Друг с соболиными бровями.

Утро Сулеймана началось вдали от столичной суеты. Это было время умиротворения, свободное от повседневных забот. Государственные дела и семейные неурядицы остались где-то позади. Он наслаждался тишиной и спокойствием окружающей природы. Возможность отдохнуть и собраться с мыслями была очень ценной. Казалось бы, что ещё нужно для полного счастья? Однако за этой внезапной поездкой скрывалось нечто большее, чем государственные дела и привычные внутригаремные проблемы... Это были глубокие чувства, которые Сулейман пытался подавить, но чем сильнее он сопротивлялся, тем ярче разгорался внутренний огонь. Всё остальное теряло смысл, значение имел только он... его верный друг, брат, соратник. Внутренние переживания Сулеймана никогда не отражались во внешнем облике. Он осознавал важность сохранения спокойствия и не демонстрировал своих эмоций, особенно учитывая ответственность, которую он нёс перед другими, как правитель огромной Империи. Ведь способность контролировать внешние проявления является ценным качеством, способствующим поддержанию уверенности и авторитета, поэтому Ибрагим даже не подозревал об истинных чувствах своего друга. Сулейман находился у края горного обрыва, вглядываясь вдаль. Погода была довольно ветреной. — Стража! прозвучал твёрдый голос, после чего незамедлительно приблизился бостанджи и, совершив поклон, произнёс: — Слушаю Вас, Повелитель. — Отправьте гонца в столицу, пусть Великий визирь Ибрагим-паша незамедлительно выезжает в Трабзон! Бостанджи поклонился и быстро удалился. Сулейман же взобрался на лошадь и направился в главный дворец в Трабзоне, где он остановился, а стража последовала за ним. По пути обратно мысли Сулеймана были весьма сумбурны, он определённо был взволнован скорой встречей с Ибрагимом, ведь ему предстояло принять важное решение. — Какой стыд, что я ему скажу? Буду ли я выражать свои чувства, как слабая женщина? Нет, это определённо неприемлемо, я могу потерять его уважение, и я сам потеряю уважение к себе... нет, этого допускать нельзя! Единственный выход — сослать его подальше под любым предлогом, лишить титула, лишить всего, уничтожить.... Ты сошел с ума, Сулейман! Разве ты сможешь так поступить с Ибрагимом? Он твой верный друг, он жизни не пожалеет для тебя. О, будь я проклят! Проблема заключается во мне, и только я один несу за это ответственность! Прибыв во дворец, Султан спешился и проследовал в свои покои. Оставшись наедине, он позволил себе снять маску надменности, и его лицо выразило глубокую печаль и отчаяние. Он присел за рабочий стол, взял перо и начал излагать свои мысли на бумаге (у него была привычка выражать свои искренние чувства на письме, а затем сжигать написанное, это приносило ему некоторое облегчение): Ибрагим! Ибрагим из Парги! Мой главный сокольничий. Мой хранитель покоев. Мой великий Визирь. Мой бейлербей. Мой сераскир. Мой товарищ на охоте. Товарищ в пути. Мой вечный спутник. Свидетель моего счастья, моего горя, моей радости, моей победы, моего поражения… Близкий, сердечный друг! Мой брат! Мой тайный возлюбленный... Мой верный друг в радости и в счастье. Я уже отдал тебе своё сердце! И больше мне некому предложить этот дар. Эй, красавец с соболиными бровями, не быть мне мужчиной, если я не выпрямлю грудь перед железным наконечником твоей стрелы, куда бы ты её не направил. Эй, друг! Ты владеешь моим сердцем! А если желаешь забрать и душу… знай, я давно уже протянул в твои руки свою голову и свою жизнь! Сулейман сложил бумагу и собирался бросить её в пылающий камин, однако в этот раз воздержался. Он аккуратно убрал лист в шкатулку и направился к кровати. Конечно, он понимал, что этой ночью сон не придет к нему из-за одолевающей его неопределенности: он не знал, чего ожидать от встречи с Ибрагимом и какое решение следует принять относительно него. По прошествии четырех дней Ибрагим прибыл в Трабзон. Его облик включал черную шапку с темно-красным камнем, расположенным с левой стороны, бордовый кафтан, а на руке сверкал чёрный перстень, дарованный ему Повелителем в честь назначения на должность визиря. Ибрагим всегда носил его как символ нерушимой дружбы. Это, несомненно, льстило Сулейману, и он интерпретировал данный жест по-своему, или, точнее, ему хотелось в это верить. Ибрагим уверенно направился прямо в апартаменты Султана. О его прибытии немедленно доложили Повелителю, после чего ему было позволено войти в покои. — "Повелитель", — обратился Ибрагим, совершив поклон и обеспокоенно взглянув на Сулеймана, — "Я искренне рад Вас видеть. Надеюсь, что все в порядке? Ваш приказ о незамедлительном прибытии меня сильно встревожил" Лицо Сулеймана выражало лишь холод. Таким образом он наказывал Ибрагима за свои чувства к нему, внушая ему, будто он совершил нечто, что вызвало его разочарование. Ибрагима это всегда огорчало, и это неизменно отражалось на его выражении лица. «Присядь, Ибрагим», — произнес Султан столь же холодно. «Поводов для беспокойства нет, мне здесь одному скучно, через пару дней мы отправимся в Столицу». Затем холодный тон сменился на более дружелюбный: "Разве требуется особый повод, чтобы повидать единственного друга?" Ибрагим ощутил значительное облегчение и немедленно обратился к Повелителю: "Нет, безусловно, Вы абсолютно правы, я мог бы и сам прийти к такому выводу". После этого Ибрагим наконец присел. Напряженная атмосфера постепенно рассеялась, и Сулейман почувствовал себя более свободно. Он обратил свой взор на Ибрагима и, в свойственной ему манере, тихим и спокойным голосом произнес несколько строк, посвященных другу: Эй друг душевный, опиши меня, я себя забыл. Я о тебе думаю все ночи и дни. Ты мой брат и ты мой сияющий месяц. Ты лучина, свеча и целое солнце. Ты бытиё и всё сущее. Ты - властитель моих мыслей, мой Господин. Моя тайна и мой благоразумный совет. Ты - душа этой Империи. Ты мой чернобровый друг! Ибрагим поспешил ответить: Пока Ваш свет меня не коснулся, я был мёртвым узором на этих каменных стенах. Я вижу в Ваших ладонях виноградники, сады, деревья. Вижу воды, как моря, просторные, как моря, глубокие. Я отдыхаю в тени деревьев, что произрастают из Вашей ладони. Сулейман понимал, что в этих словах не было скрытого смысла. Ибрагим относился к нему как к другу, и они часто могли выражать свои чувства друг другу в подобной манере. Такие высказывания звучали не впервые, это было своего рода традицией их дружбы, но со стороны Сулеймана это было нечто большее, чем просто дружба. Однако в этом было стыдно признаваться, поскольку подобное порицалось культурой, в которой они выросли, и религией. — Повелитель, если Вы не возражаете, я бы хотел удалиться, мне необходимо отдохнуть после дороги. — Конечно, Ибрагим, иди, — произнес Сулейман, улыбнувшись. — Но ты можешь отдохнуть в моих покоях, — эта мысль возникла в сознании Сулеймана как его сокровенное желание, которое он не осмелился выразить вслух. Ибрагим удалился в свои покои, а Сулейман остался в полном одиночестве, и все его мысли были сосредоточены только об одном человеке...