hotel Cortez

«Я Господь, Бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.»

***

Очередное убийство стекало кровавыми брызгами по знакомым до ужаса и головной боли стенам, которые постепенно начинали сменять фасад родного дома. Красная нить, словно змейка, тянулась от одной фотографии к другой, разрезая изображения покалеченных и изуродованных тел, а своим концом туго обвивала шею каждую ночь, заставляя хрипеть заповеди со стены. Иногда, их неупокоенные души приходили к нему наяву и молча сверлили дыры в глазницах своим стеклянным презрительным взглядом. Привычной тишиной для духов, они измывались над ним так, будто последнее, что видели за мгновение до своей кончины – его искажённое безумием лицо. Непривычно было одно: все они говорили одним голосом. Низкий бархатный тембр доносился будто из его груди. Наигранно прося велел проснуться, но в тоже время разливал по телу, словно мёд, баюкащую истому, которую не смогло вызвать ни одно снотворное в отдельном для него шкафчике на кухне. Он просыпался в надежде узреть его обладателя, но находил себя на месте преступления. Ни следов крови, ни выбитых церковных витражей или выпотрошенных внутренностей, только лишь мирно спящая оболочка.

***

Серёжа устало перебирает босые ноги по влажному асфальту, проходя последний четвёртый квартал до своего дома. По началу голос священника отдалённо напоминал тот, которым звали неприкаянные души, от чего он проснулся с резким вздохом, отскочивший эхом от стен небольшой церкви, будто его вынесло волной на сушу. Оглядевшись вокруг Серёжа замечает знакомое строгое лицо и мигом трезвеет, хотя ничего и не пил ночью, кроме своих таблеток. Перед деловым видом, холодным волчьим взглядом и минимальной разговорчивостью только по делу он столбенеет каждый раз, как в первый, хоть и не в первой сталкивается с этим набором в виде одного человека сразу после пробуждения. Невзирая на то, что в департаменте он числится уже несколько лет и на его счету уже имеется парочка успешно раскрытых дел, в глазах Глеба Геннадьевича он оставался всё тем же щуплым и ничего не смыслящим мальчишкой, которого он на пожизненно пригвоздил к скамье запасных. Времени на расследование чужого мнения о нём особо не было, но изредка Серёжа прослеживал что-то родительское в том, когда, раскрывая одно дело за другим без сторонней помощи, вместо похвалы в стиле начальника «неплохо» он спотыкался о груду ехидных подколов, а после вдобавок ещё несколько дней собирал язвительные насмешки, что скромно приправлялись сарказмом и оправданием, якобы, это закаляет и мотивирует стараться лучше. Ходить вокруг да около долго не пришлось и в один день разгадку ему принесли вместе с завтраком. Мол, выглядит он как-то надменно, мельтешит сзади, будто тень, лишь повторяя чужие действия, но никак не выполняя основную работу. Переубеждать в обратном Серёжа никого не планировал, как и пытаться насильно понравится, но внезапно зародившиеся в нём лунатизм и провалы в памяти очевидно подрывали репутацию серьёзного сотрудника, и теперь он выглядел не только, как глупый мальчонка, возомнивший себя детективом, но и напрочь свихнувшийся, что спит в бывших местах преступлений. Черепную коробку разрывал гул ветра, который хотелось поскорее заткнуть ворохом подушек, а ноющую боль в теле утопить вместе с собой в мягкой постели, зарывшись в неё, словно клоп. Но, возможно, в одном Голубин оказался прав, когда, уличив его в легкомыслии, Серёжа отмахнулся от предложения подбросить до дома, ведь стоило тяжёлой дубовой двери захлопнуться, как слух пронзил звук будильника, который, скорее всего, трезвонит не пять минут и даже не полчаса, напоминая о сегодняшней долгожданной встречи. Больше недели они гонялись за владельцем одного жуткого отеля, где верующий в существование всевышнего, но явно богохульный убийца жестоко расправился с парочкой любовников, вложив в седьмую заповедь весь гнев божий. Хотя, если быть честным, гонялся и несколько дней «караулил» прямо в номере, где всё случилось, только Серёжа. Казалось, что начальство тихо ликовало, когда скидывало на него всю, так скажем, грязную работу. Усмирив разрывающийся будильник, он наспех сдирает с себя внешний слой усталости и параллельно вызывает такси. Времени нет даже на то, чтобы погладить пиджак и задуматься над тем, почему тень пастора вдруг обрела физическую форму и глядела на него лисьим прищуром через плечо.

***

Серые стены отеля предстают страшным судом за то, что он опоздал на целый добрый час. Двери распахиваются перед ним с натужным скрипом, сквозь который слышно жалобный шёпот всех умерших не по своей воле. Удивительно, что в 21 веке это место всё ещё держится на плаву и его не переделали в развлекательную комнату страха или квест с тематикой «Упыри». Внутри безлюдно, но ощущение присутствия дышит в загривок. Круглые геометрические узоры на коврах контролируют каждый шаг, следят, чтобы он шёл ровно и не отвлекался на них из-за лёгкого помутнения. Высокие колонны превращаются в спирали, что наматывают на себя оставшиеся жизненные силы, от чего Серёжа чуть ли не валится на стойку регистратуры. Старушка на ресепшене с недоверием смотрит на него, будто он восстал из мёртвых, что частично было правдой, но всё равно не по себе. — Странно, что вас сегодня не было. — У меня есть свой дом, как и у всех нормальных людей, – сразу уловив, о чём она бредит, Серёжа распинаться не имел желания. — По тому, как вас не могли добудиться, так и не скажешь, – скрежуще посмеивается женщина, довольствуясь возникшими желваками на чужом лице. — У меня на сегодня запланирована встреча с владельцем, – наконец-то отрыв в кармане пальто удостоверение, Серёжа деловито сменяет тему. — Пройдёмте, вас уже заждались. С каждым поворотом стены словно становились уже, норовясь спрессовать и впитать в себя, коридоры витиеватее. По сравнению с другими этажами, последний еле освещался, от чего разобрать номера на дверях было трудно, а на некоторых они, похоже, вовсе отсутствовали, но легче всё скинуть на плохое самочувствие. Заворачивая в тупик, их встречает дверь действительно без номера. — Прошу, – не стучась, женщина открывает её, любезно пропуская Серёжу первым и как-то лукаво улыбается ему вслед, оставляя... одного. Тревога в грудной клетке и так штормила от представлений, что там за владелец такой, но от увиденного она уносила за собой сердце, вынуждая то биться интенсивнее, дабы выжить. Вместо привычного маленького и скромного кабинета его окружала тьма, которой не позволяли поглотить всё вокруг хаотично расставленные абажуры. Плотные шторы не пропускали даже ниточку света, скрывая за собой длинные окна, которые тянулись почти до самого потолка. Мебель выглядела старой, но витражные орнаменты на комоде и шкафу хорошо сохранились, как и декоративная резьба на стульях и столе. Из пыльного интерьера грубо выбивалась широкая кровать, которая занимала большую часть апартаментов. Чёрное изножье игриво поблескивало, а красная атласная постель заманчиво проглядывала меж тёмный балдахин, напоминающий киворий. Подумав, что, возможно, владелец просто куда-то отошёл и они разминулись, Серёжа решает не терять время и сесть за стол, дабы подготовить небольшую папку с самым важным материалом. Будучи слишком вовлечённым в разложенные документы и снимки улик, он испуганно дёргается, когда за дверью слышатся два издевательских стука. Женщина со стойки регистрации слащаво улыбается, медленно подходя к нему с бокалом на золотом подносе, в котором плескалась красная жидкость похожая на вино. Специально устроилась сюда на старости лет, чтобы доводить до смерти людей, – проносится в мыслях — Спасибо, но мне нельзя, я на.. – от волнения, Серёжа чуть оттягивает галстук. Но не успевает закончить говорить, как бокал настойчиво ставят перед ним. — Пейте, – улыбка тут же сходит с морщинистого лица. Сталь в чужом тоне проводит острым жалом по спине. Она несколько секунд неотрывно смотрит на нутро за сетчаткой, а затем, будто опомнившись, натянуто улыбается и быстро выходит прочь из комнаты. От одного глотка ведь ничего не будет, тем более, если о нём никто не узнает из выше стоящих над ним. Гнетущая атмосфера нежно берёт его запястье, направляя точно к бокалу. Серёжа делает маленький аккуратный глоток, будто чего-то опасаясь. Пару раз перекатывает напиток на языке и только потом глотает. Мягкая жидкость вязко стекает, несильно обжигая горло. Дорогое. Надеется, что ему не придётся за него платить, ибо деньги он взял исключительно на такси туда и обратно. Счёт времени обрывается, когда он, блаженно прикрыв глаза, откидывается на мягкую спинку стула. — Хорошее вино, не так ли? – внезапно такой же мягкий голос сзади подаёт шум, что растекается небольшим эхом по комнате. Серёжа резко оборачивается и каменеет, но не от контакта с чужими глазами. Этот голос, что обволакивает изнутри, прячет в невидимом вакууме от внешнего мира. Голос, который велит проснуться, но усыпляет мозг быстрее, чем импульс открыть глаза доберется до него. Он не смеет двигаться, пока голос не даст разрешение очнуться. — Кто вы? – Точнее «что ты». Молодой человек, на вид одного возраста с Серёжей, но тёмно-бордовая, почти чёрная рубашка и волосы цвета вороньего крыла добавляют взрослости, несмотря на миловидность облика. Он не спешит отвечать, как и подходить ближе, вальяжно переставляя длинные худые ноги, которые плотно облегает джинса. Пару секунд молчания длятся, словно сон. Мгновение, застрявшее в вечности. Он обходит Серёжу, не сводя с него взгляд. Проводит кончиками пальцев по вычурному подлокотнику в миллиметрах от его руки, что намертво приросла к массивному дереву. Садится на стул со спинкой выше и шире напротив, гипнотизируя своей непредсказуемостью. — Дмитрий, владелец этого отеля, – парень протягивает руку в качестве знакомства. – Наконец-то мы с вами встретились. — Сергей, – прячась за маской серьезности, отвечает Дмитриев. Он тянет руку и табун мурашек на миг пробегает по телу, когда в ответ холодная пятерня крепко прижимает его горячую ладонь к своей ледяной, какое-то время не давая отстраниться, но в конечном итоге позволяет вызволиться. — Я вас заждался. — И я вас не менее. Что ж, – съеживаясь, Серёжа переводит взгляд на открытую папку перед собой, хватаясь за документы, дабы унять волнение, – много времени я у вас не отниму. — Не переживайте, у меня его черезчур много, – делают акцент на «черезчур» и чуть исподлобья наблюдают за вспыхнувшими мыслительными процессами, не обращая никакого внимания на бумаги и фотографии. Серёжа открывает блокнот, быстро пишет дату и решается поднять глаза, встречаясь с изучающим его выражением лица. — Отдыхали где-то? Серёжа замечает, что тот явно завис на чём-то в районе мятого воротника рубашки. — Что? – С той же дружелюбной улыбкой, как в начале знакомства, оживлённо спрашивает Дмитрий. — Мы долго не могли с вами пересечься, вы часто переносили встречу. Были не в городе? — О, нет, всего лишь рабочие дела по поводу отеля. Делаю всё, чтобы он становился лучше. Серёжа помечает это для себя маленьким словом – «ложь». — И можно на ты. — Как угодно. Такая вербальная близость настораживает, но Серёжа сразу фокусируется на работе. — В таком случае, расскажи о себе. — Хотите знать что-то конкретное? — Желательно, чистую правду. Не дав задать следующие уточняющие вопросы касательно точного местоположения парня на протяжении всей недели, в дверь стучат. — Да-да, войдите. Старушка снова приходит с подносом, только на нём уже не один бокал, а тарелка, что прячется под металлической крышкой. Расставляя посуду перед Димой, она забирает клош с собой и удаляется на выход. — Так проголодался с дороги. Надеюсь, не помешаю? Может, и не помешает, но Серёжа уверен, что точно окончательно и бесповоротно сошёл с ума. На тарелке лежит настоящее человеческое сердце, по всей видимости, ещё с кровью, что придаёт ему насыщенный красный оттенок. От того, как Дима непоколебимо отрезает небольшой кусок, не торопясь пережевывает, а после запивает вином – все внутренности сворачиваются в ком и подступают к горлу. Тёмная пелена в глазах даёт разглядеть оскал на его лице. Наполнять лёгкие кислородом становится труднее, словно орган на тарелке принадлежит Серёже. — Вам нехорошо? Вот, выпейте. Бледная рука из полумрака настаивает сделать глоток побольше и Серёжа не может отказаться. Он трёт глаза и смотрит на мир по-новому. Вместо сердца теперь лежит кусочек торта с красной бисквитной крошкой и клубникой сверху, а от оскала не осталось и следа. — Плохо спали сегодня? – звучит с искренним беспокойством, но шлейф иронии Серёжа чувствует отчётливо. — Да, есть немного. — Ужасно! Слышал, передают о резкой смене погоды... Голос поёт колыбельную, заполняя собой голову, делая тяжелее, и вытесняет любые протесты. Но Серёжа просил правду и намерен услышать её. — Извини, а мы нигде раньше не встречались? Болтовня мигом утихает. Пронзительный взгляд будто проволока, чьи шипы глубоко впиваются в мышцы, и боль от него не сулит ничего хорошего. — Может, да, а может и нет. Решать вам. Серёжа решает, что он больше не в силах мыслить самостоятельно, держать оборону и притворяться, что всё под контролем, при этом смотря на выжженную землю на своей территории, пока его тело несут в осиновом гробу, а голос под ним весело напевает похоронный марш.

***

Он просыпается неожиданно, как и всегда, но структура атмосферы изменилась. Открывать глаза совсем не хочется. Тяжёлое одеяло мягко вдавливает в матрас, а подушки, словно облака. Но главное – в голове стоит могильная тишина, прерываемая лишь далёким гулом от недавно выпитого алкоголя. Странно ощущать одиночество внутри неё. Серёжа тянется, чтобы протереть глаза, но свобода заканчивается только в его голове, когда руки не дотягиваются, а холодная сталь наручников впивается в запястья. — Какого... Летаргическое спокойствие молниеносно развеивает ураган тревоги, разнося его в щепки. Он подскакивает на месте и диким зверем мечется от одной стороны кровати к другой, пропуская мимо ушей насмешливое позвякиванье цепей. — Не делай вид, что это – единственное, что тебя волнует. Темнота будто специально скрывает обзор вокруг, давая понять, что это действительно не самое важное, на что он должен обратить внимание, ведь самое важное освещает лунный свет. Чёрная тень напротив стоит так, будто всё это время сторожила чужой сон. Серёжа видит только половину фарфорового лица Димы, которая излучает трепет и сочувствие, но лунный свет часто бывает обманчив. — Что бы не произошло до этого, отпусти по-хорошему, и я ни о чём не доложу. Современный сюрреализм – пытаться договориться с чем-то больше, чем человек. — Чтобы ты дальше пошёл убивать? Сил не хватает даже сглотнуть вязкую слюну, как и проклинать всех, по чьей вине он здесь оказался. — Чё ты несёшь... — Ты же сам хотел знать правду, – отталкиваясь от комода, тёмная тень надвигается ближе, с каждым шагом вытягиваясь вверх, – а теперь пытаешься сбежать от неё, – оперевшись двумя руками на массивное изножье, Дима смотрит вглубь вольера. Глаза с жёлтым отливом только вбивают в ладони и ступни гвозди, обездвиживая, а не подталкивая на логическое объяснение всему, что происходит в последний месяц в жизни Серёжи, ведь он не уверен, а происходит ли вообще? — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — «Почитай отца твоего и мать твою», «Не прелюбодействуй», в конце концов «Не кради». Ни о чём не напоминает? Напоминает о ранах, что еле успели покрыться тонким слоем корки, как сначала её безжалостно сдирают зубами, а после, словно ледоколом, пытаются добраться до костей. Он зажмуривается от того, что капли крови попадают в глаза, вертит головой, но даже так закрыть уши не получается, что бы абстрагироваться от свиста копья, и болезненно стонет, когда воспоминания взрываются фейерверками, где в них он смотрит на всё от первого лица. Падать куда-то ниже не приходится, преисподняя сама к нему пришла. И Дима больше не кажется каким-то сумасшедшим, который, скорее всего, за время отсутствия Серёжи в реальном мире пробрался к нему домой, специально изучил каждое дело, дабы потом всячески измываться над ним, нет. В этом нет никакой нужды, потому что он видел всё его глазами. Был там вместе с ним. Предупреждал его из раза в раз. — Тш-ш-ш, – холодные ладони замораживают ручейки слёз, — ну чего ты? Всё хорошо. Могло бы быть, только в ласковых руках не спрятаться. Они пропитаны чем-то ядовитым, а каждое касание к тонкой, словно бумага, коже прожигают её, обнажая то, что кроется под ней. — Почему ты не остановил меня? Серёжа заглядывает в янтарные глаза, но что они могут ответить, когда вся правда только в его голове? — Ты не слушаешь свой же голос, поэтому вряд-ли бы послушал и меня. Слишком больной укол за живое, который атрофирует нервную систему. Обессиленно прикрыв веки, Серёжа откидывает назад голову, открывая перед Димой простор на оголённую шею и впадинку, где якобы трепещет душа. Не теряя самообладание, Дима сразу тянется огладить её. Завороженно проводит подушечкой большого пальца по выпирающему кадыку, окольцовывает всеми пальцами, задерживаясь там, где размеренно бьётся пульс. Ежедневно он проходит мимо тысячей людей, буквально обитает в их мире, наблюдает, как у кого-то щёки наливаются красным во время смеха, а у кого-то вздуваются вены на руках от злости, но прикасаться ко всему этому неизменно было сродни благословению. Своих жертв он не считал «просто пищей для поддержания бренного существования». Это дары божьи, доказательства, что свыше его видят. — Даже, если мне удастся сбежать, я не смогу ужиться с правдой, – безнадёжно молвит Серёжа, будто только что душа покинула его. — Поэтому ты здесь, а я – что бы помочь тебе. Серёжа двигается, будто марионетка. Взгляд стеклянный, но за ним ничто не отражается. — Каким образом? — Важно не как, а что будет после. Ты ничего не почувствуешь, как и тогда. — Я умру? — Нет, ты доверишься мне. А от этого ещё никто не умирал. Последнее, что Серёжа чувствует – как горячий шёпот щекочет шею. Клыки острее иглы не впиваются по животному, а мягко, до тошноты нежно протыкают кожу, где жгучая вина циркулирует по вене. На чужие слова Серёжа мысленно пишет в блокноте «правда». Это не смерть. Ведь, когда умираешь, ты забираешь с собой весь груз того, что обычно пытается вытеснить душу, давит на сердце и грудную клетку. А он наоборот – отдаёт, о чём свидетельствует облегчённый стон. Это лучший сон, – думается на стыке эйфорического пика и глубокого сна. Ведь духи впервые за долгое время молчат.

***

Ворох ковра неприятно шуршит в ушах, хотя в комнате он по прежнему один. С каждым шагом всё больше начинает казаться, что перепонки вот-вот лопнут, но Серёжа не беспокоится за это. Он в целом о себе больше не беспокоится с того момента, когда сердце пробило последние 6 раз, перед тем, как из него выкачали кровь. Но он ни в коем случае не жалуется, потому что позволил этому случиться. Он доверился тому, кто больше, чем человек, и назад пути нет. Полуживые внутренности внезапно сводит голодной судорогой, когда запах сладкой стали проникает в помещение сквозь щели двери. Так пахнет новая жизнь, зародившаяся в преисподней. Серёжа щурится, прячет лицо в ладонях, будто в него прыснули кислотой, когда с коридора льётся тёплый свет, не давая рассмотреть чужой лик, невино скрытый под прозрачно-чёрной кружевной вуалью. Дима печётся об этом, сразу закрывая за собой дверь, оставляя в комнате лишь присутствие света полной луны. Подходит с предельной осторожностью, затаив дыхание перед животным голодом. Боясь спугнуть, тянет руку к взъерошенным волосам. Он не просто гладит, а словно приручает. Спускается к подбородку, подчиняет, что бы его узрели. Смотрит не просто, как на человека, а на потерянное дитя. Не отнимая руки, ведёт взгляд за собой, усаживаясь сзади. В расширенных зрачках отражается серебряный спутник и это похоже на солнечное затмение. Он плавно скользит кончиками пальцев по изгибу шеи, несильно царапает костлявое плечо, оглаживает предплечье, аккуратно, но уверенно берёт за ослабшее запястье, чтобы помочь ему отнять с лица вуаль. Осознание сковывает – невозможно насытиться взглядом, который просит о твоём благословении. — Пожалуйста, – не жалкая мольба, а раскаяние. Край длинного, чёрного атласного халата, что рискует соскользнуть с плеч при любом действии, интимно сдвигается в сторону, оголяя часть груди там, где сердце. Из под продолговатого рукава блестит улыбающиеся лезвие золотого кинжала. Дима возносит его между телами, и если для Серёжи их разделяет только острие ножа, то для Димы – несколько сотен лет отверженности, миллионы изогнутых путей, которые в конце соединяются в единую дорогу, но она давно никуда не ведёт – асфальт раздроблен, а пыльные следы долгожданного признания смыло первым же ливнем. Он делает глубокий надрез под сердцем и шумно выдыхает, но не от боли. Как может что-то болеть, когда глаза всех его ночных сновидений смотрят на него с необъятным принятием? Серёжа неверяще дотрагивается до открытого источника жизни и резко припадает к нему губами после того, как сверху на это реагируют тихим шипением сквозь зубы. Слабо завязанный пояс под ловким движением пальцев распускается и ладони мигом врезаются в чётко выраженные рёбра и тазовые кости. Исследуя чужое тело, кажется, что в нём собраны божьи творения: гладкая, будто морская галька или прибрежный песок, кожа, что светится во тьме; выгнутая спина с мягким рельефом – суша, едва ощутимые мускулы – купольные горы; глаза тише хвойного осеннего леса; ручьи крови чище всех морей; сама сущность – кровавая луна. — Ты моё лучшее творение, – блаженный шёпотом лезет по стенам к самому потолку, а рука сама ложится на голову, прижимая к себе ближе. Слизывая подсохшие капельки крови чуть выше таза, Серёжа чувствует, как весь мир расцветает внутри него. Разрастается в каждой клетке и поре прочными корнями, разливается океанами и загорается миллиардами звёзд. Чувствует, как открывается второе дыхание, ведь он – последнее творение господне.

***

Экран огромной плазмы вновь покрывается колючими помехами и телеведущая начинает неприятно шипеть, будто змея. Серёжа апатично вылазит из кровати и на пол пути к телевизору резко останавливается, охая. Он совершенно забыл про катетер и в целом про рядом стоящую капельницу, в которой густо плещется четвёртая положительная. По началу капельницы он считал извращением, мол, тоже самое, что еда в тюбиках, первые несколько дней наотрез отказываясь от них, драматично топая ножкой и запираясь в их маленьком склепе на последнем этаже отеля. Прихватывая с собой инфузионную стойку и всё же добираясь до запутанных проводов, он бесстрастно крутит кабель и ничего не говорит, когда женский голос вновь становится чётким. Падая в постель, у него даже не появляется нервный тик под глазом, не говоря уже о мускулах на лице или хоть какой-то бурной реакции от того, что он видит. — ..рост около 185, худощавого телосложения, чёрные волосы, голубые глаза. Предположительно был одет в деловой костюм и чёрное пальто. Особых примет нет. Всех, кто владеет какой-либо информацией о возможности местонахождении, просим сообщить по телефону.. С экрана на него смотрел тот самый амбициозный мальчишка с горящим румянцем на щеках и глазами, ещё не видавшими Бога. — Меня все ищут, – монотонно произносит Серёжа. — Невозможно найти кого-то в загробном мире, если сам ещё не умер, – твердит падший ангел с соседнего края, затыкая новости красной кнопкой на пульте.