Принадлежность.

      Стекающие капли воды отрезвляли, фокусировали на них взгляд, когда казалось, что голова уже начинала отключаться. Между ног горело безумно неприятно, стоило девушке вспомнить ту ночь, которая выбила из нее все достоинство. Это было жжение стыда, смешанное с пульсацией чужого присутствия, которое она никак не могла смыть.       На теле следы, которые темнели на бледной коже, как клеймо, напоминая о чужих пальцах, губах, желаниях, что накрыли её с головой. Опираясь дрожащими ладонями на твердый мрамор душевой, она позволяла груди медленно опускаться и подниматься в такт прерывистому дыханию. Горячие струи обволакивали её краснеющую нежную обнаженную спину, к которой прилипли мокрые локоны каштановых волос, тяжелые, как плети. Вода стекала по позвоночнику, собиралась в ложбинке, шипела на раскаленной коже, но не могла смыть главного омерзения, въевшегося в поры. Гита была безнадежна. Когда она отдавалась другим девушкам, её мысли были заняты другой. Она позволяла чужим рукам блуждать по своему телу, губам оставлять следы на шее, но в каждом движении, выдохе она искала отголосок Одетт.       Особенно её преследовал тот взгляд. То, как Одетт смотрела на неё тогда, когда она распласталась не под ней, а перед ней, разбитая, открытая и совсем беззащитная. В этом взгляде было что-то удивительное и одновременно шокирующее. Гита пыталась убедить себя, что её чувства это последствия выброса адреналина или лихорадка, которая пройдёт к утру. Сейчас, стоя под холодными струями, она чувствовала только тошнотворную противность самой себе. И вязкую обиду на то, как блондинка обошлась с ней. Словно разбила фарфоровую чашку, которую даже не собиралась хранить. Глубоко внутри, в самой тёмной и потаённой части души, Гита надеялась, что Одетт ставит её выше других, испытывает хоть что-то, кроме охотничьего интереса. Но она совсем не понимала её. И от этого непонимания в груди разрасталась глубокая тяжесть, которая не проходила. Она уже почти убедила себя, что снова останется одна со своей болью, когда услышала шаги сзади.       — Мышонок.       Сзади прижалось женское тело, крепкое, горячее и уже до боли знакомое. Гита вздрогнула, но не отстранилась. В районе лопаток она ощутила холодное покалывание в виде пирсинга на груди Одетт, коснувшийся разгорячённой кожи. Блондинка собрала мокрые волосы Гиты и нежно, почти ласково, переложила их на ее плечо, открывая шею. Преступница склонилась к самому уху, и её дыхание обожгло влажную кожу.       — Ну и какого тебе теперь быть моей?       Одетт прижалась ещё сильнее, вглядываясь в раскрасневшуюся шею, открывшуюся перед ней. Кожа была горячей, влажной от спадающих из душа капель. Блондинка замерла на мгновение, силясь понять, что именно бурлит у неё внутри.       Не найдя ответа, она резко впилась зубами в нежную кожу, оставляя багровый засос поверх чужих отметин. Её пальцы, покрытые бесчисленными шрамами, памятью о годах, о которых она предпочитала не вспоминать, скользнули по мокрому телу и накрыли женскую грудь. Если блондинка и не могла до конца осознать, что творится у неё в голове, то в одном была абсолютно уверена. Прикосновение к этим пышным, упругим формам вызывало чувство, которое она не испытывала больше ни с кем, до истомы приятно и неожиданно спокойно. Когда ладони накрыли эту мягкость, из девушки вырвался долгий выдох, перешедший в низкое, протяжное мычание удовлетворения. Гита же не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул на её напряжённой спине, дыхание не сбилось. Только лёгкая, едва уловимая дрожь пробежала по плечам и тут же исчезла, признак, который Одетт, возможно, даже не заметила бы. Девушка не стала поворачивать голову к виновнице своих ощущений. Вместо этого уголок её губ дёрнулся в усмешке горькой, усталой, почти безжизненной.       — А твоя ли, — голос Гиты прозвучал ровно, но в нём звенела тихая насмешка. Она всё ещё не двигалась, позволяя чужому телу прижиматься к своей спине, дыханию обжигать свежую рану, а ладоням делать всё, что им вздумается. Ей не хватало Одетт. Тогда, в той комнате, когда посторонние руки касались её, она закрывала глаза и представляла, что это делает она.       — Странно сейчас так говорить, — продолжила Гита, разглядывая женские руки. — Ведь ты меня отдала не себе.       Пальцы Одетт, только что сжимавшие груди Гиты с собственнической жадностью, на миг замерли. Напряжение пробежало по её рукам, но хватку она не ослабила. Скорее наоборот, пальцы впились глубже, оставляя на кремовой коже белесые следы. Она вспомнила дорогу, когда они вместе ехали к ней домой после мероприятия сегодня. Вечер, опустившийся на город лиловой дымкой, и тишина в салоне автомобиля, такая густая, что её можно было резать ножом. Гита молчала, глядя в окно, и Одетт чувствовала её злость без единого слова, по тому, как напряжены плечи, побелели костяшки пальцев, сжимающих ремень безопасности, как неестественно ровно дышит девушка, стараясь не сорваться и не нажать, вероятно, на звонок в участок. Дорога тянулась бесконечно, каждый километр казался лишним напоминанием о том, что произошло. Одетт думала. Впервые за долгое время она позволила себе задуматься о мотивах собственных поступков. Зачем она это сделала, а именно, насладиться моментом позже, когда Гита, изломанная и опустошённая, вернётся к ней. Проверить, насколько глубоко шатенка готова ради неё пасть. Или, может быть, чтобы подсмотреть, а как ей с другими. Так ли хороша Гита в чужих руках, как в её собственных? Она так часто представляла девушку перед сном, что реальность и вымысел давно переплелись в её сознании. И то, что случилось тем вечером, казалось продолжением её ночных фантазий. Одетт была самоуверенна, верила, что поступает правильно, делает то, чего всегда хотела и имеет право на это.       Но сейчас, ощущая чужое напряжение под подушечками пальцев, чувствуя, как тело Гиты застыло, но не подчинилось, она вдруг осознала нечто, что не укладывалось в её стройную картину мира. Это заставляло её сильнее сжимать зубы и глубже вонзать ногти в чужую плоть, чтобы не признаться себе в том, что она, возможно, совершила ошибку.       — Задание на преданность, мышонок, — голос Одетт стал ниже, почти мурлыкающим, стараясь скрыть то, что она не хотела показывать. — Ты прошла его. С чем тебя и поздравляю.       Слова прозвучали холодно, официально, но в них сквозило тень сомнения, попытка оправдаться перед собой. Одетт провела большим пальцем по соску Гиты вновь, наблюдая за реакцией, и её дыхание участилось, когда тело девушки под рукой непроизвольно выгнулось. Где-то глубоко, там, где теплилась злость шатенки, ненависть к себе превращалась в ненависть к той, кто довёл её до этого состояния. Она чувствовала запах бергамота, тот самый, от которого кружилась голова и подкашивались колени. Пальцы на груди, умелые, властные, знающие каждую точку её тела лучше, чем она сама. Тело предательски откликается, соски твердеют под грубым прикосновением, между ног разливается тягучее, вязкое тепло, которое смешивалось с паром от напора душа.       — Руку убрала, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, холодно, без той дрожи, что сотрясала всё внутри. Одетт удивлённо замерла на секунду, но пальцы, конечно же, не убрала. Наоборот, сжала сильнее, почти болезненно, словно проверяя границы дозволенного.       — Что ты сказала, мышонок? — в голосе блондинки прорезались стальные нотки, перемешанные с весельем. — Ты забываешь, кто здесь...       Она не договорила. Гита развернулась на пятках с такой резкостью, что вода взметнулась вверх фонтаном брызг. Её ладонь взлетела и опустилась на щеку Одетт с глухим, хлёстким звуком, который разнёсся по душевой громче, чем шум воды. От неожиданной пощечины голова блондинки дёрнулась в сторону, мокрые светлые волосы хлестнули по лицу, а на бледной коже мгновенно проступил красный отпечаток пяти пальцев. Наступила тишина, которая могла успокоить порыв следовательницы. Гита стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрела прямо в глаза Одетт.       — Я сказала, — каждое слово падало как камень, более уверенно, — убери от меня свои руки.       Одетт медленно повернула голову. На её щеке алел отпечаток, губы были приоткрыты, а в кристальных глазах девушка ожидала увидеть ярость. Но вместо этого Одетт почувствовала, как горело её возбуждение все сильнее. Зрачки расширились так, что светлая радужка почти исчезла, дыхание стало глубже, прерывистее, а пальцы, которые только что сжимали грудь Гиты, медленно поднялись к собственному лицу, коснулись пылающей щеки.       — Вот это да, — выдохнула девушка, выражая не злость, а восхищение. — Мышонок показал зубки.       Она шагнула вперёд, но Гита не отступила. Наоборот, она выпрямилась, расправила плечи и смотрела на блондинку с вызовом, которого та, возможно, никогда в ней не видела. Гита плавилась под прикосновениями этой преступницы. Девушка еще только недавно осознала, насколько на самом деле она не отличается от нее своей жестокостью.       — Ты думала, что можешь делать со мной всё, что захочешь? — голос Гиты дрожал, но не от страха, а от ярости, копившейся неделями. — Думала, что я буду твоей послушной куклой, которую можно отдать своим подружкам, а потом забрать, когда наиграешься?       Слова повисли в воздухе, пропитанном паром и напряжением. Гита стояла, расправив плечи, сжав кулаки, и смотрела на Одетт, в ожидании какой-то реакции. Но она не учла одного, упоминание тех, кого Одетт сама же к ней подпустила, ударило по блондинке с такой силой, что затмило всё остальное.       — Замолчи, — голос Одетт прозвучал низко, опасно, но Гита не остановилась.       — Ты боишься, что я могла получить от них больше, чем от..       Одетт рванула вперёд с такой стремительностью, что Гита не успела даже моргнуть. Сильные пальцы вцепились в её затылок, сжимая мокрые волосы, и блондинка впилась в её губы с яростью, которая не оставляла места для нежности. Она напала на нее, зубы вонзились в нижнюю губу Гиты с такой силой, что та почувствовала вкус крови. Язык ворвался в рот без спроса, грубо, требовательно, заставляя подчиниться. Гита застонала от боли и неожиданности, но не отстранилась, наоборот, её руки сами взлетели к плечам Одетт, впиваясь ногтями в бледную кожу, оставляя красные полосы. Они почти что рвали друг друга. Гита чувствовала, как губы Одетт двигаются от её рта к челюсти, к шее, в то место, где пульсировала жилка, и впиваются снова, оставляя новый засос поверх старых следов.       — Не смей говорить о них, — прорычала Одетт ей в шею, и её голос вибрировал, передаваясь через кожу прямо в кровь. — Хватит.       А затем её рука скользнула вниз, подхватывая бедро Гиты, и она резко, одним движением подняла его, прижимая девушку к мраморной стене. Холод камня впился в разгорячённую спину, и Гита ахнула, не успев прийти в себя. Одетт занесла руку и с размаху ударила по внутренней стороне бедра шатенки, резко, сильно, с глухим хлёстким звуком, который разнёсся по душевой громче шума воды. Боль обожгла кожу мгновенно, Гита вскрикнула от неожиданности и той странной, пульсирующей волны, которая разлилась от места удара прямо между ног. Кожа горела, на ней наливалось красное пятно, а Одетт смотрела на неё с прищуром, тяжело дыша, и её пальцы всё ещё сжимали бедро, не давая опустить ногу.       — Каждое слово о них, — прошипела блондинка, и её голос был низким, вибрирующим от ярости и желания, — будет стоить тебе ещё одного удара. Поняла меня?       Гита смотрела на неё, чувствуя, как тяжело горящей коже, между ног разливается тягучее, вязкое тепло, тело предательски откликается на боль, превращая её в нечто совсем другое. Она хотела ответить что-то язвительное, плюнуть в это красивое лицо, но вместо этого из её горла вырвался только сдавленный выдох. Одетт усмехнулась, чувствуя, как напряглись мышцы под её пальцами, дрожит бедро Гиты. Она провела ладонью по горящей коже, поглаживая, почти лаская, и это прикосновение было хуже удара, потому что заставляло ждать.       — А теперь, — сказала она, наклоняясь к самому уху Гиты, и её дыхание обожгло мокрую кожу, — повтори, что ты сказала. О них.       — Пошла ты, — выплюнула она, дрожа в её руках.       Второй удар пришёлся чуть выше первого, и Гита закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Боль разлилась по бедру, смешиваясь с жаром, который скручивал низ живота в тугой узел. Одетт умиляло то, как она ей сопротивлялась, почти всегда.       — Неправильный ответ, — голос девушки был спокойным, почти ласковым, и это спокойствие было страшнее любых криков. — Ещё раз.       Она провела пальцами по горящему бедру Гиты, очерчивая красные отпечатки, и Гита ненавидела себя за то, как её тело выгибается навстречу этим пальцам.       — Они... — начала Гита, и её голос дрогнул, а ногти вцепились в плечи посильнее. — Они делали со мной всё, что хотели. И знаешь что?       Она посмотрела прямо в глаза Одетт, и в её взгляде горела такая сила, что блондинка на мгновение замерла. Ей хотелось причинить ту боль, которую испытала она.       — Мне было хорошо с ними.       Третий удар был самым сильным. Ладонь Одетт опустилась на бедро Гиты с такой мощью, что звук ударил по ушам, а Гита вскрикнула громко, отчаянно, чувствуя, как боль вспыхивает, разливается, превращается в огонь, который пожирает всё внутри. Её ноги подкосились, и если бы не рука Одетт, прижимающая её к стене, она бы сползла на кафельный скользкий от воды пол. Одетт провела ладонью по бедру вновь, ощущая, как дрожит кожа.       — Врёшь, — прошептала она, и в её голосе не было уверенности. Только требование. — Скажи, что врёшь.       — А ты уверена, что хочешь услышать правду? — спросила Гита, и её голос был низким, нежели обычно. Она оттолкнулась от стены, сокращая расстояние, и её пальцы вцепились в плечи Одетт так, чтобы притянуть её вплотную. Их груди соприкоснулись, мокрые, горячие, и Гита чувствовала, как бешено колотится сердце блондинки, так же, как её собственное.       — Ты отдала меня им, — прошептала она прямо в губы Одетт. — Ты сидела и смотрела. А теперь ревнуешь? Бьёшь меня за то, что сама же и сделала?       Она впилась ногтями в чужие плечи, оставляя глубокие следы, и Одетт зашипела от боли, но не отстранилась.       — Если ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, — голос Гиты шептал, — то перестань играть в эти игры.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Одетт, и увидела там то, что хотела увидеть. Растерянность, желание и страх, тот самый, который она сама чувствовала всё это время.       — А теперь, — сказала Гита, и её голос стал командным, — поцелуй меня так, чтобы я забыла, как их зовут.              Одетт смотрела на неё, тяжело дыша, чувствуя, как горит кожа на плечах от ногтей, пульсирует бедро, по которому она только что била, всё тело кричит от желания. Одетт хотела её как никогда. Вне зависимости от того, в каком девушка была настроении, она столь сексуальна и желанна. Преступница впилась в губы Гиты с болью, которую они причинили друг другу, унижением, которое Гита превратила в силу, что та ахнула. Гита отвечала, впиваясь ногтями в татуированную спину Одетт, царапая, кусая, не давая ей ни секунды передышки. Они вжались друг в друга так сильно, что вода между ними, казалось, закипала. Руки Одетт скользнули вниз, нащупали горящим ягодицы, и провели пальцами по округлостям, чувствуя, как Гита вздрагивает от каждого прикосновения.       — Моя, — прошептала Одетт в губы. С какой-то даже детской инфантильностью требовала девушка. — Скажи, что моя.       Гита отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела ей прямо в глаза. Ей безумно хотелось сказать это, но только теперь она хотела отыграться, помучать девушку.       — Докажи, — сказала она, и в её голосе не было сомнений. — И тогда, может быть, я скажу. Но если ты ещё раз поднимешь на меня руку не так, как я хочу, ты пожалеешь, что встретила меня.       Она сжала пальцы на своей коже, заставляя почувствовать каждую пульсирующую клетку. И в этот момент в голове Одетт вспомнились пальцы Мун, которые та так демонстративно вводила в Гиту, пока девушка извивалась на простынях. Её язык грязный, касающийся клитора, который Одетт считала своим. Она чувствовала тогда возбуждение, сидя и наблюдая. Тёмное, извращённое возбуждение от того, что её собственность оскверняют на её же глазах. Это было способом убедиться, что Гита вернётся именно к ней, что никто не сможет заменить её. Но сейчас, стоя под струями воды, чувствуя, как пальцы Гиты сжимают её, чувствуя жар, исходящий от разгорячённой кожи, Одетт вдруг осознала, что ей до безумия, до тошноты противно от того, что она позволила им прикоснуться. И теперь единственное, чего она хотела, это смыть с этой кожи каждое их прикосновение, взгляд и вздох, который Гита подарила не ей. Она не будет извиняться, но она заставит тело Гиты забыть всех, кроме неё. Выжжет чужие прикосновения своей одержимостью, впитает в каждый миллиметр этой кожи своё имя. Её руки оказались на шее Гиты, пальцы вцепились в мокрые волосы, откидывая голову девушки назад, открывая горло. Одетт наклонилась и впилась зубами в нежную кожу, опыляя своим дыханием до хруста на зубах. Гита вскрикнула от неожиданности и той странной, разряженной волны, которая прокатилась от места укуса до кончиков пальцев. Её руки вцепились в плечи Одетт вновь, ногти впились в бледную кожу, оставляя глубокие полумесяцы.       — Ты моя, — прорычала Одетт ей в шею, и её голос был низким, вибрирующим, в нём не осталось ни капли той холодной отстранённости, что была раньше. — Только моя навсегда.       Её губы скользнули ниже, к ключицам, и она снова впилась зубами, оставляя багровые отметины, одна глубже другой. Гита выгнулась дугой, чувствуя, как каждое прикосновение зубов отправляет электрический разряд прямо в низ живота. Боль и наслаждение сплелись в тугой узел, который развязывался где-то глубоко внутри, заставляя её бёдра сжиматься, искать опору. Одетт провела языком по оставленным следам, слизывая выступившую кровь, и этот жест был таким интимным, собственническим, что у Гиты перехватило дыхание. А затем её ладони накрыли грудь Гиты резко, жадно, пальцы впились в мягкую плоть, сжимая до боли и белых следов на коже.       — Они трогали тебя здесь — Одетт не ждала ответа. Её рот накрыл сосок, и она вознила зубы, что Гита простонала, выгибаясь, вцепляясь пальцами в светлые волосы. Язык Одетт кружил вокруг твёрдого бугорка, а зубы прикусывали, оттягивали, почти отрывали, и каждый укус отправлял ударную волну через всё тело Гиты.       — Да... — выдохнула Гита, не понимая, отвечает она на вопрос или просто не может молчать. — Да, они...       Одетт сжала сосок пальцами, сильно, почти жестоко, и Гита зашипела от боли, которая тут же превратилась в жар между ног.       — Молчи, — прорычала Одетт, и её голос дрожал от ярости и желания. — Я не хочу слышать их имена. Чтобы, когда ты закроешь глаза, ты видела только меня.       Она не закончила. Вместо слов её рот перешёл на второй сосок, и она впилась в него с ещё большей жестокостью, оставляя глубокие следы зубов на нежной коже. Гита застонала громче, отчаяннее. Одетт медленно, не отрывая губ от груди Гиты, начала спускаться ниже. Её язык скользил по животу, оставляя влажную дорожку, а зубы покусывали кожу везде, где могли оставить след. Она хотела, чтобы вся Гита была покрыта её отметинами. Чтобы, когда та посмотрит на себя в зеркало, она не увидела ни одного чужого следа.       — Я выжгу их, — прошептала она, и её дыхание обжигало кожу живота. — Каждый вздох, который они у тебя украли.       Гита чувствовала, как её тело дрожит под чужими губами, как мышцы живота сокращаются от каждого прикосновения языка, между ног становится так мокро, что вода, стекающая по бёдрам, кажется прохладной. Она хотела что-то сказать, вернуть себе контроль, но слова застревали в горле, превращаясь в стоны. Одетт опускалась всё ниже. Её губы коснулись промежности, и она впилась зубами в нежную кожу там, где бедро встречалось с лобком, оставляя новый багровый след. Гита вскрикнула, её ногти впились в кожу, но блондинка даже не заметила боли. Она была слишком сосредоточена на том, чтобы заменить собой всё. Затем, Одетт опустилась на колени. Вода лилась на неё сверху, заливая лицо, но она не закрывала глаз. Смотрела на Гиту снизу вверх, видела, как тяжело вздымается её грудь, горят щёки, дрожат бёдра, сжимающиеся в ожидании. Она видела страх и желание в её глазах, как сильно Гита хочет этого. —       Смотри на меня, — приказала Одетт . — Кто делает это с тобой.       Её пальцы раздвинули влажные складки, и она увидела, всё было готово. Гита была мокрой, пульсирующей, ждущей. И это знание, что она так реагирует именно на неё, тело Гиты помнит её прикосновения, наполнило Одетт такой волной желания, что она едва не застонала. Она наклонилась и укусила клитор. Это произошло так внезапно, что Гита не успела даже вдохнуть. Зубы Одетт сомкнулись на твёрдом, набухшем бугорке. Гита вновь простонала от той невыносимой, запредельной остроты ощущения, когда грань между наслаждением и страданием стирается. Перед глазами вспыхнули белые круги, сменяющиеся чёрными пятнами, и на секунду Гита потеряла ориентацию в пространстве, ей показалось, что стены душевой исчезли. Но боль длилась лишь мгновение, ровно столько, сколько нужно Одетт, чтобы убедиться, что она чувствует её. А затем зубы разжались, и на смену им пришёл горячий, влажный, невероятно мягкий язык. Одетт зализывала укус с такой тщательностью, с какой художник выписывает детали своей лучшей картины. Её язык двигался медленно, широко, обводя пульсирующий клитор по кругу, втягивая его в рот, посасывая с той же силой, с какой минуту назад кусала. Каждое движение языка отправляло электрический разряд вверх по позвоночнику Гиты, заставляя её бёдра сжиматься вокруг головы блондинки, пальцы ног подгибаться от удовольствия, всё тело выгибаться дугой, стремясь навстречу этим губам.       — Одетт... — прошептала Гита, и её голос был полон мольбы, хотя она сама не знала, о чём просит. Одетт не собиралась останавливаться. Она чувствовала, как под её языком пульсирует клитор. Каждое движение языка заставляет мышцы живота Гиты сокращаться, пальцы в её волосах то сжимаются, притягивая ближе, то разжимаются, будто в попытке оттолкнуть. Она отстранилась всего на миллиметр, оставляя клитор открытым на прохладном воздухе душевой, и Гита издала звук, похожий на всхлип. Бёдра Гиты дёрнулись вперёд, преследуя тепло чужого рта, но Одетт отодвинулась ещё дальше, заставляя ждать.       — Ты так хочешь этого, мышонок? — в голосе Одеть звучала насмешка пополам с чем-то более жадным. Она провела кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Гиты, ощущая, как кожа покрывается мурашками, мышцы напрягаются под её прикосновением. — Так хочешь, чтобы я продолжала?       Слова Одетт застряли в горле, потому что даже говорить об этом было невыносимо. Вместо этого она снова накрыла клитор ртом, но не стала ласкать, просто держала, чувствуя, как бьётся эта маленькая точка под её языком, пульсирует в такт бешеному сердцебиению Гиты. Гита чувствовала каждый удар своего сердца в том месте, где губы Одетт смыкались вокруг её клитора. Это было невыносимо чувствовать тепло, влажность, близость разрядки и не получать движения, которое могло бы довести до конца. Её бёдра дрожали, пальцы впивались в светлые волосы, ногти царапали кожу головы Одетт, но та не двигалась. А затем, когда Гита уже была готова закричать от напряжения, Одетт начала двигаться медленно.Её язык скользнул по клитору снизу вверх, собирая влагу, которая текла из Гиты ручьём, смешиваясь с водой. Затем широкими, захватывающими движениями начала обводить пульсирующий клитор по кругу. Следовательница застонала, голова откинулась назад, ударившись о мрамор, но она не почувствовала боли, только язык Одетт, который дразнил, доводил до исступления, но не давал того, что нужно. Одетт чувствовала, как внутри девушки всё сжимается в ожидании, как влага стекает по её подбородку, и от этого знания у неё самой кружилась голова. Она хотела войти в Гиту и почувствовать, как её пальцы сжимаются изнутри и стены пульсируют вокруг них. Она втянула клитор в рот, посасывая с силой, которая заставила Гиту выгнуться дугой, и тут же отпустила, начиная снова, медленные, широкие круги, затем быстрые, короткие движения кончиком языка, потом вновь глубокое, медленное вылизывание. Она меняла ритм каждые несколько секунд, не давая Гите привыкнуть, предугадать следующее движение.       — Одетт... пожалуйста... — вырвалось из горла Гиты.Она хотела этого так сильно. Тогда, в той комнате, когда чужие руки касались её, пальцы входили в неё, языки лизали её грудь и живот, бёдра, она смотрела на нее и представляла, что это Одетт. Как блондинка входит в неё, кусает её губы, оставляет следы на шее, садится ей на лицо. Как её светлые волосы рассыпаются по подушке, глаза смотрят на Гиту с той смесью жестокости и нежности, которая сводила с ума. Это помогало ей терпеть. А теперь Одетт была здесь. Она была на коленях перед ней, язык ласкал клитор, пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки. И от этого на глаза наворачивались слёзы, от облегчения, желания, от того, как сильно она этого ждала.       — Ты плачешь, мышонок? — Одетт оторвалась от клитора, и её голос был мягче, чем Гита ожидала. Она подняла голову, и их взгляды встретились. Блондинка провела большим пальцем по влажной щеке Гиты, стирая слезинку, которую та даже не заметила. Палец дрожал едва заметно, но Гита почувствовала это.       — От чего? — спросила Одетт, и её голос был хриплым, срывающимся. — От того, как сильно хочешь меня? Или от того, что вспомнила их?       Она не хотела спрашивать и слышать ответ. Но слова вырвались сами, и теперь она ждала, затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — От того, как сильно я хотела тебя тогда, — прошептала Гита, и её голос дрожал, срывался, но в нём не было лжи. — Каждую секунду, когда они трогали меня, я закрывала глаза и представляла, что это ты. Каждое прикосновение. Каждый раз, когда они входили в меня, я думала о тебе.       Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с водой, и она даже не пыталась их остановить. Одетт смотрела на неё снизу вверх, Гита видела, как дрожат её губы.       — Я знаю, — прошептала Одетт, и её голос был глухим, чужим. — Я знаю, Гита.       Она снова припала к клитору, и на этот раз в её движениях не было игры. Её язык двигался быстро, жадно, всасывая клитор в рот, посасывая с силой, которая заставила Гиту вскрикнуть. Она лизала широкими, захватывающими движениями, от основания до кончика, обводя по кругу, нажимая кончиком языка на самую чувствительную точку, заставляя тело Гиты выгибаться дугой. Пальцы Одетт раздвинули влажные складки шире, открывая её полностью, и язык скользнул внутрь, собирая всю влагу, которая текла из неё ручьём, прежде чем вернуться к клитору. Она работала языком жёстче, глубже и отчаяннее. Она отстранилась губами от входа и припала языком к клитору вновь, ввела уже один палец внутрь, и Гита застонала, чувствуя, как её тело принимает его, как стены сжимаются вокруг чужой плоти, впуская её, требуя больше. Одетт добавила второй палец, растягивая, заполняя, и Гита закричала от того, как глубоко они вошли, как пальцы двигаются внутри неё в такт языку. Пальцы Одетт двигались медленно, входя под разными углами, находя ту точку, которая заставляла Гиту выгибаться дугой, кричать, царапать ногтями мрамор и ее волосы. Каждое движение языка доводило её до исступления, нажатие пальцев приближало к краю.       — Одетт... я сейчас... — выдохнула Гита, и её голос сорвался на всхлип. Она застонала от отчаяния, чувствуя, как оргазм отступает, превращаясь в ноющую пульсацию, которая разливалась от клитора до кончиков пальцев. Её ноги дрожали, руки тряслись, а Одетт смотрела на неё снизу вверх, и в её глазах горело торжество.       — Встань, — приказала Одетт, поднимаясь на ноги. — Повернись. Руки на стену.       Гита повиновалась, чувствуя, как каждое движение даётся ей с трудом, мышцы дрожали, ноги подкашивались, но она заставила себя встать, повернуться, упереться ладонями в холодный мрамор. Плитка обожгла разгорячённую кожу, и Гита вздрогнула от резкого перепада температуры. Вода всё лилась сверху, стекая по её спине, ягодицам, ногам, смешиваясь с тем, что текло из неё. Одетт встала сзади. Шатенка чувствовала её всем телом, жар, исходящий от разгорячённой кожи, прерывистое дыхание, касающееся её спины, влажные пряди светлых волос, прилипшие к её лопаткам. Она чувствовала, как сердце Одетт колотится где-то рядом. Пальцы блондинки скользнули по её спине, оставляя за собой дорожку из мурашек, которые разбегались по коже. Она обвела лопатки, спустилась к пояснице, задержалась на ягодицах, сжимая их, разводя, ощущая, как напряжены мышцы под её ладонями.       — Ты так красиво дрожишь, — прошептала Одетт, и её голос был вкрадчивым, почти ласковым. Она наклонилась, и её губы коснулись позвоночника Гиты, оставляя влажный след. — Каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь, ты дрожишь.       Она провела языком по позвоночнику, от основания шеи до поясницы, и Гита выгнулась от удовольствия. Пальцы Одетт сжали её бёдра, оставляя красные следы, а затем одна рука взметнулась вверх и вцепилась в мокрые волосы, наматывая их на кулак, оттягивая голову назад. Гита ахнула, чувствуя, как кожа на голове натягивается, шея открывается, подставляясь под губы Одетт. Блондинка тут же воспользовалась этим, её губы накрыли шею, впиваясь в нее. Её пальцы скользнули между ног Гиты, нащупали клитор, всё ещё пульсирующий, твёрдый и готовый, провели по нему кончиками, собирая влагу, которая текла из неё не переставая. Гита застонала, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается спазмом внизу живота, тело выгибается навстречу этим пальцам, предавая её с той же лёгкостью, с какой предавало всегда. А затем пальцы опустились ниже. Один палец вошёл внутрь резко, глубоко, без предупреждения, на всю длину, и Гита вскрикнула, выгибаясь, вцепляясь ногтями в стену. Одетт замерла на секунду, чувствуя, как стены сжимаются вокруг её пальца, пульсируют мышцы, влага обволакивает её кожу.       — Сколько раз они это делали? — голос Одетт был опасным вновь, и её палец двигался внутри Гиты медленно. — Сколько раз они входили в тебя?       Гита застонала, чувствуя, как каждое слово отдаётся пульсацией в том месте, где пальцы, когда она ввела второй, Одетт едва касались её изнутри. Она хотела ответить что-то язвительное, что это не имеет значения, что это была проверка, которую Одетт сама придумала, но слова не шли. Вместо них из горла вырвался только сдавленный, протяжный стон.       — Не помню... — выдохнула она, и это была правда. Она не помнила. Не хотела помнить. Одетт добавила второй палец, и Гита закричала от того, как её растягивают, заполняют, как стены сжимаются вокруг чужих пальцев, впуская их глубже.       — А я помню, — прошипела Одетт, и её голос дрожал от ярости и желания. — Я помню каждую секунду и движение их рук.       Её пальцы двигались быстрее, жёстче, входя под разными углами, находя ту точку, которая заставляла Гиту кричать. Рука в волосах натянулась сильнее, запрокидывая голову девушки ещё выше. Она ускорилась, пальцы двигались быстро, ритмично, находя тот угол и глубину, которые заставляли Гиту терять связь с реальностью. Вода лилась сверху, заливая глаза, но Гита не закрывала их, она смотрела вперёд, на белую плитку, на которой расплывались пятна, и видела только одно, отражение Одетт, светлые волосы и руки, обхватившие её тело. Она чувствовала, как нарастает оргазм с каждым новым движением.       — Одетт... я сейчас... — выдохнула Гита, и её голос сорвался на всхлип.       — Кончай — прошептала Одетт.       И Гита кончила. Оргазм накрыл её, она потеряла способность видеть и слышать. Она чувствовала, как стены сжимаются вокруг пальцев Одетт, что те с трудом двигались внутри неё. Она кончала так, что слёзы снова выступили на глазах, смешиваясь с водой, стекающей по лицу. Её тело трясло, ноги не держали, и если бы не рука Одетт, вцепившаяся в волосы, и вторая, прижимающая её, то ей бы было тяжелее.       — Только моя, — прошептала Одетт. Медленно вынула пальцы, и Гита застонала от пустоты, потери, от того, как её тело сжималось вокруг ничего, пытаясь удержать тепло. Одетт развернула её к себе, прижимая спиной к мраморной стене, и посмотрела в глаза.       — А теперь, — сказала она, и её губы тронула медленная, опасная улыбка, — Теперь твоя очередь.       Она подхватила Гиту под бёдра, приподнимая, и та обхватила её ногами.       — Посмотрим, на что тебя хватит, мышонок, — прошептала Одетт, прикусывая её нижнюю губу. — Но сначала скажи мне еще раз, чья ты.       Гита смотрела на неё, чувствуя, как всё тело горит, внутри всё ещё пульсирует, ненависть к себе смешивается с нечеловеческой тягой, которая приковала её к этой девушке сильнее любых цепей.       — Твоя, — прошептала она, и это слово разбило вдребезги всё, что она пыталась сохранить. — Я твоя, Одетт.