Задёшево

1. «Голдмун» — это тюрьма, пусть и облаченная в небоскреб из металла, пластмассы и стекла, словно настоящая корпорация чеболей. Его жизнь в «Голдмун» — долгое, непрекращающееся представление. Он ходит на совещания в понедельник, четверг и пятницу. Исполнительный, как японская механическая каракури-нингё. Совещания обычно душные, жаркие, потому что солнце бьет сквозь окна-стены в хребет, а старики напротив щерят желтоватые зубы, о чем-то договариваясь друг с другом. Джасуну они напоминают агрессивных черепах. Он часто выходит курить. В субботу его ждет заброшенный бассейн на одной из множеств окраин Сеула; там мокро пахнет гарью, зеленовато-склизким болотом и гнилью. Капитан Кан Хёнчхоль, как говорила еще мать, пока ее не прирезала кучка гангстеров за долги семьи, «удит рыбу в стоячей воде». Это старая корейская поговорка, означающая заведомо безвыигрышное дело, но Джасун сам притворяется гангстером вот уже десять лет, и хорошо убивает предателей и врагов. Каждую встречу Джасун замечает, как седые волосы в его укладке, наведенной лишь шампунем и расческой, растут и ширятся; раковые клетки. Но, наверное, ему просто кажется. Капитан Кан Хёнчхоль — живучий сукин сын. Старые псы лают громко и хрипло, но кусать предпочитают челюстями помоложе: каждую субботу Джасун здесь, эта — не исключение; и бросает Кан Хёнчхоль ему так же просто, как бросил бы в любую другую неисключительную субботу: полиции нужно, чтобы он «подобрался к Ли Чжунгу». Проще говоря — лег и раздвинул ноги, так ложатся под королей подосланные шпионки-любовницы. С учетом слитой порции данных, группировка «Чжэбом» — Колосс на глиняных ногах, и если он сможет подточить его медную голову, коей был Ли Чжунгу, поможет полиции, как помогал всегда, баланс в «Голдмун» рухнет. Тогда свалить сам конгломерат станет очень просто; глава Ко уже почти празднует их триумф на руинах. «Приказ». Проходит порядком семи секунд после этого слова. Тогда Хёнчхоль добавляет: «ну, не делай такую рожу, будто тебе впервой» — Джасун сжимает зубы, вспоминая Йосу, соленые брызги моря на лице и поцелуй с Джунчуном, тот отдавал соджу с ноткой жареных кальмаров, и они одинаково не знали, куда деть языки. В груди остро сдавливает от вдоха. Ребра трещат пополам, переполненные болотной вонью: мертвая рыба гниет в тине из-за бактерий в старом бассейне, что должен был служить школьникам. Вода такая мутная, что он бы не удивился, узнай о десятке человеческих трупов на дне. Кан Хёнчхоль мог бы стать одним из них: надо лишь сильней захотеть. Набраться смелости. Кожа на его по-свиному толстой шее — в морщинах и пеньках щетины, но под ней трепещет горячей кровью такая же артерия, как у всех, кого Джасун убил за свою жизнь. Нож, или мачете, плюс кровотечение справились бы за пять минут. Кан Хёнчхолю почему-то нравится этот бассейн. Неплохая могила для него, корм бактериям; и рыбам, конечно, если в болезнетворной среде кто-то выжил. В реальности Джасун уже вторую минуту подряд смотрит на горло своего босса — и молчит. — Ты услышал меня, сопляк? — «босс» закуривает; он постоянно грубит, но в его голосе нет ни толики желания обидеть, одна злая усталость полицейского. Джасун так же молча, без истерик, уходит. Улица ослепляет желтоватым маревом песка и оглушает запахом бензина, асфальт идет волнами от жары, а дорогая иномарка — в кои-то веки без «помощников» или «телохранителей» — напоминает ему, что он часть Голдмун. По крайней мере, за пределами тухлого бассейна. Хёнчхоль усмехается вслед его спине в костюме: «значит, услышал». 2. Куклы каракури-нингё молчаливы и послушны, почти идеальны. Скрежещет механизм — они поднимают руки, открывают беззубые деревянные рты, дергают плечами или разводят ноги. Толкни такую, и никто, даже она сама, не возмутится. У кукол всё и всегда получается: для того они и служат, радуя глаза зрителей и их души. Уже вечер воскресенья, и пока зловещая темнота снаружи апартаментов хочет влиться вовнутрь, налипая к панорамным окнам, Ли Джасун стоит перед рассевшимся на диване Ли Чжунгу — его пальцы трясутся, а галстук цвета артерий душит, так что он спешит раздеться настолько быстро, насколько позволят скользящие мимо дырок пуговицы. Но лисы, как и все хищники, нетерпеливы. Тем более, если ты разбрасываешься пред ними мясом. — Неужели это то, что нашел в тебе этот желтоглазый урод? — говорит Чжунгу, отпивая темный виски, его ремень болтается, как петля на виселице. Или маятник. Джасун отсчитывает покачивания — штатный психолог при полиции похвалил бы за старый добрый способ продышать панику-боль. Когда с узких плеч спадает рубашка, а внизу живота стягивает спазмом, он испускает первый за долгий вечер выдох, воздух холодный, словно из легких трупа; только тогда Джасун понимает, что все это время и не дышал по-нормальному. Куклам приделывают даже носы, додавая человеческого, но внутри вместо легких у них все так же — пустота, масло, дерево и железо шестеренок. Чжунгу подзывает его поднятым пальцем. Ноги несут Джасуна, он слышит, как воображаемые «шестеренки» скрипят, несмазанные. Бог знает как не падает на ровном месте, ведь каблук будто проваливается в дорогом велюровом ковре. Там бездна. — Теперь штаны, — командует Чжунгу, явно наслаждаясь зрелищем. — Джунчун знает, что ты здесь? Что ты пришел и предложил себя врагу, словно ничего не стоишь. — Чжунгу-хён… Он проглатывает: будь милостив; вместо этого дизайнерские брюки со стрелками спутывают лодыжки вместе с бельем, и, вопреки собственным ожиданиям оказывается, что изнанка его бедер уже скользко блестит. Смазка течет из аккуратного алого отверстия. Половые губы набухли, теперь зазывающе мягкие. Шелковистые. Чжунгу пробует двумя пальцами — они холодные из-за того, что держали стакан со льдом: — Хотя я не удивлюсь, если он тебя и послал. Сукин сын. Так глупо подложить под конкурента своего… как он там зовет тебя, Джасун? Брата? Они вторгаются внутрь, раздвигают узкие стенки и канал. Поясница гнется сама, он ничего не делает — только принимает, оцарапывая мокрую мякоть потных ладоней, когда сразу двое пальцев погружаются в него до костяшек. Раздается пошлый хлюп. — Блять, — Чжунгу прикрывает глаза и смеется, — он кина, что ли, пересмотрел? Вы, два придурка… — Чжунгу-хён, — повторяет Джасун, а потом устраивает свой маленький акт неповиновения: хватает чужое жилистое запястье. — Я пришел сюда сам. Ты не отказался. — Хочешь меня заткнуть? Пауза: все время длинные сухие фаланги в нем, и это похоже на предменструальную боль, только хуже раза в два. Пять. Не стоит злить хищника, облитый с ног до головы кровью. Чжунгу наконец удовлетворенно вынимает и подносит пальцы ко рту; его язык высовывается, чтобы как-то голодно лизнуть, пробуя на вкус. — Хочу, чтобы тебе было приятно. Позволь мне, — выталкивает из себя Джасун. — Не здесь. В спальню, — когда он встает, приходится задрать голову; для неуловимого полицией лиса Ли Чжунгу широко сложен и способен покрыть Джасуна полностью. Это он и делает: не прикладывая особых усилий, разве что на толчок плечом. — Выдеру тебя нормально, раз уж ты сам попросил. Джасун чувствует тошноту горлом. 3. Пот заливает закаченные до белых склер глаза. Чжунгу трахает долго и с непривычной для него страстью, словно мясник-садист решил позабавиться с курицей и ощипать ей крылья перед тем, как отрубить голову. К моменту, когда они — он, это всегда один он, у заводных механизмов нет личностей, они лишь инструмент — меняют позу на что-то совершенно странное, хрупкая кожа лобка и бедер Джасуна содрана до ярко-розовых ранок. Чжунгу укладывает его на бок. Намокшая простыня скользит по коже. Сам входит во влагалище сзади, сидя, и осанка его такая ровная, будто он тоже служил в полиции; без одежды перекаты мышц кажутся еще крупней, но страх уже выбит из Джасуна толчками члена в липком тепле. Глубокими фрикциями. Их он не считает: зачем? Десяток или сотня, разницы нет. Обычно, чтобы кончить, Джунчуну требуется порядком трехсот поступательных движений вперед-назад. Вторую неделю Джунчун в Шанхае. В его отсутствие Ли Джасун, директор фракции «Букдэмун», управляет финансистами, адвокатами, секретарями и бандой личных головорезов в костюмах — а еще трахается с Ли Чжунгу, ведь борьба «Букдэмун» и «Джэбом» едва ли не старше него. А секс, как известно, тоже извращенный метод борьбы. Бороться в сгустившемся до состояния желе сине-черном воздухе тяжело. Иногда борьба кончается тем, что ты сдаешься, чтобы сохранить жизнь — так Джасун позволяет Чжунгу натягивать его, самостоятельно выбирать темп, позу и уровень жестокости. Каракури-нингё застывают так, как их желает видеть кукловод. Хозяин. Некстати вспоминается обвислое, недовольное и всё в щетине лицо пса-Хёнчхоля. В первый раз Чжунгу кончил глубоко внутрь. Горячая, как раскаленная солнцем губка, утроба Джасуна долго сокращалась: то ли от оргазма, то ли пытаясь вытолкнуть потенциально опасную жидкость. Из-за постоянного стресса он даже закурить нормально не мог, а график приема противозачаточных всегда сбивал. Во второй раз, усадив Джасуна сверху, Чжунгу влил в него еще порцию спермы — от этого чувства хотелось на одной ноте застонать от омерзения. В третий раз Чжунгу, одной рукой схватив плечо, а другой — бедро, целует его в темный влажный загривок и безапелляционно заявляет: — Хочу тебе на живот. В третий раз… Джасун не совсем уверен, что выживет. Промежность остро горит, оттуда капает тягуче-белесоватым. Его тело, а особенно голова дергаются согласно чужому члену. Вперед-назад. Вперед-назад. С кончика носа и подбородка срываются капли пота. Джасун жмурится, но выходит только хуже, все остальные нервные окончания обостряются, воспаляясь, как опухоли. Лучше всего он чувствует, как пульсируют красной болью истертые, нежно-тонкие створки вагины. Это — то, что Кан Хёнчхоль назвал «новым миром». В старом мире осталась их близость с Джунчуном, неловкая и трепетная: с его грязными, но честными комплиментами «этой киске», груди и узким ладонями. Ли Чжунгу не делает комплиментов, но ставит перед фактом — уже когда горячие струи брызгают на вывернутые наружу мышцы и лобок Джасуна. — Да, — просит охрипшим голосом он, и сам не понимает, о чем конкретно, — да, да, да. О том, чтобы это прекратилось. О том, чтобы его убили, наконец, или вычислили его годы в полицейской академии и связь с Кан Хёнчхолем; тогда ему не придется притворяться и терпеть эти унижения дальше. — Молодец, Ли Джасун, — смеется глубоким рокотом Чжунгу, а его пальцы поглаживают темно-лиловые синяки на бедрах. — Хотя и дешевка, ты все выдержал. Он тянется перевернуть Джасуна на спину. Легко, словно тот ничего не весит — как девчонка, одержимая своим весом, у него так же проступают ребра и тазовые кости. Когда-то там была мышечная плоть сданных нормативов по отжиманиям и стрельбе. Они целуются. Если это можно назвать поцелуем: Чжунгу сует свой язык ему в рот, облизывая зубы, и мягкий член еще раз во влагалище — напоследок. Джасун не может вспомнить, зачем он здесь: фракцию «Джэбом» не победить ни их упрямой группке китайцев, ни полиции. Он отвечает на поцелуй, хотя язык тоже содран от криков и болит.