивился любому исходу событий, но ты же ранее уверенно заявлял, что тебе неинтересны любые виды плотских утех и не понимаешь в этом сверстников. Почему ты сейчас так нависаешь надо мной, будто секс – единственное, что осталось в твоей голове? – продолжил говорить Винсент со своей ехидной улыбкой на лице, будто он тот, кто контролировал ситуацию. – Я знаю, что далек от тебя, но, думаю, что все же ты меня очень недооцениваешь. – Неужели? Я так не считаю, – сказал он, опустив взгляд вниз. Блять. Блять! Нет, конечно, Чарльз имел в виду именно то, что сказал. Он не хотел заниматься грязными вещами с чем-то настолько чистым, как Винсент Феннелл, даже несмотря на собственный стояк – он этого никогда бы не заслужил ни в одном из раев. Он лишь хотел заполучить кусочек его тела, сохранить до конца своих дней, поглотить... Поглотить? Эта мысль была резкой, но такой, как казалось, логичной. Чтобы стать одним единым целым с Винсентом и увековечить его, сделав тем самым бессмертным, то надо просто сьесть его. Он лежит тут буквально перед Чарльзом – шутит, ехидничает, будто не воспринимает всерьез происходящее – так почему бы тогда ему не показать? Не показать, насколько Эйлер может быть действительно серьезен? Слизывая наступающий пот со лба, Чарльз, зажимая запястья Винсента одной своей рукой, а ногой надавливая на живот, начинает рыться в своей сумке, после чего достает 4 гвоздя и, отпуская одну из рук Винсента, удерживая вторую локтем и держа ее в «Т»-образной позе, заколачивает первый гвоздь. – Что ты дела-, – даже ловкий ранее Феннелл не успевает среагировать, и, пока он пытается опомниться, его конечности уже заколотили. Даже в таком виде он лежал словно Бог. Впрочем, это было неудивительно. Все же, Чарльз не просто заколотил гвозди в руки и ноги Винсенту – он распял его по подобию Иисуса Христа, отдав честь своей будущей трапезе. Феннелл выглядел очень истощенным. Больше не шутил и не ехидничал, что не могло не радовать Чарльза. Правда, наверное, это было из-за ран – хоть кровотечения были и несильные, Винсент всегда легко терял сознание. Но Эйлер не хотел, чтобы тот отключался. Он хотел всего внимания к себе и был ужасно жадным. Вылизывая вытекающую кровь из запястий и ног, Чарльз поцеловал непроизвольно стекающие по щекам слезы Винсента, после чего аккуратно стянул с него штаны с боксерами и, пока Феннелл не отрубился, попытался впервые попробовать того на вкус, начав свою трапезу с чего-то легкого. Облизнув головку он не встретил никакой ответной реакции – даже легкого подергивания – то ли из-за нечувствительности самого Винсента, то ли из-за того, что он еле держится в сознании. Потеревшись головой об лежащий член, Эйлер легонько улыбнулся, осознавая то, что все еще впереди, ведь это подтверждали все еще медленно моргающие глаза Феннелла. Ноги, к сожалению, раздвинуть не получилось – они заколочены вместе. Даже так палец вошёл легко и без сопротивления – либо удача на его стороне, либо тело Винсента настолько было на грани, что у него не было даже сил сдерживаться. Все так грязно, неподготовленно, но это даже не печалит, наоборот, дает возможность узнать все стороны святого и нетронутого, которые видит только Чарльз и принадлежат они только ему. Грубо проникнув внутрь и согнув палец, Эйлер пытается нащупать каждое потенциально чувствительное место и прикоснуться ко всему, о чем даже не смел думать. Спустя пару уверенных толчков, он вытащил палец, засунул в трусы и смазал член частицами испражнений вместо смазки. Он не мог трахнуть Феннелла в такой позе – положение ног бы не позволило, но впервые по-настоящему хорошо потрогать себя, смотря на такое произведение искусства – это лучший божий подарок, который мог бы у него быть. Тело Винсента уже не выдержало всех тех махинаций, которые сделал Чарльз и, сдавшись, испражнилось до конца. Почему-то, правда, Эйлер это игнорирует, пока не кончит дважды на эту картину. Осознав произошедшее, это его никак не оттолкнуло – скорее, даже завело еще больше, ведь он уверен, что никакой обычный человек теперь точно не видел Винсента таким, каким его видел он. Растерев кал по бедрам Феннелла, Чарльз сделал свой первый укус. Оторвав маленький кусок кожи, он чувствует себя наполненным и счастливым, но давится, понимая, что не сможет это проглотить. Он не воспринимает это как последствие собственной неопытности, а как еще одно подтверждение того, что он слишком далек от Винсента – даже их тела не способны так быстро стать едиными. Он приподнимается выше и начинает облизывать фаланги Феннелла, обильно их смакуя, после чего откусывает первую. На этот раз все идет гораздо легче, и Чарльз успешно проглатывает. То, что все, наконец-то, начало получаться, побуждает в нем какой-то животный голод, будто если он не успеет съесть как можно больше за определенный промежуток времени, то тело Винсента просто испарится и исчезнет, оставив Эйлера ни с чем. С адской яростью он, даже практически не жуя, откусывает и проглатывает один палец за другим. Наконец, обретя азарт, он обратно возвращается к ногам – теперь он мечет во всю икры и те части бедер, которые он не выблевывает, из-за того, что все время давится. Слизывая кровь с мест укусов, он в ней чуть ли не купается, измазывая все лицо, думая, что это тоже поможет стать ближе к Винсенту, ближе к Богу, разделив с ним и плоть, и кровь. То, что он откладывал так долго – лицо, ведь это будет не только пожирание, но и их с Феннеллом первый поцелуй! И, почему-то, Чарльза, которого абсолютно ничего не смущало во всех его прошлых действиях, этот факт резко кажется чем-то неловким и интимным. Собравшись с духом, он посмотрел на Винсента снова, который лежал уже с закрытыми глазами. «Наверное, для придачи атмосферы моменту. Он всегда был чутким». Мозг Эйлера уже настолько атрофировался, что он видел только те вещи, которые хотел видеть, выдумывая свою правду. Приблизившись к губам Винсента, Чарльз сначала их обильно облизывал, пытался протиснуться внутрь, но тело Феннелла просто не давало. Оставив попытки, Эйлер откусил кусок чужой губы, тем самым увековечив этот момент навсегда. Отстранившись, он спросил – Прости, что был так нетактичен по отношению к тебе, но посуди сам, ты же сам не ответил мне взаимностью на поцелуй, даже находясь в таком положении – это странно, Феннелл, хаха. Но ответа не последовало. – Можешь открыть уже глаза. И если вместо усмешек ты теперь выбрал тотальный игнор, то это очень умная стратегия, хотя, может, не совсем в твоем стиле. Не уверен. Сам вечно твердил, что я совсем тебя не знаю. Тишина. – Хватит. Я бы заметил, если бы ты потерял сознание, а тем более умер. Мы знакомы не первый год. Заметил бы? Чарльз начал сомневаться в собственных словах. Прислушавшись к дыханию и ритму сердца он понял, что ничего нет. Абсолютно ничего. Что за хуйня? Как давно? Как он мог это пропустить? Черт. Черт! Черт! Почему Чарльз Эйлер, знавший Винсента Феннелла, его расписание, привычки и окружение лучше, чем себя, не смог заметить его, блять, кончины? Когда это произошло? От чего это произошло? Почему? Эйлера не столько волновал факт самого убийства – все же, завершение каннибалистического акта это подразумевало – сколько то, что он только начал свой ритуал, а Винсент Феннелл уже мёртв. Он ел не своего Бога, а просто оболочку, бездушную куклу. Чарльз не только не смог увековечить его святость в себе самом, но и убил любой доступ хотя бы почувствовать его по-настоящему рядом. Значит, теперь это все не имело смысла. В заброшенном здании теперь находилось две пустые оболочки – одна мертвая и прибитая к каменному полу, а другая, вроде как, вполне физически живая, но ничего человеческого в ней не осталось. Но был ли смысл в жизни Чарльза Эйлера теперь? В жизни, где нет Винсента Феннелла? Точно нет. Он уверен, что его друг где-то там, в раю. Он же сам, очевидно, туда не попадет, но кто знает, может, такому ничтожеству повезет на небесах также, как на земле и они встретятся вновь? По крайней мере, так думал Чарльз. Точнее, он об этом размышлял, лежа в луже собственной крови, вытекающей из брюха из-за того, что он проткнул себя канцелярским ножом, корчась от боли и выглядя самым мерзким и отвратительным способом из всех возможных.