В последний раз (Last Hurrah)

Они расходятся после ужина, обещая увидеться позже. Лукас тянет Макс за запястье, в глазах у него задорный блеск, а Дастин шепчет Уиллу что-то про вечеринку Стейси, и Уилл с ухмылкой заговорщически толкает его кулаком в плечо, когда они выходят из гаража. Майк стоит в дверях один и смотрит, как они уходят. Голова раскалывается. Его мир рушится. Больше всего убивает то, что всё это кажется окончательным, куда более окончательным, чем конец любой кампании до сих пор. По крайней мере, в прошлый раз, что бы ни происходило между ними: мелкие ссоры, девчонки или минуты затаенного дыхания в ожидании, когда мир снова рухнет к чертям, всегда было негласное понимание, что всё продолжится. Майк напишет новую кампанию. Найдется долгий субботний вечер, карантин сводит всех с ума от безделья. Что бы ни случилось, они снова соберутся за игрой. Они будут вместе. И хотя у них впереди всё лето, прежде чем они разъедутся навсегда, в этот миг, глядя, как друзья разбредаются по своим делам, Майк думает только одно: «Это конец». Детство кончилось. Всё будет иначе. Это сокрушительно. Лицо кривится под тяжестью осознания. Он плетется обратно на кухню, будто по колено в снегу и каждый шаг кажется неподъемным. Больно, в горле стоит ком, а глаза щиплет от слез. Это не может быть конец, так ведь? Мама небрежно окликает его по имени, желтыми резиновыми перчатками оттирая у раковины посуду из-под лазаньи партии. Майк не обращает на нее внимания. — Майкл? — повторяет она спустя мгновение, убедившись, что он не собирается отвечать, да и вообще уходить куда-либо. Она делает паузу, а потом оборачивается к нему, сжимая в руках последнюю мыльную тарелку: — Майк? Он чувствует себя снова двенадцатилетним, растерянным и полным скорби. Комок в горле становится всё больше, и глотать его бесполезно, становится только хуже. Плотину прорывает. Он шмыгает носом всего раз и обратного пути уже нет. — Мам, — выдыхает он, и голос его звучит надрывно, тонко, почти как всхлип. Майк пересекает кухню, подходит к матери и утыкается лицом в ее плечо. В раковине раздается всплеск, когда Карен опускает тарелку обратно, следом скрипит резина — она стягивает перчатки. Майк рыдает в мамину рубашку, пока она крепко обнимает его. Это некрасивые слезы с соплями и всхлипами, Майк вдруг чувствует себя таким маленьким, таким глупым, ему так стыдно быть уже восемнадцатилетним, чертовым выпускником старшей школы, а вести себя подобным образом. Его мама шепчет что-то о том, что всё будет хорошо, гладит по спине и говорит, что знает, как ему тяжело, как много им пришлось пережить за последние полтора года. Он думает, что она совсем ничего не понимает. ☆☆☆ Позже Майк, с опухшими глазами и чувством стыда, наконец заставляет себя выйти из кухни и подняться наверх, сразу направляясь в ванную. Впервые за три дня принимает душ, а потом склоняется над раковиной, вглядываясь в зеркало в покрасневшие, налившиеся слезами глаза. А рассказчик? Что насчет него? Майк глубоко вдыхает и шумно выдыхает, горячий пар облачком оседает на зеркале. Его вдруг охватывает такая злость, мышцы наполняются энергией. Он стискивает зубы, костяшки пальцев, вцепившихся в край раковины, белеют. Ему стоит неимоверных усилий не вмазать кулаком по зеркалу. Вместо этого он заставляет себя выйти из ванной и переступить порог спальни. Насух вытирается. Натягивает старую футболку «Адского Пламени» и спортивные штаны. Падает на кровать и смотрит в потолок, влажные волосы оставляют на наволочке мокрые разводы. Может, им стоило поехать на вечеринку к Стейси всем вместе, впервые напиться в стельку, попробовать травку, хихикать над дурацкими совпадениями в пустой гостевой спальне, чтобы потом оказаться в гостиной, полной народу, и горланить с остальными «Like A Prayer» Мадонны. Может, Уилл и Дастин сейчас именно этим и занимаются. Майк сглатывает очередной комок в горле. Да, Уилл и Дастин сейчас танцуют с красными пластиковыми стаканчиками в руках, наслаждаясь вечером обычных подростков. Лукас и Макс в соседнем доме играют в Super Mario на NES и целуются. А Майк сидит у себя в спальне, жалкий и одинокий. Он стонет и садится. Взгляд сразу же падает на портрет Эл в рамке на комоде, его накрывает новой волной слез. Он думает о ней каждый час каждого дня. Винит себя. Ненавидит себя. Вспоминает ее голос, ее улыбку, какой храброй она была, всегда, даже когда ему храбрости не хватало. Он любил ее. Может, не так, как надо, может, без страсти, но точно с заботой и нежностью. С тоской. Только тосковал он не по ее прикосновениям или поцелуям, не по свиданиям, свадьбе и детям. Он тосковал по ней самой, по тому, какой она была, когда им было тринадцать и они хихикали над всякими глупостями, когда им было пятнадцать и они смотрели кино, прижавшись друг к другу на диване в хижине. Когда они сидели на ее кровати с журналами и комиксами, и просто болтали, вместо того, чтобы читать. Ему не хватает разговоров с ней. Вот в чем дело. Потому что было кое-что, что, Майк был уверен, она поняла бы без слов. Например, как он изо всех сил старался поступать правильно, чувствовать правильно, быть правильным, и у него вечно не получалось, и они ссорились, и им было больно, а потом буря утихала и превращалась во что-то другое. Неловкие подростковые поцелуи сменились объятиями и улыбками. Влажные руки, сцепленные в ладонях, сменились прогулками на расстоянии шага и разговорами. Его неуклюжие, вымученные попытки флиртовать она мягко пресекала, с естественной для нее добротой, не развивая тему, и это была маленькая уступка, которая позволяла им обоим не говорить ничего вслух. Он не уверен, знала ли она. Он сомневается. С чего бы? Никто никогда не говорил о таком, а она с таким просто не сталкивалась в своей короткой, изолированной от мира жизни. Скорее всего, она просто понимала, что любить и быть влюбленным это очень разные вещи, и Майк, конечно, любил, но не желал. И это полный бред, да ведь? Годами он внушал себе, что это придет позже. Может, в четырнадцать ему казалось, что целоваться весело, но не романтично, потому что это было ново и казалось запретным. Может, он считал, что «я люблю тебя» говорят только старики, потому что был глупым ребенком. Но ничего не изменилось. Из него был ужасный парень. А хуже всего то, что он даже не извинился, даже толком не осознал этого, пока не стало слишком поздно. Это сломало его на какое-то время. Он сидел на городской площади день за днем, глядя на то место, где она погибла. Он не любил ее так, как она заслуживала, он даже не смог произнести это в конце. Он кричал и умолял, прижимался губами к ее губам и не чувствовал ничего, кроме сокрушительной потери и боли. Он не понимал. Он до сих пор не понимает, как она смогла сделать то, что сделала. И это эгоистично и несправедливо с его стороны, но все, о чем он может думать это то, что она оставила его здесь одного, наедине с самим собой и своими мыслями. Майк трет лицо ладонями, смахивая слезы со щек. Взгляд падает на рисунок, приколотый кнопками к стене, тот, что Эл заказала у Уилла. Он думает об Уилле. Уилле Мудром. Уилле, который, наверное, уже набрался пивом под четыре банки, и теперь танцует под «Tainted Love» в своей привычной оживленной манере, вскидывает руки над головой и отбивает два хлопка между словами «got to» и «run away». Он так открылся после того, как признался. Он хорошо одевается, уделяет больше внимания цветам и фасону. Носит цепочки. Прикусывает ноготь большого пальца, когда видит в фильме красивого актера, он легко позволил себе эту привычку, которую иногда замечают Макс, Дастин или Лукас, толкая его локтем или подкалывая. Он счастлив. Майк снова падает на подушку и закрывает глаза. Всхлипы такие сильные, неуправляемые, что приходится зажимать рот кулаком, а потом и вовсе утыкнуться лицом в одеяло. ☆☆☆ На часах только начало одиннадцатого, когда раздается звонок. Майк на кухне наливает себе воды, организм обезвожен ужасно после стольких слез. Он игнорирует звонок три гудка, пока отец из своего кресла не велит ему ответить, потому что «кому, ради всего святого, вообще могло понадобиться звонить в такое время?» — Алло, — бурчит Майк в трубку. — Привет, — слышится в ответ. Это Уилл, в его мягком голосе звучит улыбка. Майк шмыгает носом и выпрямляется. Прочищает горло. — Привет. — Та-а-ак, слушай… — в трубке слышен его смешок. — Думаешь, сможешь выбраться из дома? — Зачем? — Пауза. — Ты где? — Дома. — То есть ты не поехал к Стейси? Уилл пропускает вопрос мимо ушей. — Можешь со мной встретиться? Майк вытягивает телефонный шнур до предела, отходя подальше, чтобы отец не услышал. Он сглатывает: — Где? ☆☆☆ Они встречаются на крыше радиостанции WSQK. Уилл выглядит подозрительно и довольно, он плюхается на один из стульев, которые их старшие оставили здесь раньше, и тут же принимается расстегивать молнию на рюкзаке. Достает полупустую бутылку красного вина и два пластиковых стаканчика. — Ты не поехал на вечеринку Стейси? — снова спрашивает Майк, приподнимая брови. Уилл тем временем с азартом вытаскивает пробку зубами и делает большой глоток прямо из горла. — Нет. — Уилл кашляет и протягивает бутылку. Майк с секунду смотрит на нее, потом тоже отпивает. — Я имею в виду… мы думали, но решили не ехать. — Почему? — С чего бы нам торчать со Стейси и ее крутыми дружками? Они нас с младших классов ненавидят. Майк берет один из стаканчиков, которые протягивает ему Уилл, наливает вина и возвращает бутылку. Делает глоток. Пожимает плечами: — Чтобы хоть раз побыть нормальными? Уилл фыркает, наливает себе, потом затыкает бутылку пробкой и убирает обратно в рюкзак. — Нормальность переоценена. — он бросает взгляд на Майка. У Майка перехватывает дыхание. Он прячет лицо за стаканчиком. Пьет. Спрашивает: — А это тогда зачем? — он кивает на их нынешнее занятие: попивать вино на крыше, слушая, как над головой перемигиваются звезды. Уилл отвечает не сразу. Прежде чем заговорить, он делает два гладка, делая паузу между ними. — Наверное, просто… не знаю. Все это похоже на конец, правда? И мне стало как-то… — он замолкает, пожимая плечами. Майк кивает. — Я говорил с Джонатаном. Он предложил… — Уилл обводит рукой пространство вокруг них. — В последний раз оторваться, наверное? Майк усмехается и протягивает стаканчик: — В последний раз оторваться. Они чокаются. Ночь выдалась приятная. Около пятнадцати градусов, ветрено. Майк сменил старые спортивные штаны на джинсы и кеды, а рукава футболки «Клуба Адского Пламени» согревают достаточно, чтобы не мерзнуть. Уилл все еще в своей полосатой рубашке и серых джинсах, только сверху накинул легкую куртку. — Без этого будет странно, — тихо говорит он, будто самому себе. — С августа. Майк кивает. Пьет. — Уилл Мудрый едет в Валлаки. Художественная школа в Нью-Йорке. Двенадцать часов езды от Хоукинса. Майк снова чувствует жжение и шмыгает носом. — Ты найдешь новых друзей, — отречено говорит он. Он замолкает, а когда Уилл не отвечает, тихо добавляет. — Я серьезно насчет того, что сказал раньше. Уилл усмехается и делает большой глоток вина: — «Глубокое счастье и принятие», — цитирует он. — Ага. — Ты правда так думаешь? Майк смотрит на него. Их взгляды встречаются. Ему следовало бы просто сказать: «да, конечно». Потому что он так и думает. Потому что он в это верит. Уилл Байерс найдет свое место в этом мире, его будут любить и он будет счастлив. Он переедет в прекрасную землю далеко от маленького городка Хоукинса и будет жить долго и счастливо. Конец истории. Но Майк молчит. Вместо этого случается самое ужасное. Он снова начинает плакать. Он пытается сдержаться, но вино явно не помогает. Губы кривятся. Дыхание сбивается. Он ставит стаканчик и сгибается пополам, закрывая лицо ладонями. Ещё и перед Уиллом. Это такое эгоистичное дерьмо. Майк самовлюбленный придурок. Если кто и заслуживает выбраться отсюда, так это Уилл. После всего, через что он прошел, вся эта боль, эта травма, после стольких лет дерьма, которое любого другого отправило бы в могилу или в Пенхерст, он заслуживает счастливого конца. Он заслуживает художественную школу в Нью-Йорке, культурных друзей, музыку, яркие впечатления, новую, нормальную жизнь. Майк хочет для него этого. Просто… это же Уилл. — Эй, эй, — голос Уилла мягкий, как будто он успокаивает ребенка. Майк чувствует руку у себя на спине, сначала осторожно, потом увереннее. — Эй. Несмотря на то, что они все уже наревелись в подвале, сейчас ему стыдно плакать. При луне, с половиной стаканчика вина в желудке и ладонью Уилла прямо на левой лопатке. Он шмыгает носом, выпрямляется наполовину и отворачивается, чтобы вытереть мокрое лицо рукавом. — Черт, — говорит он и прочищает горло. — Извини. Рука Уилла скользит ему на плечо. Он сжимает его, прежде чем убрать. — Не надо. — Позорище. Уилл фыркает. — Не-а. — Пауза. — Ты б меня раньше видел. Кажется, я всю рубашку Джонатану засопливил. Майк впервые за несколько минут смотрит на другого парня. Вглядывается в его лицо. Замечает, что глаза слегка припухшие, а ноздри покраснели. Уилл улыбается ему, и, несмотря на тянущее чувство в груди, Майк изо всех сил старается улыбнуться в ответ. Они снова берут стаканчики и продолжают пить. Майк вытягивает ноги и откидывается назад, лицом к звездам. — Это конец? — спрашивает он, и глаза снова наполняются слезами. Одинокая капля скатывается из внешнего уголка и стекает по щеке. Уилл не отвечает. Майк поворачивает голову налево и видит, как он вытирает собственные глаза. Рот у него искривлен, подбородок дрожит. — Нет, — наконец говорит он, слишком высоко и дрожаще. ☆☆☆ Они допивают вино. Уилл не делает попыток налить еще, и Майк тоже, понимая, что легкость, которую оно дает, также делает их обоих сентиментальными. Они, по сути, выпили совсем немного, но это не привычно. Пустые стаканчики они ставят друг на друга и откладывают в сторону. Они убивали жутких монстров, они видели, как их близкие умирали у них на глазах, но при этом никогда в жизни по-настоящему не напивались и не накуривались, даже не курили сигареты, в отличие от большей части их одноклассников. — Тебе никогда не хотелось, чтобы мы были нормальными? — спрашивает Майк, сам не понимая, зачем, и смахивает ладонью остатки слез. — Как я уже сказал, — тут же отзывается Уилл, — нормальность переоценена. — Да знаю, но… ты знаешь. Алкоголь, вечеринки, свидания. Как у остальных. — Без монстров, одержимостей и суперсил? — Уилл задумчиво мычит. — Может быть. — Ты понял, о чем я. — Да. Понял. Майк сглатывает. — Тебе никогда не казалось, что мы что-то упустили? Я имею в виду… нам ничего не мешало, но всегда было о чем волноваться. Уилл молчит, и только когда Майк поворачивается к нему, говорит: — Что-то я точно упустил. — Пауза. — Но все случилось, как случилось. — Ага. — Я хочу сказать… — Уилл смеется, и грустное настроение вдруг рассеивается. — Я вот поступаю в колледж, а даже ни с кем не целовался ни разу. — Оу. — Майк отводит взгляд. В животе что-то переворачивается. Он думал об этом. Размышлял. Уилл Мудрый едет в Валлаки. Майк представлял Уилла с парнем из колледжа, как они целуются, даже спят вместе. От этих мыслей у него начинает болеть живот, и это снова та самая эгоистичная часть его натуры, потому что Уилл заслуживает всего этого. Он заслуживает кого-то, с кем можно всем этим заниматься, как все остальные. Он не заслуживает обреченного, подавленного придурка, который по нему сохнет. Проходит достаточно времени, и Майк уже думает, что к этой теме больше не вернутся, но Уилл внезапно нарушает тишину. — Ага, — говорит он. — Оу. Майк рискует бросить на него взгляд. Уилл улыбается, словно сам над собой подшучивает, так он прикрывает смущение. — Это нормально, знаешь, — говорит Майк. — Я знаю, что нормально. Просто я… — Уилл замолкает. Пауза. — В любом случае, у меня особо выбора и не было. Они никогда не говорили о таком. Никогда. Даже после того, как Уилл открылся друзьям, даже после того, как он стал гораздо увереннее в себе, у них ни разу не было разговора на эту тему, кроме того неловкого извинения на радиовышке полтора года назад. И это касается не только Уилла. Никто из их компании не говорил о таком уже много лет, наверное, с тех пор, как им было четырнадцать и большинство начало встречаться. Когда им было говорить о выборе, если мир рушился? Майк глубоко вздыхает. Он вспоминает, что сказал тогда Уилл на радиостанции, в комнате прямо под ними. У него был кто-то, кто ему нравился. Майк так и не спросил, кто это был. Наверное, это делает его плохим другом. Опять же, эгоистичный придурок. Майк закусывает нижнюю губу. Отпускает. — Слушай, — говорит он, подтягивая к себе длинные ноги. Ему становится холодно. — Кто это был? На мгновение Уилл выглядит ошарашенным. Он ерзает в своем стуле и дергает рукава куртки, натягивая их на кисти, будто ему тоже вдруг стало зябко. — Что? — переспрашивает он. Майк приподнимает бровь. — Ну, тот парень. Который тебе нравился, ты говорил, тогда. — А. — Уилл пожимает плечами. — Да ладно. Кто-то, о ком стыдно говорить? Кто-то из школы? — Майк усмехается. — Стив? Уилл фыркает. — Нет. — Так кто это был? — Майк смеется. — Может Лукас? — Нет. — Ченс? — Точно нет. Майк прищуривается. Эта игра наконец поднимает ему настроение. Впервые за весь вечер он не чувствует, что вот-вот снова расплачется. — Скажи мне, Чародей, — говорит он голосом Страда фон Заровича, хмуря брови. Это глупо, и ему стыдно за это, но результат того стоит. Уилл улыбается той улыбкой, которую, как понимает Майк, он не может сдержать, словно ему правда смешно, и он не в силах скрыть это, как бы ни хотел казаться невозмутимым. Все его лицо озаряется, и он быстро прикрывается рукой. — Отъебись, — говорит он в ладонь. Он так редко ругается, что Майк сам едва сдерживает улыбку. Впрочем, она все равно вырывается наружу. Он ничего не может с собой поделать. — Скажи мне. Уилл стонет и убирает руку. Все его лицо ярко краснеет, этот румянец заливает его от подбородка до лба, то ли от смущения, то ли от вина. Майк не хочет давить на него больше, чем ему комфортно, но навряд ли он уже перешел черту. Уилл протестует, хотя не выглядит расстроенным. — Скажи, — повторяет Майк. — Твой секрет в безопасности. Он протягивает руку, готовый скрепить обещание рукопожатием. Уилл бросает взгляд на его ладонь, но в остальном игнорирует. Вместо этого он откидывается в кресле, вытягивает ноги и смотрит в небо. Майк сжимает губы. — Неужели это настолько стыдно? Спустя мгновение Уилл кивает. — Ага. — Серьезно?! Теперь Майку еще интереснее. Кто это может быть? Они с Уиллом рассказывали друг другу самые дурацкие, неловкие и постыдные секреты за эти годы. Что может быть хуже, чем глупости, которыми обмениваются дети на ночевках? — Что, типа… — Майк нервно смеется. — Это был Мюррей? — Господи Иисусе, нет! — Уилл даже смеется от неожиданности. Он не пьян, но смех у него пьяный. Дурацкий, сбивчивый, и от этого он краснеет еще сильнее. — Майк, это отвратительно. — Ну, — пауза. — Если не скажешь, кто, я буду думать, что это Мюррей. — Заткнись. — Я имею в виду, я понимаю, наверное. — Майк усмехается. — Если тебе такое нравится. Уилл трет лицо обеими руками. Кто, черт возьми, это может быть? Майк еще немного его подкалывает, пробуя разные подходы, он снова включает Страда фон Заровича, перебирает имена всех парней, которых они знают, но чем сильнее он настаивает, тем краснее становится Уилл. В конце концов он и правда начинает выглядеть неловко, часто моргает, дышит ртом. Он дергает рукава куртки. Трет ладони друг о друга. Майк отступает. На какое-то время он оставляет эту тему. Запрокидывает голову к небу и закрывает глаза. Думает об этом безымянном, безликом человеке, который нравился Уиллу Байерсу. О котором он, наверное, думал так, как думают о тех, кто тебе нравится. О том, какого поцеловать его, взять за руку, рассказать ему свои секреты. Иногда, когда лежишь ночью в кровати с рукой под одеялом, думаешь еще и о другом. Кожа на скулах Майка начинает гореть от непонятного стыда. От ревности. Всё это так неправильно. А рассказчик? Что насчет него? Осенью он уедет в Индианский университет, и сердце у него будет колотиться где-то в горле. Его глаза закрыты, но он снова чувствует слезы. Он ненавидит себя за это. Что с ним, блять, не так? Внезапно чья-то рука касается его предплечья, просто прикосновение к голой коже у края рукава, и тут же исчезает. Майк открывает глаза. Мир расплывается в пелене слез, скопившихся у нижних век. Но он все равно видит достаточно ясно, чтобы заметить, что Уилл изучает его. Он поджал ноги в стуле и обхватил их руками. — Если я скажу, — начинает он, голос тихий и неуверенный. — Если я скажу, ты должен пообещать, что не возненавидишь меня. Майк хмурится. — Возненавижу? С чего бы мне тебя ненавидеть? Губы Уилла приоткрываются, потом сжимаются, он словно обдумывает ответ. Но спустя мгновение отводит взгляд и продолжает, пропуская вопрос Майка мимо ушей. — И, как я уже говорил, — продолжает он, — это было давно. Теперь уже прошло. Это была просто симпатия, и я знал, что у нас все равно ничего бы не вышло. Его дыхание учащается, слова вырываются со свистом, как будто он изо всех сил старается сохранить спокойствие. Глаза его блестят от слез, и что-то в этом сбивает Майка. То, что начиналось как дурацкая попытка выведать неловкий секрет, превратилось во что-то совсем другое. Уилл выглядит не смущенным. Он выглядит несчастным. — Уилл, — тихо говорит Майк, протягивая руку и кладя ему на плечо. Он держит ее там, пальцы вдавливаются в джинсовую ткань куртки достаточно сильно, чтобы почувствовать тепло тела где-то под ней. — Все в порядке, Уилл. Уилл фыркает, но никак иначе не реагирует. Он запрокидывает голову, открывая небу бледную шею, и говорит звездам: — Тот парень. Это был ты. Майк отдергивает руку, словно обжегся. Не специально, не так, будто ему может быть противно, просто его будто сбил грузовик, от шока его разворачивает, сшибает с ног. У него кружится голова. — Что? — спрашивает он, и в ушах звенит. — Что ты имеешь в виду? Уилл наконец смотрит на него. Его лицо краснее, чем когда-либо. Ресницы влажные в уголках. Губы приоткрыты. Он прекрасен. — Ты мне нравился, — говорит он, проводя рукой по губам, потом по глазам. Майк сглатывает. — Я? — Ага. — С каких пор? Уилл закусывает губу. Медлит. Тихо, словно ему стыдно, говорит: — Наверное… с переходного возраста. Как он мог этого не замечать? У Майка снова начинает раскалываться голова, глаза щиплет, кажется, он снова плачет. Если бы он знал... Он вытирает щеки ладонями и выдыхает. Шмыгает носом. — Уилл, — говорит он. Уилл смотрит на него. — Я не знал. — Да, ну, — уголки губ Уилла приподнимаются. — Теперь знаешь. Майк думает о Калифорнии. Он думает о том дне в фургоне, о рисунке и о прекрасных словах Уилла. Вот черт. Как он мог быть таким слепым? Таким глупым? — Я надеюсь… — Уилл тяжело выдыхает, в этом вздохе столько эмоций, что Майк не может подобрать им названия. — Надеюсь, это ничего не испортит. Извини. Майк снова кладет руку ему на плечо, на этот раз крепче, чтобы удержать Уилла, чтобы удержать себя. — Не извиняйся, хорошо? — говорит он, и голос у него мягкий, несмотря на слезы. — Никогда не извиняйся за это. — Извини. — Уилл закатывает глаза на самого себя и снова издает этот сдавленный, смущенный смешок. Слеза прорывает плотину и скатывается по щеке, достигает подбородка и тут же исчезает, когда он вытирает ее рукавом куртки. Майк смотрит на него. Это не должно ощущаться как разбитое сердце, но ощущается. Сама мысль о том, что могло бы случиться. Если бы Майк был другим человеком. Если бы это была другая жизнь. Даже если бы он знал, он думает, что в итоге всё равно бы ничего не изменилось: они вдвоем на крыше в ночь выпускного, пьяные и плачущие. Он не знает, было бы хоть что-то иначе, и от этого знания больно. От осознания, что даже если бы он знал, если бы Уилл сказал ему, когда им было тринадцать, если бы сказал ему, когда им было пятнадцать, в фургоне пиццерии, Майк всё равно бы ничего не сделал. Они бы не держались за руки под звездами, не поцеловались бы впервые под Ramones, не пошли бы на выпускной вместе, не любили бы друг друга так, как хотели. Была Эл, и были тревоги, и был гребанный Рональд Рейган, и был его отец, который с громким отвращением смотрел новости о эпидемии СПИДа. Оказывается, Майк Храбрый был вовсе не таким уж храбрым. — И послушай, эй, — снова говорит Уилл. — Это правда прошло. Мы же были детьми, ну, знаешь, и мне кажется, я просто проецировал, пытался найти подтверждение своей значимости в ком-то еще, хотя всё это было просто… — он замирает. Смотрит вниз. Майк сползает рукой с его плеча, берет за запястье, потом за ладонь. Рука Уилла влажная, холодная и вспотевшая одновременно. Майк сжимает ее, потом ослабляет хватку. Это не совсем «держание за руки», их пальцы не переплетены, рука Уилла безжизненно лежит в его ладони. Но всё же. Этого достаточно. Достаточно, чтобы Уилл расплакался по-настоящему, его дыхание перехватывает, и Майк закусывает губу, шмыгая носом короткими, дрожащими вдохами, пока горячие слезы одна за другой катятся по замерзшим щекам. Уилл переворачивает руку, поправляет хватку, и теперь это уже настоящее «держание за руки». И вместе они плачут, смотрят на звезды и думают о том, что всё это скоро кончится. ☆☆☆ — Эл не заказывала ту картину, да? — спрашивает Майк позже, когда они неловко отстраняются друг от друга, поправляют одежду, вытирают мокрые щеки и носы и делают вид, что только что не держались за руки целых десять минут. Уилл сжимает губы. Качает головой. — Нет. — Почему ты не сказал мне? — Я собирался. Просто… было неловко. А Эл была… — Он шмыгает носом. — Тогда было не время. — Что ж. — Пауза. — Спасибо. За картину, в смысле. — Майк закусывает нижнюю губу. Отпускает. — Теперь, когда я знаю, что это было от тебя. На самом деле. Уилл кивает, и взгляд его смягчается. — Пожалуйста. Майк смотрит на часы. 11:20. Вряд ли его отец вообще заметил, что его нет дома, но мама, наверное, стучалась к нему. Нэнси тоже дома. Она бы зашла поговорить перед сном. От этой мысли ему хочется сидеть здесь еще дольше. Под звездами, с Уиллом Байерсом. Если это финальная кампания, она закончилась в прекрасном месте, даже если от этого так больно внутри. — Сделаешь для меня кое-что? — тихо спрашивает Уилл. Майк поворачивается к нему. — М? — Давай просто… забудем об этом, хорошо? У нас есть два месяца, прежде чем мы разъедемся, и я не хочу, чтобы между нами было неловко. Майк хмурится. — Не будет никакой неловкости. — Будет. Я просто… Наверное, будет лучше, если мы просто проигнорируем то, что я тебе сказал. Если не будем возвращаться к этому. Мне стыдно, и я чувствую себя идиотом, и… — Нет, это я идиот. — Может, мы оба идиоты. — Уилл улыбается, глядя себе на колени, и избегает встречаться с Майком взглядом. — Я просто не хочу, чтобы ты теперь относился ко мне иначе, когда… знаешь. — Пауза. — Я просто хочу читать комиксы, ходить в аркаду, пить молочные коктейли, брать фильмы напрокат и… и быть вместе со всеми в последний раз как обычно. Как всегда было. У Майка сердце разрывается от этих слов. Внутри все падает. Он кивает. — И ты всегда был моим лучшим другом, — Уилл сглатывает. — Моим самым давним, самым лучшим другом. Моим первым другом. И мне кажется, я бы не пережил, если бы всё испортил, рассказав тебе это. — Ты ничего не испортил. — Может, да, может, нет. Мы пока не знаем. Это правда. Майк смотрит, как его самый давний, самый лучший, самый первый друг поднимается и собирает рюкзак. Уилл возится с молниями, проверяя, надежно ли убрана бутылка. Майк встает и потягивается. Конечно, вина было совсем немного, стакан с четвертью, не больше, но ноги почему-то ватные. Руки дрожат, когда он одергивает футболку, когда проводит пальцами по спутанным ветром волосам. Он спускается за Уиллом по лестнице, и каждая ступенька, приближающая к земле, бьет прямо под дых. Их маленький мир на крыше, Майк Уилер и Уилл Байерс под звездами, отдаляется, отдаляется, исчез. Слезы снова подступают, но он их сдерживает. Для этого еще будет время по дороге домой, одному, на велосипеде. Темно, тихо, и скорее всего он никого не встретит. Тогда он даст волю чувствам. Будет кричать, рыдать, пару раз остановится, зажмурится и будет ждать, пока конвульсии и дрожь не пройдут. Это всегда был ты, Уилл Байерс, думает он, и сердце разрывается на части. С самого начала это был ты. Уилл вытирает нос рукавом куртки, когда Майк подходит к их велосипедам. Он снова плачет. Майку хочется провалиться сквозь землю. — Спасибо, что приехал, — говорит Уилл, затягивая лямки рюкзака. Затем берет велосипед за руль и начинает медленно откатывать его назад от стены, к которой тот был прислонен. Майк выдыхает. — Спасибо, что позвал. — Он смотрит, как Уилл разворачивает велосипед от здания. Смотрит, как он замирает на мгновение, подняв глаза к небу. В свете луны и фонарей радиовышки у него блестят глаза, а на щеках блестят дорожки от слез, словно звезды на по-летнему золотой коже. Он — самое прекрасное, что Майк когда-либо видел. Он не вынесет этого. Он не может позволить ему уйти, уехать и притворяться, что забыл, прожить следующие два месяца, словно ничего не случилось, словно он не перевернул мир Майка тем, что сказал на крыше, не исцелил и не разбил его одновременно, не наделил любовью и сожалением в равной мере на всю оставшуюся жизнь. Майк не может. Он не… Он пересекает разделяющее их расстояние в три шага. Останавливается. Выпускает дрожащий, прерывистый вздох. И в тот самый миг, когда Уилл смотрит на него с вопросом в глазах, Майк наклоняется ближе и ближе, и целует его. Губы Уилла мокрые от слез, застывшие от шока или неопытности, но он резко вдыхает носом, словно этот миг лишил его дара речи, словно он не может поверить в происходящее. Майк все равно прижимается, обхватывает его за плечи и со вздохом припадает к его губам. Он отстраняется прежде, чем Уилл успевает среагировать, лицо пылает, сердце колотится так, что в ушах стучит кровь. Черт. Вот черт. Он отступает назад, назад и прижимает руки к лицу, не веря в то, что только что сделал. — Прости, — говорит он и идет за своим велосипедом. — Прости меня. Я такой идиот. Майку ужасно стыдно. Он хочет, чтобы открылся новый разлом и раз и навсегда поглотил его. Пустоши Бездны? Да хоть они. Плевать. Руки дрожат, когда он берется за руль, когда разворачивает велосипед к выезду, когда слышит, как с грохотом падает на землю велосипед Уилла. Он резко оборачивается, ничего не понимая, и видит, что другой парень надвигается на него, всё ближе, ближе. — Эй, — глупо говорит он, и в ответ лицо Уилла, залитое слезами, озаряет ослепительная улыбка, от которой Майку становится тепло откуда-то изнутри. — Эй, — Уилл прижимает его к стене здания, осторожно, ладонями к животу и целует. На этот раз мягко, медленно. И очевидно, что Уилл не очень понимает, что делает, но это совсем не важно. Ничто не может иметь значения, кроме того, что Уилл Байерс прижимается губами к его губам, его руки скользят от живота к плечам, сжимают, тянут к себе. Майк кладет ладони по бокам лица Уилла, большими пальцами касается его челюсти и тает в поцелуе. Это то самое чувство, о котором все всегда говорят. В нем есть и свет, и огонь, и желание, во всех смыслах, в каких ему и полагается быть. Майк хочет поглотить его, хочет обнять, хочет говорить с ним, хочет любить его. Это лучшее, что он когда-либо чувствовал. Лучшее, что он когда-либо делал. — Боже мой, — шепчет Уилл, когда их губы размыкаются. Майк прижимается лбом к его лбу, не убирая рук от его лица, пальцами стирает дорожки от слез, вдыхает его горячее, пропитанное вином дыхание. — Боже мой. Руки Уилла поднимаются к лицу Майка, и только тогда он замечает, что снова плачет. У обоих мокрые лица. Оба шмыгают заложенными носами. Майк снова и снова целует Уилла, большими пальцами вытирая слезы с его щек, ловя каждую каплю. — Хочешь встретиться завтра? — шепчет он ему в губы и умирает, когда Уилл улыбается, когда Майк случайно целует его зубы, а потом подбородок. Улыбка Уилла переходит в смех. Он отстраняется, убирает руки от лица Майка к его шее. — Я подумаю. — Заткнись. — Дам знать завтра. Майк кривится, обиженно и недовольно. Уилл смеется и снова притягивает его к себе, нелепо целуя. — Ладно, — поправляется он, не отстраняясь, слова тонут в губах и дыхании. — Давай встретимся. ☆☆☆ Это слишком много. Так много, что Майка вот-вот разорвет на части. В конце концов они все же отстраняются, раскрасневшиеся, улыбающиеся и внезапно такие застенчивые, что не могут смотреть друг другу в глаза. Они поцеловались. Скромно, нежно, неумело, так, как это бывает с первыми подростковыми поцелуями. Идеально. У Майка в животе взрываются фейерверки от одного воспоминания, руки становятся ватными и подрагивают, когда он забирается на велосипед и сжимает руль. Уилл то и дело поворачивает голову, чтобы взглянуть на него, губы плотно сжаты, словно он изо всех сил пытается не расплыться в улыбке. Майк смотрит, как тот забирается на свой велосипед и упирается пятками в землю. — Просто, чтобы убедиться, — говорит он, отталкиваясь и подкатывая поближе к Уиллу. — То, что ты сказал раньше. — Пауза. — О том, что ты… перерос это. — Я соврал. — Оу. — Майк улыбается, и внутри у него все загорается. — Друзья не врут. — Друзья не врут. — Уилл закусывает губу. — Кроме тех случаев, когда они чувствуют себя… потерянными. И безнадежными. — Ага. Повисает тишина, они оба молчат. Майк протягивает руку и осторожно касается запястья Уилла. — Мы со всем разберемся, да? Ты и я. — Ага. Ты и я. — Всегда. Майк наклоняется, велосипед кренится, и он задерживается в поцелуе, коснувшись щеки Уилла. В последний момент Уилл поворачивает голову, словно ища его губы, и поцелуй в щеку превращается в сладкий, немного смазанный поцелуй в губы. — Спокойной ночи, Уилл Мудрый, — тихо говорит Майк, отстраняясь, и жар разливается по его шее. Он делает паузу и добавляет голосом лучшего Страда фон Заровича, — Чародей... Уилл толкает его, едва не сбрасывая с велосипеда. — Вали домой, придурок. — Он смеется, счастливый, чертовски счастливый. Майк комично вскрикивает, складываясь на велосипеде, насколько позволяет его положение. Страд фон Зарович снова повержен. Закончив представление, он встречается взглядом с Уиллом. Тот уже сыт его выходками по горло. У Майка кровь кипит от радости. — Увидимся завтра, — говорит Уилл, закатывая глаза, смеется и отталкивается ногой от земли. Майк стоит с минуту, глядя ему вслед. А рассказчик? Что насчет него? Может быть, он тоже заживет долго и счастливо.