Pas de chat

White Feather Hawk Tail Deer Hunter — Lana Del Rey Маленькие точки, словно муравьи, виднелись из иллюминатора лоукостера. Париж лежал на ладони. Мысль о том, что в мире восемь миллиардов людей со своими судьбами, пугала — особенно с высоты птичьего полёта, когда они, как муравьи перед тобой, медленно снуют туда-сюда, туда-сюда… Щека, которая не успела остыть от материнского поцелуя, колола чувством разлуки. Мама… В нагрудном кармане рубашки давил непосильной ношей конверт с заботливо сложенными деньгами и письмо с золотым гербом Opéra de Paris — золотой билет в новую жизнь, оплаченный ночными сменами матери в пусанском ресторане ради сына. — Ты моя звёздочка, Чонгук, — шептала она на прощание, поправляя воротник. — Не дай себе погаснуть. Пятнадцатый час полёта отдавался гулом в теле и дрожью в коленях. Пожелтевший от старости словарь лежал в ладонях мёртвым грузом. — Rêvasser — мечтать… — шепнул Чон, ведя пальцем по строчке и стирая трухлую от старости краску. «Mesdames et Messieurs, nous venons d'atterrir à l'aéroport de Paris-Charles-de-Gaulle.» Bienvenue à Paris! Аэропорт Шарль-де-Голль встретил его проливным дождём, серым небом, спешкой и резко бьющим в нос ароматом фастфуда. Потрёпанный чемодан в такт монотонному голосу, объявляющему об отлётах и посадках, стучал колёсиками по плитке. Старое такси у обочины приняло своего пассажира, оставив за собой лишь всплеск воды на асфальте. Париж удивлял красотами, прямо как на картинках в интернете. Эйфелева башня вводила в ступор до нехватки воздуха. Она величественно смотрела на мир, будто с молчаливым вопросом. Глядя на Париж собственными глазами, можно понять Гюго. Где-то там, в закоулках, до сих пор прячутся Квазимодо и Эсмеральда. Мурашки робко коснулись кожи. — Впервые в Париже? — спросил пожилой таксист, поглядывая в зеркало заднего вида. - Восхищаются башней всегда, но так, как смотрите вы, смотрят только впервые. Чон молчаливо кивнул. — Учиться, работать? — Учиться балету. Студент по обмену, — шепнул Чонгук, прижавшись к окну. — Неблагодарное занятие, — фыркнул таксист, — но желаю удачи. Такси свернуло с главной дороги на выложенные брусчаткой закоулки. Здания жались друг к другу, словно скоро столкнутся. Дождь усилился, превращая свет от фонарей в размытые кляксы. — Приехали, — старые колодки запищали под натиском тормозов, — общежитие академии. С вас семьдесят евро. Чонгук отсчитал купюры загрубевшими пальцами. Конверт в кармане ощутился тяжелее, словно понимая парижские цены. Вытащив чемодан, парень промок до нитки. В голове крутилась лишь одна мысль: «120 000 вон, с ума можно сойти». Глянув на старое здание общежития перед собой, он проморгался и сверил адрес ещё раз. Оно не было похоже на фото, которые он рассматривал накануне. Но табличка на двери гласила обратное. Покатив чемодан по брусчатке, Чонгук толкнул тяжёлую дверь, которая противно заскрипела. На кованой ручке была выемка под руку — видно, не одну сотню лет она здесь стоит. Новое жилище встретило его гробовой тишиной, отдалённым звуком капающей где-то воды, запахом плесени и многовековой пыли. Финальным штрихом стал лифт с наклеенной на нём выцветшей бумажкой: «Не работает». Черт… Сжав зубы и ухватив двумя руками чемодан, он потянул его прямо на четвёртый этаж по винтовой лестнице. Комната 404. Дверь открылась с трудом, намереваясь захлопнуться от сквозняка. В нос ударил едкий запах крепкого табака, согревающей аптечной мази и старой бумаги. Чон неприятно поморщился, с трудом затаскивая чемодан. Руки дрожали от тяжести, рубашка неприятно липла к пояснице. Он замер у порога, пытаясь разглядеть силуэт в полумраке. Тэхён сидел на подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу; свесив ноги, он молча смотрел на отражение нового соседа в окне. Парень прокашлялся, переминаясь с ноги на ногу. Грязная вода стекала с него каплями на вековой паркет. — Привет… — голос дрогнул. — Я Чон Чонгук. По обмену… из Пусана. Сосед медленно отодвинулся ладонями от стекла, оставляя отпечатки на нём, и нехотя повернул голову. — Вивьен Тэхён, — тихо произнёс он. Прокуренный голос звучал словно галька. Он молча смотрел на попытки Чонгука пристроить чемодан и не оставлять больше луж посреди маленькой комнатушки. В руках Тэхёна тлела сигарета, пепел длинным столбиком отвалился на паркет, прожигая некрасивое пятно. — Здесь… здесь всегда так холодно? — только сейчас заметил Чон, что при разговоре изо рта шёл пар. Тэхён моргнул, будто приходя в себя. Он перевёл взгляд на тугой бинт на своём колене, затем снова на Чонгука. — В Париже всегда беда с отоплением, особенно в общежитии типа нашего. Привыкай. Твоя кровать, — он указал пальцем на голый матрас с «убитой жизнью» подушкой. — На тумбочке лежит ключ, не потеряй, дубликатов нет. Шкаф у нас общий, я освободил тебе три полки и пару вешалок. Вивьен затушил сигарету об край жестяной банки из-под арахиса и снова отвернулся к окну, глядя в дворовой колодец. Чонгук присел на край старой кровати. Пружины неприятно скрипнули. — Сколько ты уже здесь? Тэхён помолчал, будто подсчитывал каждый час.— Достаточно долго, чтобы перестать считать. Расписание на двери приклеено, в семь утра первый класс у Лашанса. Опаздывать не советую. Он кошкой слез с подоконника, завалился на кровать, отвернувшись от соседа спиной, подтянул ноги к груди и глубоко задышал. Чон, оставшись сидеть в темноте, врезался взглядом в острые лопатки соседа. Похоже, Париж не был сказкой. Слово rêvasser лучше забыть.