Глаза любви, которой я отдан весь

Под облаками летать

Вниз с высоты не смотреть

Посмотри, мама, кем же я стал

Пусть эти ночи не сменят нам день

Лед в «Юбилейном» пахнет морозом и праздником. Для Петра Гуменника этот запах — родной. Здесь, в Петербурге, он впервые услышал, как звенит лезвие, разрезающее гладкую поверхность; здесь его впервые захлестнула волна зрительской любви; и сюда же он вернулся после Милана — другим, свободным, выигравшим главное, что только можно выиграть в этой жизни. Милан остался где-то между вчера и позавчера. Там, в олимпийской суете, где цифры на табло решают судьбы, они с Ильей заняли места, о которых мир скажет «не повезло». Шестое. Восьмое. Для статистики — строчки, не попавшие в заголовки. Но для них двоих Милан стал точкой отсчета. Не поражения, а признания. Именно там, в тишине, оглушающей после громких стартов, они перестали быть просто соперниками, просто друзьями. Они сказали друг другу слова, которые сплели их души в такой тугой узел, что разорвать его не смогли бы даже самые острые коньки. Но время скоротечно, как дыхание. Олимпиада кончилась, и они разъехались. Илья — обратно в США, к своим четверным, к тренеру, к ледяной горе, которую нужно штурмовать снова и снова. Петр — в Петербург, где его встречали как героя. Афиши на улицах, цветы, которые он принимал со смущенной улыбкой, интервью, бесконечные слова благодарности. Его любили, обожали, гордились. Но дома, сняв пиджак и оставшись наедине с тишиной, он чувствовал не одиночество — спокойную уверенность. Они научились любить на расстоянии. Это было в их стиле: оба слишком влюблены в жизнь, в фигурное катание и друг в друга, чтобы позволить километрам украсть их тепло. Короткие сообщения, когда у Ильи перерыв между блоками тренировок; видеозвонки в пять утра по Москве, когда у Петра бессонница, и они оба смотрят друг на друга сквозь экраны, улыбаясь так, словно между ними нет океана. Они умели любить на расстоянии. Потому что любить — это не про присутствие. Это про выбор. И они выбирали друг друга каждую секунду.

***

Сегодня — Кубок Первого канала. Короткая программа. Петр чувствует себя непривычно спокойно. Нет той лихорадочной дрожи, которая иногда охватывает перед стартом. Он плавен и нежен, подобно летнему ветру, качающему кроны деревьев. Абсолютная гармония. За пару часов до выхода он созванивается с Ильей. — Удачи, tuaeng. — Голос Ильи мягкий, с легкой хрипотцой. — Катай так, как умеешь только ты. — Спасибо. — Петр улыбается в ответ. — Ты будешь смотреть? — Я всегда смотрю. — Илья замолкает на секунду, и в этой паузе — целый мир. — Я люблю тебя. Помни об этом, выходя на лед. И Петр помнит. Когда объявляют его имя, Илья уже сидит у экрана в своей комнате. Он смотрит с замиранием сердца, ловя каждый взмах ресниц, каждое движение рук, каждый выезд. Он любит в этом парне абсолютно все — от кончиков коньков до растрепавшейся после каскада пряди. Но сейчас, глядя на то, как Петр скользит по льду, проживая программу так искренне, как только возможно, Илья вдруг чувствует щемящую боль. Он смотрит на идеал. На то, к чему хочется не просто смотреть — коснуться. Собственно, именно этим он и собирается заняться. Вы когда-нибудь задумывались, с какой скоростью летят вещи в сумку, когда человек торопится к любви всей своей жизни? Илья делает это примерно со скоростью света. Джинсы, свитер, паспорт, зарядка — всё летит в дорожную сумку с грацией, достойной четверного лутца. Пальцы сами находят билет на ближайший рейс. Пятнадцать часов полета. Произвольная программа у Петра завтра. Он успеет. Даже если от аэропорта придется бежать, выплевывая легкие. В разгар этого безумного сбора раздается звонок. На экране — Эмбер Гленн. Она всегда чувствует, когда её друг решается на очередное безумство, и всегда готова либо подстраховать, либо присоединиться. Илья принимает вызов, зажимая телефон плечом. — What are u doing? — первая непроизвольная реакция Эмбер сталкивается с откликом Ильи, который объясняет, что пытался сейчас купить билет в Россию. — Why so fast? — голос Эмбер полон любопытства. — U don’t really need to go, he is okay, as u said after calling him! Then why? Or maybe u nervous about his little friend? How was his name.. Vlad Diki.. Dikidz.. fuck it, I remember only the name! — Dikidzhi? — Илья усмехается. — No, he’s Tuaeng’s best friend, I literally can call them the soulmates! — Soulmates? — Эмбер усмехается в ответ, и в её голосе появляется вызов. — Then who u are to him? Илья замирает на секунду. Это важный вопрос. Он хочет ответить честно. — U have to remember that Tuaeng had life before we fall in love. — Explain how u got that point? — не унимается Эмбер. — Who are soulmates in your opinion? Илья выпрямляется, прижимая телефон к уху. В его голосе появляется та глубина, которую Эмбер видит лишь в редкие, самые откровенные моменты. — It’s a… well, it’s like a best friend, but more. It’s the one person in the world who knows you better than anyone else. That someone who makes you a better person. No, actually, they don’t make you a better person; you do that yourself, because they inspire you. A soulmate is someone who you carry with you forever. It’s the one person who knew you and accepted you and believed in you before anyone else did… or when no one else would. And no matter what happens, you’ll always love them. And nothing could ever change that. На линии повисает пауза. Эмбер, обычно такая колкая, смягчается. — That’s pretty, — наконец говорит она. — But doesn’t it make u jealous? Илья смеется, представляя, как Влад сейчас наверняка подкалывает Петра в раздевалке. — Tuaeng has someone, who can make him feel comfortable wherever I’ll be at that moment, anyway, as I said, they were friends before we fall in love and after we become lovers their friendship didn't disappear. — Он смотрит на сумку, затем в зеркало. — U are my friend for my whole life, do u really think we should stop it in case of someone’s jealousy? Эмбер фыркает. — Okay, okay. You got me. Fine. Just... let's bring him a win. And hurry up. Разговор заканчивается. Илья, перекинув сумку через плечо, буквально прыгает в такси. К счастью, прыжки любого уровня сложности — от акселя до этого, бытового, через порог — были ему по силам.

***

Тем временем в Петербурге короткая программа завершена. Петр Гуменник откатал искренне, чисто, так, как мог только он. 102.15 балла — судьи оценили его спокойствие и ту нежность, которую он вложил в каждое движение. Первое, что он делает, заходя в раздевалку, — даже не снимает коньки. Рука тянется к телефону. Ему нужно позвонить Илье. Спросить: «Смотрел? Как тебе?» Но гудки уходят в пустоту. Сообщение зависает с одной галочкой. Сначала Петр не придает этому значения. Ну, разрядился телефон, ну, тренировка. Но проходит час, второй. Илья не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Петр пытается не думать о плохом, но тревога ползет по спине холодными мурашками. Он звонит снова. И снова. Тишина. К вечеру он уже не знает, куда себя деть. Уснуть не получается — он ворочается в гостиничной кровати, накрытый тяжелым одеялом переживаний, и прокручивает в голове самые страшные варианты. Но он дает себе слово: разберется после произвольной. Сначала — лед. Потом — всё остальное. Час произвольной программы наступает предательски быстро. Петр старается не думать об Илье, но, как известно, «стараться не думать о чем-то — всё равно что думать об этом постоянно». Мысль пульсирует где-то на задворках сознания, мешая полной концентрации. Он заставляет себя выдохнуть. Он подождет. Он всё выяснит потом. Сейчас — лед. Но у судьбы свой сценарий. В момент шестиминутной разминки, выезжая на лед, Петр внезапно чувствует странный, всеобъемлющий покой. Это настолько физическое ощущение, что он на секунду замирает. Словно чьи-то родные руки опоясывают его за талию, целуют спину. Он знает это чувство. Оно всегда приходит, когда Илья рядом. Петр теряет нить реальности. Он застывает посреди льда, растерянный, с отсутствующим взглядом, который мечется по трибунам. Это не остается незамеченным. Влад Дикиджи, верный друг, который знает Петра как облупленного, подлетает к нему и легонько тычет под ребра. — У нас что, какие-то геополитические изменения в стране? — шипит он с широкой улыбкой. — Ты че подвис, винда 2007? — Слушай, может я шизофреник? — бормочет Петр, все еще оглядывая трибуны. — Долбоеб ты, но это вторичный диагноз, — беззлобно парирует Влад. — У меня состояние, словно Илья где-то, — Петр наконец переводит взгляд на друга. — Где-то так близко, почти под боком, только я слеп и глуп, не вижу его. — Не, ты точно шиз, — Влад картинно заламывает бровь. — Как ты себе представляешь его из Штатов занесло в Питер? Ветром попутным в горбатую спину? — Он хватает Петра за плечи, легонько встряхивает. — Давай, Петруччо, собери макарошки, пора блистать! Петр выдыхает. Влад всегда умеет это — заставить улыбнуться дурацкой шуткой, в которой сквозит искренняя забота. Туман в голове рассеивается. Петр кивает, делает круг по разминке, прогоняя остатки наваждения. И тут он замечает их. На первом, самом близком ко льду ряду сидят двое. В ярких, абсолютно нелепых костюмах бананов. Один из них что-то активно объясняет другому, размахивая желтыми руками. Зрелище настолько абсурдное, что Петр не сдерживает улыбки. Кто-то из фанатов решил так поддержать спортсменов. Это глупо, смешно и невероятно мило. Он успокаивается еще больше. Дождавшись своей очереди, Петр ступает на лед. Он решает объехать всю арену, чувствуя каждый сантиметр знакомой поверхности. Взгляд снова скользит по бананам — и застревает. Один из них, тот, что повыше, на секунду снимает свою «кожуру», чтобы поправить волосы. Петр вглядывается. Медленно. Так, что его глаза зацепляются за чужие. Вы знаете это пресловутое: узнаю из тысячи? Петр узнал бы из миллиарда глаза любви, которой он отдан весь. Голубые океаны. Родные до боли. Комичности ситуации это не меняет. Наоборот, добавляет жару. Петр не сдерживается — смеется во всеуслышание, прямо на льду, под сотнями камер. Ну, представьте: вы на соревнованиях, а любовь всей вашей жизни притащилась из другой страны, нацепив костюм банана, точно такой же нацепив на свою подругу и сидит в первом ряду, крича слова поддержки: Эмбер на ломаном, а он на чистом русском. Свою произвольную программу Петр Гуменник откатывает так, словно это триумф всей его карьеры и жизни. Словно он собирается завоевывать мир. Каждый прыжок — идеально выверен, каждое вращение — безупречно. Он не катается — он летит. И весь мир, кажется, летит вместе с ним. Когда музыка стихает, арена взрывается овацией. Итог оглушителен. Первое место. Золото Кубка Первого канала. На церемонии награждения Петр стоит на высшей ступени пьедестала, сжимая тяжелую медаль, и улыбка не сходит с его лица. Он смотрит на трибуны, находит взглядом яркое желтое пятно, которое теперь уже в открытую машет ему руками. Спустившись с пьедестала, Петр, держась за Влада и сгибаясь от смеха, идет в тренерскую. Влад, уже все понявший по его прокату, комментирует происходящее с видом заговорщика. — «Ветром попутным», да? «Шизофреник», да? — причитает он, поддерживая друга под локоть. — Ну, Петруччо, теперь я знаю, что ты у нас экстрасенс. В тренерской их уже ждут. Эмбер — она успела дать небольшое интервью журналистам, пока ее заметили в костюме банана. И Илья. Он стоит у стены, все еще в своей смешной желтой «кожуре», смущенно теребя край, но с глазами, полными света. Влад, увидев Эмбер, мгновенно переключается. — Пойдем, — говорит он, подхватывая ее под локоть. — Тут в буфете эклеры божественные, сливочные. Мне срочно нужно сладкое после такой нервотрепки. Эмбер бросает на Илью понимающий взгляд. — Sounds like a plan. We'll be back. Они выходят. Дверь закрывается. Петр остается один на один с Ильей. Он смотрит на него, все еще в костюме для выступлений, с медалью на груди, и в его глазах смешаны тысячи эмоций. Он мысленно благодарит Влада за находчивость — за то, что тот оставил их одних, не задав лишних вопросов. — Ты же понял сразу, да, tuaeng? — тихо спрашивает Илья. Петр качает головой. — Не сразу прям понял, — говорит он, делая шаг вперед. — Но моментально почувствовал. Я всегда знаю, когда это именно ты. Илья наконец стягивает с себя нелепый костюм, остается в простой футболке и джинсах. Он присаживается на длинную скамью у стены. Петр подходит, садится рядом, а потом, поддавшись внезапному приливу усталости и нежности, ложится, укладывая голову на колени Илье. Это так естественно, словно они и не расставались. Илья запускает пальцы в его волосы, мягко массируя кожу головы. — Ты же знаешь, что прекрасен, tuaeng? — шепчет Илья, глядя на него сверху вниз. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — отвечает Петр вопросом на вопрос, закрывая глаза. — Конечно, — голос Ильи полон улыбки. — Но я пытаюсь заставить тебя любить не только меня. — Мм? — Петр приоткрывает один глаз. Илья наклоняется ниже. Коснувшись лбом лба Петра, он говорит тихо, почти шепотом: — Когда человек искренне любит тебя, то не будет стараться заставить тебя влюбляться в него. Скорее будет учить любить самого себя. — Он проводит пальцами по щеке Петра. — А я безмерно хочу, чтоб ты знал, как велик и безупречен, tuaeng. — Расскажи мне, — просит он. — Как ты?.. Почему так резко? Илья выдыхает, его пальцы все также лежат на щеке парня, чувствующего себя в самой комфортной позиции на свете, на коленях возлюбленного. — Я смотрел твою короткую. И понял, что не могу больше просто смотреть. Это сводило с ума — видеть, какой ты прекрасный, и не иметь возможности обнять тебя. — Его голос чуть дрожит. — Мне позвонила Эмбер и после недолгой беседы, сказала: «Есть билеты? Мы летим». Правда потом всё пыталась уточнить: «Ты уверен?» А я ответил: «Если я не сделаю этого сейчас, я никогда себе этого не прощу». Петр слушает, не перебивая. — Я не думал, как это выглядит со стороны. Я просто... взял и приехал. Не отвечал на звонки, потому что хотел сделать сюрприз. И боялся, что ты начнешь отговаривать. Скажешь, что это глупо. Но я не мог иначе. — Илья смотрит прямо в глаза Петру. — Потому что ты — мой дом. И неважно, сколько часов лететь. Петр молчит. В его глазах — изумленная нежность. — Это безумие, — наконец шепчет он. — Ты проехал полмира. В костюме банана. — Чтобы увидеть, как ты берешь золото, — улыбается Илья. — И это того стоило. Петр тянется к нему, и Илья наклоняется навстречу. Их губы встречаются в медленном, нежном поцелуе. Без страсти, без напора. Это момент единения, благодарности и надежд. Они не спешат, словно у них впереди целая вечность. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Никто из них не говорит «я тебя тоже». Потому что такого чувства не существует. Есть только простое, бесконечное, всеобъемлющее «я люблю тебя». И этого достаточно. За окном — Петербург, холодный и родной. Внутри — тепло, от которого не спасает даже лед. И они — двое, сплетенные душами, — сидят на узкой скамье в тренерской, и мир может подождать.

Мне небеса даровали те сны

Где летали меж орбитами

За руки держались мы

И весь этот мир нам завидовал