Поезд, идущий в Королевство

Hey, little train, we’re jumping on      

The train, that goes to the Kingdom      

We’re happy, ma, we’re having fun      

The train ain’t even live the station      

— O, Children       

Eat this life till your heart is full      

If you want, you can have it all      

— Like Animals      

      Музыкант прибивается к ним на маршруте посреди пустыни. Мелкий, худой, изможденный, закутанный в бесформенную, мешковатую одежду так, что видны одни глаза и неровно обкромсанные пряди волос. Из-за плеча торчит гриф явно недешевой гитары, но это все его пожитки. Разве что остальное прячет где-то в карманах. Он неразговорчивый, у него острый, подозрительный взгляд, стреляющий темнотой — никаких линз, хирургических вмешательств или чего-либо ещё. Даже защитных очков нет, что крайне недальновидно — от постоянных ветров и палящего солнца в пустыне кошмарно слезятся глаза. Они и есть у него всегда красные и заплаканные, высокий ворот тут не поможет вообще никак.       Тэхёну этот персонаж категорически не нравится, но он всегда слаб перед Чимином, чего бы тот не хотел. А Чимин захотел, чтобы музыкант остался. Вокруг него какое-то необъяснимое поле тишины, будто сидишь под звуконепроницаемым куполом. Никаких каруселей из тревожных мыслей, гоняющих по кругу в намджуновой голове — любому аттракциону в парке фору даст в сто очков. Никаких гиперреалистичных кислотных трипов и безумных вопросов, которыми Тэхён задается двадцать четыре на семь даже по самому прозрачному трезвяку. Никаких страхов, вечно душащих Хосока или неразборчивого хаоса из миллиона голосов и эмоций одновременно, транслируемого Чонгуком. Тишина. Мягкая, глухая, ватная. Очень подозрительная и очень заманчивая.       Поначалу они решают, что Музыкант — прозвище приклеивается к тому быстро и надежно — немой по какой-то причине. Но, похоже, он просто не любит говорить. По крайней мере, имени своего он не сообщает, коммуницирует в основном при помощи звуков — низких и мелодичных — и сам разговоры никогда не затевает. Растормошить его они не пытаются — у каждого своих заебов полно, чего в чужие нос совать. Прибился — и ладно. На голову не лезет, в душу тоже, в палатке много места не занимает, прирезать никого ночью втихаря и спиздить всё мало-мальски ценное не пытается. Зато у него отличная чуйка. А гитара, как оказалось, настроена на набор частот, в равной степени подходящий и для нейтрализации дронов, и для приманивания всякого сброда, за которым они, собственно, и охотятся. Сплошная польза. Маршрут в этот раз сложный и долгий, любая помощь пригодится.       Судя по тому, каким подавленным Чимин ощущает себя в последние дня два — где-то поблизости массовое захоронение, не меньше. Воздух кажется кислым на вкус и вязким, как желе. Хосок постоянно кривит лицо, будто ему чем-то воняет. Массовые захоронения редко обходятся без дополнительных сюрпризов бонусом, потому все они настороже. Вляпаешься в такое дерьмо — приятного мало. Высланные Джином карты выглядят так, будто их не со спутника снимали, а с соседней планеты, настолько тщательно потерли изображение — пиксели размером с дом. Просто так в пустыне ничего не затирают, даже по неосторожности.       В дерьмо, конечно же, вляпывается Намджун — примагничивается намертво к чему-то в песке, который тут же начинает активно засасывать его на глубину, утробно урча и чавкая.       — Хэй, хён, тебя там как, уже жрут или ещё нет? — мрачно интересуется Чонгук, оборачивая трос вокруг груди Намджуна. Времени мало, но он на всякий случай всё равно кладет витки крест-накрест. Чтобы того не разорвало напополам ненароком. С Намджуна станется.       — Ты опять Дюну ночью смотрел, мелкий? — ворчит Намджун в ответ, сплевывая набившийся в рот песок. — Здесь ничего живого в принципе быть не может. В радиусе километров пяти, пожалуй.       — Ой, заткнись, умник, — Чонгук закатывает глаза, наматывает трос на кулак и тянет, используя плечо вместо рычага.       Намджун выворачивается из-под земли, как одно из тех старых деревьев в редких заповедных лесах, куда давно перекрыт доступ обычным людям. Славно, что они не так, чтобы обычные и не то, чтобы прямо люди. Хотя сам Намджун наверняка яростно оспорил бы каждое из этих утверждений. И, вероятно, оказался бы прав.       К подошве его ступни прилипла штуковина, действительно похожая на ветвистую корневую систему. Будто растущее здесь раньше дерево выдернули, а в оставшуюся яму залили расплавленный металл. Чимин заинтересованно подается ближе, но его останавливает рука Тэхёна. Тот, недолго думая, оттесняет Чимина к себе за спину.       — Так я это… помочь же, — бубнит Чимин.       Из-за Тэхёна и не выглянешь толком — тот широкий, как шкаф. А ему, между прочим, любопытно.       — Чем ты там поможешь, Чимини, не смеши моих мозгохватов, — ласково отбривает Тэхён.              — Послушать могу, вдруг чего полезного узнаю.       — Ага, ты ещё скажи «потрогать», потому что руки в твоей комплектации явно лишние. Стой где стоишь и не лезь, умоляю.       — Как-то неправильно ты умоляешь, — хмыкает Чимин, но слушается.              Влазит, в итоге, Музыкант. Без приглашения, как обычно. Подбирается к сидящему на песке Намджуну со стороны непонятного артефакта, знакомым уже движением перетягивает гитару со спины вперед, отчего та повисает грифом вниз. Пальцы ловко перебирают струны в поисках нужной тональности, глаза пристально следят за реакцией. Чимин разворачивает шумоподавляющие наушники, плотно изолирующие его внутренний мир от вторжения назойливых мотивов — они противно зудят потом где-то на задворках мозга, как эхо, не желающее покидать голову.       Ветвистая металлическая структура подрагивает, идет рябью, сопротивляясь звуковой волне. Один из отростков, изогнувшись, втыкается Музыканту в руку, но играть тот не перестает. У него сосредоточенное, мрачное выражение лица, как у факира, неотрывно следящего за змеей.       По грани сознания Чимина острой вспышкой чиркает злость. Нет, не злость — ярость. Обжигающая, яркая, горькая, жгучая. Искры разлетаются фейерверком, ослепляя. Артефакт конвульсивно вздрагивает и осыпается блестящей пылью, перемешиваясь с песком.       — Ты в порядке? — спрашивает Чимин, сворачивая наушники. Шелест пустыни ударяет по ушам, но внутри — тишина.       Музыкант молча выдергивает из руки застрявший там металлический шип. Кожа по краям раны почти белая, будто крови в нём нет вообще. Только где-то в самой глубине едва теплится розовый цвет, похожий на блеклую, вылинявшую ткань.       — У меня есть аптечка…       — Перебьюсь, — хрипло отзывается тот. Звуки смазаны, словно затертые песком. Но это определенно слово, а не просто очередное «ммм».       — Мы же не знаем, что это за херня вообще. Вдруг она токсичная или ещё что. Нужно продезинфицировать и перевязать…       — Отвали, — недружелюбно огрызается Музыкант, не глядя ему в глаза. Рта не видно за высоким воротом, из-за чего речь звучит глухо. Но это уже целых два слова, охренеть просто.       — Эй, хлебало завалил и принял руку помощи, — тоном, не терпящим возражений, вмешивается Намджун. Он грузно поднимается на свои две, вытряхивая песок отовсюду, куда тот успел забиться. — Не выделывайся, прояви здравый смысл. У нас полно дел и без твоего трупа, в случае чего.       Чимин вынимает маленький экспресс-набор первой помощи из сумки на поясе и бросает Музыканту. Ближе не подходит, тот явно не в духе, а Чимину никуда не уперлось влипать в чужие шторма. Ему своих хватает.       — Держи. Можешь не благодарить. Я не лезу, сам разберешься.       Темные, покрасневшие от невысыхающих слез глаза смотрят на него пристально, будто пытаются прожечь насквозь. Но в вязкой тишине Чимину не удается разобрать ни одной эмоции.       Это могильник, и он отвратительный. Чимин почти не может дышать, и респиратор или баллон с кислородом тут не помогут — его душат отпечатки, намертво запертые под землей. Боль, тоска, злость, отчаяние и ещё больше боли, спутанные, слепленные вместе и умноженные защитным контуром.       — Они тут реактор строить собирались или что? — спрашивает посеревший Хосок, ни к кому конкретно не обращаясь. Его слегка шатает. — Нахрена такая моща-то вообще? Кому оно сдалось?       — В душе не ебу, и мне, откровенно говоря, плевать, — отвечает Намджун, натягивая защитные рукавицы. — Тэхён-а, открывай шкатулку. Погнали.       Это долгая, кропотливая, тяжелая, изматывающая работа, на которую мало кто соглашается. А они сами предложили.       «Потому что долбоебы» — неизменно закатывает глаза Джин. «Потому что это прикольно и нескучно» — пожимает плечами Чонгук. «Потому что заняться нечем» — поддакивает им обоим одновременно Тэхён. Можно интерпретировать на любой вкус.       Чистильщик — хреновая профессия. Почетная, но отвратительно грязная во всех доступных смыслах. С утверждением, что деньги не пахнут каждый из них поспорил бы не хуже Намджуна. Иногда они воняют — смертью, страхом, болью и ещё хер знает чем. Суток не хватит, чтобы всё перечислить.       Чимин в неё полез, потому что просто не мог не. С его эмпатическим даром, развитым до максимальных показателей, всякую дрянь можно учуять за десяток километров, если ветер дует в подходящую сторону. Такие люди всегда нужны, а у Чимина обостренное чувство справедливости и устойчивые моральные принципы. В его картине мира если ты можешь помочь — правильно было бы это сделать. Возможно, он идиот. Никто не идеален.       — Всех отпел? — интересуется Тэхён, вовремя подпирая плечом Чимина, готового вот-вот осесть на землю. Ему кажется, что из него вынули все внутренности и кости, оставив одну пустую оболочку.       — Там и отпевать-то было, — сипло выдыхает Хосок и заходится кашлем, сухим и надсадным. — Одни ошметки. Едва на пару-тройку цельных наскреблось…       — Что здесь произошло? — Намджун открывает корпус заборника, чтобы загрузить в него очередную шкатулку — кассету, куда они собирают идентификационные фрагменты отпечатков.       Позже все данные Джин тщательно вносит в систему Паутины, возможно — этих безымянных кто-то где-то ищет. Но чаще — нет.       — Ты не хочешь этого знать, — уверенно говорит Хосок, давится слюной и кашляет ещё сильнее. — Я бы… тоже предпочел никогда этого не знать.       Тэхён протягивает ему трубочку от своей капсулы с водой и подставляет второе, свободное от Чимина плечо.       На боку использованной кассеты светится красный номер — 243.       Ночью Намджун сидит с Чимином на входе в палатку, накрыв их обоих одеялом. В черном небе виден гигантский бок застывшей Луны, занявший половину горизонта, и рассеянные остатки Андромеды, похожие на пролитый розовый сок с глиттером.       — Ты в порядке, малыш?       — Жить буду, — улыбается Чимин, прижимаясь к нему покрепче. Он всё ещё чувствует слабость в теле и тяжесть в конечностях, как всегда бывает после таких огромных сенсорных нагрузок. Контейнировать в себе эмоции сотен людей, еще и настолько болезненно-яркие, всё равно, что вывернуться наизнанку и ходить внутренностями наружу. — Я сегодня умер двести сорок три раза, так что для меня это нехилое такое достижение.       Намджун тихо смеется ему в макушку и осторожно передвигает вытянутую перед собой ногу — та уже начала уходить в песок под собственной тяжестью. Забившиеся в механические суставы песчинки скрипят от каждого движения.       — Тебе пора придумать защитный чехол, хён, — хмыкает Чимин. — Ты столько денег за чистки каждый раз отваливаешь. Жаба не душит?       — Я тебя то же самое спрошу, когда ты в следующий раз у своего мозгоправа весь гонорар оставишь, — бурчит Намджун совершенно беззлобно.       — Это другое.       — Нет, Чимини, — Намджун целует его в висок, приминая волосы. — Это ровно то же самое.       — Пиздуйте спать, блядь, заебали, — ворчит Чонгук, выбираясь из палатки с грациозностью разбуженного посреди зимы медведя. — Поссать спокойно не сходишь, одни розовые сопли вокруг.       — Боишься, что нужные отверстия залепят? — невинно интересуется Чимин, хлопая перелезающего через них маннэ по удачно подставленной заднице.       — Я бы тебе что-нибудь куда-нибудь залепил, — нехотя огрызается Чонгук, заметно алея ушами.       — Ну тогда ты там надолго не задерживайся, ладно?       Чонгук возвращается, когда они уже успели устроиться вместе в спальнике Намджуна, и прилипает к Чимину со спины, надежно прикрывая своим телом от любых потенциальных проблем. Кажется, Музыкант не спит и смотрит на них из своего угла, но Чимину за плечом Намджуна не видно, да и не особо хочется разбираться.       Имя Музыканта — Мин Юнги. Они узнают это случайно. Если, конечно, можно назвать случайностью одержимость Джина их безопасностью.       — Вы бы, блядь, ещё с месяцок потянули, пока ваши полуразложившиеся трупы не сняли бы с метеодронов, — злобно шипит тот по видеосвязи с помехами, когда им удается поймать сигнал. — Аматоры сраные, чувства самосохранения ни на грамм.       — Кончай порку, хён, а то связь сейчас сдует, — осаждает его Намджун. — Мы сборище идиотов, все об этом в курсе, ничего не поменялось. Что у тебя там?       — Хроническая головная боль от фатального неумения набирать себе в команду адекватных людей, — продолжает разоряться Джин, одновременно выводя на экран собранные данные. Их невероятно, подозрительно мало. — Вам пиздец повезло, что он не прикопал вас где-то в самом затертом квадрате и не слинял с концами.       — На кой хуй ему это делать? — резонно замечает Намджун, быстро пробегая строчки взглядом. Чимину видно, как мигает записывающее устройство на краю зрачка, регистрируя информацию. — С нас навара — как с мокрых крыс, даже красть нечего. Кому вообще нужны архивариусы, по уши измазанные в дерьме?       Не то, чтобы Чимин был с ним согласен на все сто процентов. Юнги что-то забыл в госструктурах, пусть его статус там и закрыт плашкой секретности. Но когда у взрослого человека за всю жизнь электронный след в три документа — штраф за превышение скорости на скутере (тринадцать лет назад), оформление проездного (тринадцать лет назад) и официальная правительственная карта с вымаранным на две трети досье — он вряд ли попал туда добровольно. И с ним вряд ли там произошло что-то хорошее. Судя по виду Юнги — с ним в принципе никогда ничего хорошего не происходило. Так что в итоге Чимин вполне разделяет точку зрения Намджуна. Скорее, Юнги к ним прибился, чтобы реально не сдохнуть посреди пустыни в гордом одиночестве — в такую версию Чимин поверит куда охотнее.       — Может, кровная месть или он просто псих, откуда мне знать, — ворчит Джин, но уже куда менее воинственно. — В мире полно психов, часть из них очень хорошо притворяется нормальными людьми.       — Я бы не сказал, что он похож на нормального человека, хён, можешь не переживать. К тому же, он нам и правда пригождался много раз. Так что сбавь обороты и давай уже говори, что там с обновлениями по маршруту. Сколько нам ещё шароебиться по этому восхитительному ландшафту? У меня уже колено скрипит в такт последнему камбэку Скизов.       Музыкант — Юнги — курит, сидя к ним спиной. У него ссутуленные плечи, склоненная голова, волосы выглядят седыми от пыли. Сбоку торчит гриф гитары, на которой он что-то очень тихо наигрывает. На миг Чимину кажется, что он ловит легкий глитч — в ватной тишине яркой кометой проносится знакомая, ослепительная вспышка ярости. Но она гаснет раньше, чем Чимин успевает её отследить.       Ладно, Чимину не кажется. Ему нихуя не кажется, и никакой это не глитч — Юнги очень, очень сильно на что-то злится. Это незаметно, потому что тот или очень хорошо контролирует свои эмоции — в чём Чимин, откровенно говоря, сильно сомневается — или просто где-то там что-то серьезно сломано. Злость Юнги Чимин регистрирует только когда тот играет на гитаре. Что в целом так себе открытие, поскольку играет Юнги обычно в те моменты, когда нужно быть готовым к любой потенциально возможной хуйне.       Или когда эта хуйня уже случилась — налет сбившихся с курса дронов-камикадзе, к примеру. Столкновение с одним — гарантированный трип в госпиталь ради становления вдохновляющим примером развития биомех-технологий. В зависимости от того, в какую часть тела прилетит эта тварь, конечно. Столкновение со стаей — билет в один конец. Скорее всего, после даже собирать будет нечего. Останется только умеренно светлая память.       Намджун, Тэхён и Чонгук, не раздумывая, прикрывают Чимина собой. Хосоку такие штуки до лампочки — он спокойно переходит на другой, более тонкий уровень, становясь не плотнее ветра. Хоть бронепоездом через него едь, никакого эффекта не будет. На него большинство датчиков в принципе не реагируют. А вот на массу из четверых человек, часть которой — металл, микросхемы и прочие технологические достижения, отлично реагируют. Они на любых визорах будут светиться как атомный реактор — на всех уровнях сразу.       Юнги молниеносно перекидывает гитару вперед и безжалостно лупит по струнам, снося пару ближайших жужжалок. Зажатый между тремя здоровыми мужиками, Чимин не может ни пошевелиться, ни развернуть наушники. Волна звука ввинчивается в мозг, а следом ударяет чужая ярость, оглушая. Пожалуй, если глотнуть раскаленной лавы и одновременно садануть головой о колокол — эффект будет примерно такой же. Купол тишины облетает лохмотьями. Из Юнги — неподвижного, сосредоточенно выдающего перебор за перебором — во все стороны хлещет ярость. Её там человек на пять, не меньше. Непонятно, куда в него вообще столько влезло — он же щуплый, не больше самого Чимина, а тот внушительностью габаритов никогда не отличался. И спокойный обычно, спокойнее него только мертвецы и камни.       От дезориентации Чимин плохо понимает, что происходит вокруг. Дрожащие черные пятна — мельтешащие дроны — падают, забивая лопасти песком. Датчики противно пищат вразнобой. Гитарный перебор вызывает звон в ушах, а от чужой злости он почти задыхается. Хотя бы остальные отступают, давая какое-то пространство, но вдохнуть это не помогает.       Чимин вдруг осознает — между ним и Юнги больше никого нет. Тот стоит близко, очень близко, отгородившись своей гитарой и смотрит в глаза — темно, безэмоционально. По лицу текут слезы.       — Отойди от него, — доносится голос откуда-то издалека. — Юнги! Я сказал — отойди от него!       — Нет, — выдыхает Чимин. — Подождите…       Его наверняка никто не слышит за всем какофоническим грохотом. Колени дрожат, всё тело дрожит, не в состоянии вместить в себя столько злости, горечи, боли…       — Подождите… Подождите… По… Почему не я? Почему не я, а кто-то другой? Почему меня никто не любит? Меня никто не любит! Ни одна тварь меня никогда не любила. У меня всё забрали. У меня ничего нет. Почему другим повезло, а мне нет? Почему я должен терпеть? Сколько ещё дерьма мне нужно вытерпеть? Сколько будет достаточно? Почему его любят, а меня нет? Чем он заслужил? Почему тебя любят…? Почему, блядь…?       Юнги замахивается для удара, но Тэхён успевает перехватить его руку, и последний дрон, падая, мажет лопастью по рукаву толстой куртки, рассекая верхний слой материала. Намджун порывается задвинуть Чимина к себе за спину. Чимин отталкивает его, и сам едва не падает, но умудряется устоять на ногах. Горло саднит.       Он кричал? Он что-то кричал. Было больно, очень, очень больно…       — Тебя сломали, — хрипит Чимин. — Они тебя как-то сломали, да?       Из хватки Тэхёна невозможно выбраться, хотя нужно отдать Юнги должное — он отчаянно пытается. Но Тэхён шире почти вдвое, он может завязать Юнги в узел, если ему вдруг захочется. Чонгук подступает с другой стороны, недобро сверкая глазами. Чимин останавливает его жестом и подходит ближе, вглядываясь в заплаканное лицо, наполовину скрытое высоким, покрытым пылью воротом.       Он не хочет понимать, что произошло с Юнги — всего пропущенного насквозь дерьма достаточно.       — Всё, что тебе осталось — злость?       — Отвали нахрен, Мать Тереза, — хрипит Юнги недружелюбно. — Не твое, блядь…       — Завали хлебало, — в тон ему отвечает Чимин, оборвав на середине реплики. — Заткнись, сделай себе одолжение.       Он обнимает Юнги, сжимая крепко, до боли — тот издает тихий, удивленный звук и отбивается, пытаясь выкрутиться из захвата. Но вот незадача — беззащитным и плюшевым Чимин только кажется. И Юнги, похоже, допустил глупейшую ошибку — оценивал по обложке. Эмпаты довольно часто выглядят хрупкими, нежными и уязвимыми, потому что вместо мышечной массы предпочитают наращивать ментальную гибкость — чтобы не отлететь кукухой к тридцатнику. Чимин так-то служил в специальных войсках, просто ростом не вышел, да и бицепс у него не то, чтобы особо заметно растет. Но он там есть.       — Ты его сейчас придушишь, — меланхолично замечает Хосок, кладя руку Чимину на плечо. — Это будет исключительно тупая смерть из самых альтруистических побуждений. Настоящий оксюморон.       — Может хоть так всю дурь выжмет, — пожимает плечами Чонгук, скидывая сбитые дроны в одну кучу. — Но если собираешься душить — давай быстрее, заодно от тела сразу избавимся.       — Ему только этого и надо, — Чимин отпускает, наконец, слегка присмиревшего Юнги. Не исключено, что тот и правда успокоился исключительно от нехватки кислорода. — Чтобы от него избавились, как избавлялись раньше, да? Хрена с два, дорогой, — он смачно целует окончательно охреневшего парня в лоб. Во рту остается привкус пыли и песок хрустит на зубах. — Ты не бессмысленный балласт, чтобы от тебя избавлялись. Ты вляпался, а значит — ты часть команды. И только попробуй слинять.       Юнги, на самом деле, слинять пробует — никто не собирается всерьез его останавливать. Тэхён, Чонгук и Хосок спят, а Намджун и Чимин притворяются спящими, позволяя тому беспрепятственно выбраться из палатки на следующую же ночь. Юнги движется тихо, но их слух натренирован разбирать малейшие шорохи. Особенно — в тишине. Чимин не удивлен, это было вполне ожидаемо. Решение, оставаться ему или нет, должен принять сам Юнги. Как до этого — решил почему-то прибиться к ним и оставаться с ними.       Они продолжают двигаться по намеченному маршруту. Заборник почти заполнен, осталась пара кассет — на десяток отпечатков каждая. После им нужно будет добраться до границы затертого периметра, откуда Джин сумеет их забрать. По хорошему — это день-два, если никуда всерьез не вляпаются. Не должны бы, могильник находился в центре маршрута, что-то настолько же заметное давно бы фонило вовсю.       Шорох шагов Чимин слышит первым — они какие-то неправильные. Слишком громко для животного, слишком ритмично для чего-то неживого в той или иной мере, слишком рвано для человека. Темный силуэт вырисовывается на фоне черного неба с разводами розового глиттера, перекошенный на ту сторону, где из-за плеча торчит гриф гитары. В круг света у входа в палатку Юнги буквально вползает, подволакивая ногу.       — Ну и куда ты влез уже, горе луковое? — вопрошает Чимин, подлавливая оседающее на землю, на удивление тяжелое тело.       Он испытывает облегчение, потому что всерьез опасался наткнуться на труп. Выжить в пустыне в одиночку, будучи в том состоянии, в котором Юнги от них ушел — задача из категории паранормальных. А настолько близко дружит с паранормальным у них, всё же, Хосок, а не Юнги.       — Артефакт, — емко сообщает Юнги шепотом. — На пять часов, три километра к границе. Снес, — и отключается.       — Ты его, блядь, как котенка помоечного в дом притащил, — ворчит Тэхён, пока Чимин смывает с лица Юнги пыль, грязь, слезы и другие, более неприятные вещи, которые неизменно там будут, если не носить в пустыне чертовы очки. — Глаза заплывшие, лапа сломана, ещё и блохи есть наверняка. И что нам теперь с ним делать?       — Везти в ветеринарку, — фыркает Чонгук, рассматривая поврежденную гитару. У неё лопнула струна, но у Чонгука в загашниках наверняка есть три варианта замены на выбор. Невесть зачем. Вдруг пригодятся. — Шоб градусник в жопу вставили и привили от бешенства.       — Любить, — терпеливо отвечает Чимин, бинтуя поврежденную докучи руку — кисть явно раздроблена. Наверняка прикрывал драгоценную гитару. К счастью, ничего такого, с чем не справится любой хороший врач. — Мы будем его любить. По крайней мере, я собираюсь его любить. Вы — как хотите. Заставлять не буду.       Тэхён и Чонгук хором фыркают на такое лицемерное заявление.