Мир погас

Утро в Форт-Уэйне началось как обычно — с запаха кофе и приглушенного шума дождя за окном. Капли срывались с карниза и разбивались о подоконник, оставляя на стекле мутные разводы. Квартира на третьем этаже старой пятиэтажки пахла деревом, свежей выпечкой и чем-то еще неуловимо родным — тем особым запахом, который возникает только когда два человека делят одно пространство достаточно долго, чтобы их дыхание, их привычки, их сама суть пропитали каждый угол. Майк Уиллер стоял у плиты, переворачивая блинчики на сковороде. Двадцать лет, недавно оконченный колледж, работа в офисе на должности, которую даже он сам называл «мелкой сошкой». Но сейчас, в семь тридцать утра, в собственной кухне, где на столе уже стояли две тарелки, две кружки и вазочка с кленовым сиропом, это не имело никакого значения. Парень чувствовал себя почти счастливым. Из ванной донесся шум воды — кареглазая девушка, которую все с детства звали просто Оди, принимала душ. Джейн Хоппер, двадцать лет, студентка экономического факультета, почти отличница, идущая на красный диплом. Ее мечта стать агентом по недвижимости была так близка, что казалось, протяни руку и коснешься. Оставалось всего два года учебы, и за эти два года Уиллер поклялся себе сделать все, чтобы у его девушки была возможность ни о чем не думать, кроме своих планов. Брюнет перевернул последний блинчик, выключил плиту и прислушался. Из комнаты доносилось приглушенные звуки — Оди напевала какую-то старую песню, которую крутили по радио еще в Хоукинсе, когда им обоим было по двенадцать. Тогда они впервые и влюбились друг в друга. Целых восемь лет назад. Майк усмехнулся собственным мыслям. Восемь лет. Смешно подумать — половина их жизни, а кажется, что это было вчера. Первый неуклюжий поцелуй в подвале Уиллеров, первый танец на снежном балу, где они оба топтались на месте, боясь наступить друг другу на ноги, первый раз, когда он назвал ее «моя девушка» и почувствовал, как сердце выпрыгивает из груди от гордости и счастья. Теперь они снимали эту маленькую квартирку в Форт-Уэйне. Две комнаты, крошечная кухня, ванная, где едва помещалась стиральная машина, и балкон, на котором они умудрились посадить в горшках базилик и мяту. Родители с обеих сторон помогали — кто деньгами, кто продуктами, кто тем, что оплачивал учебу. Сам Майк приносил домой небольшую зарплату, которой едва хватало на аренду и коммунальные платежи, но они не жаловались. Жизнь была прекрасна. По-настоящему, беззаботно, уютно прекрасна. В конце июля у них была назначена роспись. Никакой пышной свадьбы — только узкий круг самых близких. А еще они выбирали имена. Для будущих детей. Джейн строго-настрого запретила даже думать о детях до окончания учебы, но про имена думать не запрещала. И они выбирали. Часами сидели на диване, перебирая варианты, споря, смеясь, иногда откладывая разговор на потом, чтобы просто лежать рядом и молчать. Майк соблюдал правило кареглазой девушки — никаких детей до диплома. Он все еще предохранялся, аккуратно, ответственно, потому что для него слово Оди было законом. Не потому, что боялся — потому что уважал. Понимал. Знал, как много для девушки значит ее будущая карьера. — Доброе утро. Голос раздался из-за спины так внезапно, что брюнет чуть не выронил тарелку. Обернулся. Джейн стояла в дверях кухни, закутанная в его старую футболку, которая доходила ей почти до колен. Мокрые волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Лицо — свежее, отдохнувшее, с легким румянцем после душа. Карие глаза смотрели на него с той особенной теплотой, которая появлялась только когда девушка только что проснулась и еще не успела надеть маску «взрослой жизни». — Доброе, соня. — Уиллер пододвинул к ней тарелку с блинами. — Долго спишь. Решили не будить тебя. Кареглазая девушка скользнула на стул, поджав под себя ноги, и потянулась к сиропу. Ее движения были неторопливыми, почти ленивыми — суббота, можно позволить себе расслабиться. — Не пришлось бы. — ответила Оди, поливая блины. — Я проснулась, когда ты встал. Просто не хотела выползать из-под одеяла. Там так тепло, а тут… Она кивнула на окно, за которым все так же моросил дождь. Начало марта в Индиане всегда был дождливым, но в этом году весна решила начаться особенно рано. — Тут тоже тепло. — Майк сел напротив, пододвигая к себе вторую тарелку. — Я же включил обогреватель. — Он гудит. — Он всегда гудит. — Вот поэтому я не хотела выползать. Девушка улыбнулась, откусывая кусочек блина. На секунду ее глаза закрылись от удовольствия — блины удались на славу. — Ты сегодня особенно старался. — заметила Джейн, прожевав. — Что за повод? Брюнет пожал плечами, делая глоток кофе. — Просто хотелось. На самом деле повод был. Сегодня, после завтрака, они собирались обсудить детали росписи. Осталось всего пару месяцев. Нужно было решить все до каждый пылинки. Мелочи, но именно из этих мелочей и складывалась их общая жизнь. — Майк. — голос Оди стала чуть тише, чуть серьезнее. — Ты слышал, что звонила твоя мама? — Да. Она хочет знать, сколько человек будет с нашей стороны. — А сколько будет? — Я думал, может, только семья и друзья? — предложил парень, отодвигая пустую тарелку. — Не хочется устраивать цирк. Джейн кивнула, соглашаясь. Ее взгляд задержался на лице напротив чуть дольше обычного. В нем мелькнуло что-то — вопрос, сомнение, может быть, легкая тревога. Но брюнет не заметил. Он смотрел в окно, на мокрые крыши домов напротив, на серое небо, и думал о том, как хорошо просто сидеть вот так, за завтраком, напротив любимого человека, и знать, что сегодня, завтра и через год все будет так же. — Подружка невесты? — спросила девушка, возвращая его к реальности. — Это будет Макс. — Она в любом случае будет. Кареглазая довольно улыбнулась. Максин Мэйфилд была ее лучшей подругой еще с тех самых дней в Хоукинсе, и мысль о том, что рыжая будет рядом в этот день, явно грела душу. — А что насчет… — Оди запнулась, подбирая слова. — Насчет нашей фамилии? Я так и не решила. Майк поднял на нее взгляд. Они уже обсуждали это раз сто, наверное. Девушка никак не могла определиться — оставить Хоппер, взять Уиллер или сделать двойную. И каждый раз, когда брюнет думал, что она наконец приняла решение, все возвращалось на круги своя. — Ты можешь взять мою. Или не брать. Мне все равно. — он потянулся через стол, накрывая ее ладонь своей. — Главное, чтобы ты была счастлива. — А ты? — А я уже счастлив. Слова вырвались сами собой, без прикрас, без попытки казаться кем-то другим. И это была чистая правда. Джейн переплела свои пальцы с его, сжимая чуть сильнее, чем обычно. Ее глаза заблестели — то ли от избытка чувств, то ли от того, что в кухне вдруг стало слишком жарко от работающего обогревателя. — Я тоже. — прошептала девушка. — Знаешь, иногда мне кажется, что это все неправда. Что я сейчас проснусь, а мне снова двенадцать, и я в Хоукинсе, и… — И я в подвале играю в подземелья и драконы? — усмехнулся брюнет. — И ты в подвале. И мы еще не вместе. И я не знаю, как сказать тебе, что… — Что? Оди отвела взгляд, смутившись. Ее щеки порозовели еще сильнее, и парень понял, что сейчас скажет что-то очень важное, то, о чем они говорили уже тысячу раз, но каждый раз это звучало по-новому. — Что ты — лучшее, что со мной случилось. — закончила девушка тихо. — Что если бы не ты… Я даже не знаю, кем бы я была. — Ты была бы собой. — ответил Майк серьезно. — Сильной, умной, красивой. Ты бы справилась. Ты всегда справляешься. — Но с тобой легче. Она улыбнулась, отпуская его руку, и потянулась к кружке с кофе. Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. В квартире было тихо, уютно, и казалось, что время остановилось, чтобы дать им насладиться этим моментом. — Слушай, — голос девушки стал игривым, в карих глазах загорелся знакомый огонек. — А может, не будем сегодня никуда торопиться? — У нас же дела. — напомнил парень, хотя сам уже чувствовал, как внутри разливается тепло от ее тона. — Дела подождут. — Оди поднялась из-за стола, обошла его и, прежде чем брюнет успел что-то сказать, устроилась у него на коленях, обхватив руками за шею. — Тем более что мы еще не закончили завтрак. — Закончили. — выдохнул Майк, чувствуя, как ее пальцы зарываются в его волосы. — Ну значит, перерыв на… кофе. Кареглазая придвинулась ближе, и парень ощутил запах шампуня. Ее губы коснулись его щеки, затем уголка губ, и Уиллер забыл, о чем они только что говорили. — Оди… — начал было парень, но договорить не успел. Джейн накрыла его губы своими, мягко, почти невесомо, словно пробуя на вкус. И брюнет сдался, притягивая девушку ближе, забывая о тарелках, о кофе, о дожде за окном и о том, что сегодня у них были планы. В конце концов, планы могут подождать. А это — то, ради чего стоило жить. Их губы встретились снова, на этот раз дольше, глубже. Руки брюнета скользнули под футболку, в которую была укутана Оди, нащупывая теплую, еще влажную после душа кожу. Девушка тихо выдохнула ему в рот, и этот звук был лучше любой музыки. — В спальню, — прошептала кареглазая между поцелуями. — Здесь неудобно. — Здесь удобно, — возразил парень, но уже поднимался, удерживая девушку на руках. Она рассмеялась — звонко, легко, запрокидывая голову назад. Пряди волос выпали из пучка, рассыпаясь по плечам. В этом смехе было все: счастье, уверенность, любовь, которую они пронесли через годы, через Хоукинс и его тайны, через школу и колледж, через ссоры и примирения. Майк пронес ее через кухню, через коридор, толкнул дверь спальни ногой и опустил на кровать, нависая сверху. — Я люблю тебя, — сказала она просто, без пафоса, без лишних слов. — И я тебя, — ответил он, целуя ее в уголок губ. — Всегда. Они не торопились. У них было все утро, весь день, вся жизнь впереди. Дождь за окном шептал свою бесконечную историю, где-то внизу сигналила машина, а в этой маленькой спальне на третьем этаже старой пятиэтажки время текло иначе — медленно, сладко, наполняя каждую секунду смыслом. Майк Уиллер, двадцатилетний парень, который закончил колледж только благодаря тому, что вымучил два курса, который работал на скучной офисной работе и приносил домой гроши, чувствовал себя самым богатым человеком на свете. Потому что у него была она. Его Оди. Та, в которую он влюбился в двенадцать лет, не понимая еще толком, что такое любовь, но уже зная, что без нее мир становится пустым и серым. Та, ради которой готов был на все. Та, которая сделала его жизнь не просто жизнью, а чем-то большим. Они лежали в постели, переплетенные, укрытые одним одеялом, и смотрели, как дождь стекает по стеклу. Рука девушки лежала у парня на груди, ее пальцы выводили замысловатые узоры на его коже. — Майк? — тихо позвала Джейн. — М? — А как ты думаешь, у нас будут мальчик или девочка? Брюнет усмехнулся, прижимая ее крепче. — Опять ты за свое? — Просто интересно. — она приподняла голову, заглядывая ему в лицо. — Я вчера весь вечер перебирала имена. — И к чему пришла? — Для мальчика — Лиам. Или, может быть, Джеймс. В честь твоего деда. — Джеймс мне нравится. — согласился парень. — А для девочки? Кареглазая задумалась, поджав губы. — Для девочки… Я думала о Лейле. Или о Мэри. Но это слишком просто, правда? — Мэри — хорошее имя. — Недостаточно особенное. Майк повернул голову, встречаясь с ее взглядом. — А что для тебя особенное? Оди молчала несколько секунд, потом тихо сказала: — Элеанор. В честь моей бабушки. Ну точнее мамы Джойс. — Элеанор. — повторил брюнет, пробуя имя на вкус. — Красиво. Элеанор Уиллер. — Или Элеанор Хоппер-Уиллер. — поправила девушка с улыбкой. — Я еще не решила. — Решишь. — поцеловал ее в лоб парень. — У нас есть время. Да, у них было время. Целая жизнь впереди. Если бы только он знал, как жестоко ошибался.

***

Та неделя началась как обычная рабочая неделя. Понедельник, семь утра, будильник, который Майк ненавидел с той же силой, с какой любил выходные. Дождь все еще лил, превращая улицы Форт-Уэйна в подобие Венеции, только без гондол и красоты. — Сегодня медосмотр. — напомнила Джейн, завязывая шнурки на кроссовках. — Не забудешь? — Не забуду. — ответил брюнет, натягивая пиджак. — Ты же мне сто раз уже сказала. — Потому что ты забывчивый. — Я не забывчивый, я… рассеянный. — Это одно и то же. Девушка подошла, поправила ему воротник рубашки и поцеловала в щеку. — Удачи. Хотя желать удачи на медосмотре странно. — Надеюсь, я здоров как бык. — усмехнулся парень. — Что там может быть? — Не знаю. Но лучше перестраховаться. — Ага. Они вышли из дома вместе, разошлись в разные стороны — Джейн к остановке, парень к парковке, где стоял их старый, видавший виды «Форд». Машина завелась с третьего раза, как обычно, и брюнет покатил в сторону офиса. Офис, в котором работал Уиллер, находился в сером здании на окраине города. Ничего примечательного — открытое пространство, десяток столов, компьютеры, принтеры, бесконечные отчеты и таблицы. Должность парня называлась «младший аналитик», что на практике означало — делай все, что скажут, получай минимум, радуйся, что есть хоть что-то. Но Майк не жаловался. Работа позволяла снимать квартиру, оплачивать коммуналку и иногда покупать Джейн цветы без всякого повода. В девять утра всех сотрудников собрали в конференц-зале. — Плановый медицинский осмотр, — объявила секретарша, раздавая направления. — Первая группа. Остальные — после обеда. Майк попал в первую группу. Вместе с еще десятком коллегами они погрузились в микроавтобус и отправились в городскую поликлинику. Никто не воспринимал это серьезно — обычная формальность, которую нужно пережить, чтобы потом забыть. В поликлинике пахло и было ужасно, по мнению Майка. Очередь двигалась медленно, но брюнет не торопился. Он сидел на пластиковом стуле, листал новости в телефоне, переписывался с Оди, и чувствовал себя абсолютно спокойно. Кровь из вены, флюорография, кардиограмма, осмотр терапевта. Все стандартно. Врач — пожилая женщина с усталыми глазами послушала его, постучала по коленкам, посмотрела зрачки. — Головные боли бывают? — спросила она. — Редко. — ответил парень. — Головокружения? — Тоже редко. — Хорошо. — доктор сделала пометку в карте. — Следующий. Майк вышел из кабинета, пожал плечами и забыл об этом разговоре через минуту. Он думал о том, что вечером нужно заехать в магазин за продуктами, и что Оди просила купить ее любимый сыр. Результаты сказали прийти через три дня. Через три дня брюнет пришел, и его мир рухнул. — Мистер Уиллер? — медсестра в регистратуре протянула ему запечатанный конверт. — Вам нужно пройти к онкологу. Доктор Рейнольдс ждет вас в кабинете 317. Майк не понял сначала. Онколог? Зачем? Может, перепутали? Он же молодой, здоровый, в самом расцвете сил. Какие могут быть проблемы? — Наверное, ошибка. — сказал парень, пытаясь улыбнуться. — Я чувствую себя отлично. — Доктор Рейнольдс ждет, — повторила медсестра с таким лицом, которое не предполагало возражений. Кабинет 317 находился в конце длинного коридора. Майк шел медленно, в руках конверт с результатами анализов и снимками. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, где-то работал вентилятор, и воздух был тяжелым, спертым. Он постучал. Голос изнутри сказал: «Войдите». Доктор Рейнольдс оказался мужчиной лет пятидесяти, с седыми висками и спокойным, изучающим взглядом. На столе перед ним уже лежали снимки. — Садитесь, молодой человек. Брюнет сел. Руки слегка дрожали — непонятно от чего. Может, от кофе, который выпил утром. Может, от чего-то другого. — Я ознакомился с вашими результатами. — голос врача был ровным, профессиональным, но в нем чувствовалась осторожность. — И мне жаль, что я должен сообщить вам это. Майк сжал подлокотники кресла. — Что сообщить? Доктор Рейнольдс развернул снимки, включил подсветку на стене. Черно-белое изображение мозга — извилины, полушария, и в центре, в глубине, что-то, чего там быть не должно. — У вас опухоль. — сказал врач. — Глиобластома. Четвертая стадия. Слова падали как камни. Опухоль. Четвертая стадия. Глиобластома. — Это… — голос Майка сел. — Это лечится? Доктор Рейнольдс снял очки, потер переносицу. Жест, который брюнет видел в сотне фильмов и который всегда означал одно: плохие новости. — Мы можем предложить паллиативную терапию. Лучевая, возможно, химиотерапия. Это может продлить… — Продлить? — перебил парень. — Сколько? Врач посмотрел на него. В его глазах была усталость человека, который произносит эти слова каждый день и знает, что они никогда не станут легче. — С лечением… может быть, год-полтора. Но, мистер Уиллер, я должен быть честен с вами. Глиобластома четвертой стадии — это… неоперабельно. Опухоль находится в стволе мозга. — Неоперабельно. — повторил Майк, чувствуя, как слова теряют смысл. — То есть… я умру. — Я очень сожалею. Тишина. Вентилятор все так же гудел где-то под потолком. За окном проехала машина, кто-то крикнул на улице. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, что для одного человека он только что остановился. — Год-полтора. — сказал брюнет. — Вы сказали, год-полтора. — Да. Примерно. — А если я ничего не буду делать? Не буду лечиться? — Я бы не рекомендовал… — Если я ничего не буду делать, — повторил Майк, глядя прямо в глаза врача, — Сколько у меня есть времени? Доктор Рейнольдс выдержал его взгляд. — Четыре месяца. Возможно, чуть больше. Но не намного. Парень кивнул, словно услышал то, что хотел услышать. Потом поднялся, взял конверт со снимками. — Спасибо, доктор. — Мистер Уиллер, я настоятельно рекомендую… — Я подумаю. — перебил его Майк. — Мне нужно подумать. Он вышел из кабинета, прошел по коридору, спустился по лестнице, вышел на улицу. Дождь закончился, но асфальт был мокрым, и в лужах отражалось серое небо. Сев в машину, брюнет долго сидел, уставившись в лобовое стекло. Руки лежали на руле, но заводить двигатель не хотелось. В голове было пусто. Совершенно пусто, как будто кто-то стер все мысли, оставив только одно слово, которое пульсировало в такт сердцу: «Четыре месяца». Четыре месяца. Сто двадцать дней. Две тысячи восемьсот восемьдесят часов. Сто семьдесят две тысячи восемьсот минут. И в конце — конец. Майк Уиллер, двадцать лет, здоровый молодой человек в самом расцвете сил, только что узнал, что его жизнь уже подошла к финальной черте. Осталось только дойти до нее. Он не знал, сколько просидел так. Может, десять минут. Может, час. В конце концов, завел машину и поехал домой. К Оди. К той, кого он должен был встретить вечером, обнять, поцеловать, рассказать, как прошел день. Но он не мог рассказать. Не мог сказать ей правду. Потому что правда была непереносима.

***

Следующие четыре недели превратились для Майка в ад. Не тот громкий, пылающий ад из книг, а тихий, серый, разъедающий изнутри. Он ходил на работу. Отвечал на звонки. Смеялся шуткам коллег. Вечером готовил ужин, смотрел с Оди сериалы, обсуждал планы на выходные. Целовал ее перед сном. Говорил «я люблю тебя». И каждую ночь, когда девушка засыпала, лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, считая дни. Сто один день остался. Сто. Девяносто девять. В голове крутились цифры, как заевшая пластинка. Четыре месяца. Максимум четыре месяца. Три уже прошло? Нет, еще не три. Еще два с половиной? Или уже? Он сбивался со счета, потом начинал заново. В первую неделю после диагноза брюнет пытался представить, как скажет Оди правду. Сядет рядом, возьмет за руку, посмотрит в ее карие глаза и скажет: «Я умираю». И она заплачет. И будет сидеть рядом, держать его за руку, смотреть, как он тает. День за днем. Неделя за неделей. Видеть, как он слабеет, как теряет вес, как перестает вставать с кровати. Видеть его смерть. Каждый день. Каждую минуту. Оди не выдержит. Майк знал это. Джейн Хоппер была сильной — невероятно сильной. Она пережила столько, что другим хватило бы на десять жизней. Но эта сильная — та, что прошла через Хоукинс, через потери, через страх, она не выдержит его смерти. Не выдержит смотреть, как ее парень, да что там, муж умирает. Потому что любила его. Так, как любят раз в жизни. Так, как любят, когда сердце срастается с другим сердцем и перестает быть отдельным органом. А если сердце, к которому ты прирос, перестает биться? Майк не хотел знать ответ. На второй неделе он начал искать в интернете истории людей с таким же диагнозом. Форумы, блоги, статьи. Читал, как жены ухаживали за умирающими мужьями, как мужья держали за руки жен, пока те закрывали глаза. Читал о том, как близкие сходили с ума от горя, как некоторые не могли оправиться годами, как некоторые… не оправлялись никогда. Одна история зацепила его особенно. Женщина, чей муж умер от рака мозга. Она писала в своем блоге, что после его смерти каждый день для нее — это борьба с желанием последовать за ним. Что она живет только ради детей. Что если бы не дети… У них не было детей. У них не было ничего, что могло бы удержать Джейн после того, как его не станет. Майк закрыл ноутбук и долго сидел в темноте гостиной, сжимая голову руками. — Ты чего не спишь? — сонный голос Оди раздался из коридора. — Работа. — соврал брюнет. — Иди ложись, я сейчас. Она подошла, обняла со спины, прижалась щекой к его лопаткам. — Не работай слишком долго. — Хорошо. Поцелуй в плечо, шлепанье босых ног по паркету, скрип кровати. Тишина. Майк снова открыл ноутбук. На третьей неделе он начал планировать. План был простым. Ужасным. Но простым. Он уедет. Не оставив связей. Найдет какое-нибудь место в горах, где можно снять домик, и будет жить там последний месяц. Один. А потом умрет. И все решат, что он просто уехал в новую жизнь. Бросил Оди. Бросил всех. Переехал в другой город, нашел другую девушку, забыл свое прошлое. Они будут злиться. Плакать. Ненавидеть его. Но они будут жить. Особенно Оди. Она будет злиться, ненавидеть, проклинать его имя — но она будет дышать, ходить, учиться, смеяться. Найдет кого-то другого. Лучшего. Того, кто не умрет через четыре месяца. «Ты сможешь, — мысленно говорил Майк ей, представляя ее лицо. — Ты сильная. Ты справишься. Только… не узнай правды. Пожалуйста. Не узнай, что я сделал это ради тебя. Не узнай, что я любил тебя до последнего вздоха. Потому что если ты узнаешь — ты не выдержишь. А я не хочу, чтобы ты страдала. Ни из-за моей смерти. Ни из-за моего ухода. Просто… живи. Дыши. Будь счастлива. Без меня». На четвертой неделе Майк начал готовиться. Потихоньку, чтобы не привлекать внимания. Собрал сумку с вещами, спрятал в шкафу на антресолях. Нашел объявление о сдаче домика в горах Теннесси — далеко, в глуши, где его никто не найдет. Подготовил текст сообщения, которое отправит родителям после отъезда. Парень знал, что это причинит боль. Знаменитую боль. Но эта боль была ничем по сравнению с той, которую они испытали бы, если бы узнали правду. Особенно Оди. Джейн, его кареглазая девочка, которая плакала, когда в фильмах умирали герои, которая не могла пройти мимо бездомного котенка, которая каждую ночь прижималась к нему так крепко, словно боялась потерять. Она не выдержит. И Майк Уиллер, которому оставалось жить чуть больше трех месяцев, принял решение: он сделает так, чтобы Джейн возненавидела его. Чтобы забыла его. Чтобы жила. Даже если это убьет его раньше, чем болезнь.

***

День, который Майк представлял в кошмарах все эти четыре недели, наступил в субботу, когда дождь наконец прекратился, и в окна заглянуло солнце — бледное, весеннее, но все же теплое. Парень проснулся раньше обычного. Лежал с открытыми глазами, слушая, как дышит рядом девушка. Ее дыхание было ровным, спокойным, рука лежала у него на груди, нога переплелась с его ногой. Оди спала с полуулыбкой на губах — ей снилось что-то хорошее. Майк смотрел на нее и запоминал. Каждую черточку, каждую веснушку на переносице, каждый завиток волос, рассыпавшихся по подушке. Ее ресницы — длинные, темные, дрожащие во сне. Губы — чуть приоткрытые, розовые, мягкие. Щеки с легким румянцем, как у ребенка. Она была прекрасна. И она была последней, что он видел, когда закрывал глаза, и первой, что видел, когда открывал. «Прости меня, — мысленно прошептал Уиллер. — Прости меня за то, что я собираюсь сделать». В восемь утра его будильник, который Майк не выключал даже в выходные, заиграл привычную мелодию. Парень потянулся, выключил, поцеловал девушку в лоб. — Доброе утро. — М-м-м… — Джейн не открыла глаз, только улыбнулась и придвинулась ближе. — Не хочу вставать. — Тогда спи. Я приготовлю завтрак. — Ты лучший. Она свернулась калачиком, утягивая одеяло на себя. Брюнет задержался на секунду, глядя на нее, потом заставил себя встать. На кухне он действовал механически. Достал яйца, муку, молоко. Взбил тесто для блинов. Разогрел сковороду. Каждое движение было точным, выверенным, но мысли были где-то далеко — прокручивал в голове слова, которые скажет через час. Или через два. Или когда Джейн сядет напротив и посмотрит на него с любовью, которая убьет его быстрее любой опухоли. К девяти утра девушка вышла из спальни. На ней была та же его футболка, волосы собраны в небрежный хвост, лицо свежее, отдохнувшее. Она зевнула, потянулась, и солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал ей на лицо, осветив золотом кожу. — Пахнет вкусно. — она скользнула на стул, поджав ноги. — Блинчики? — Твои любимые. С творогом. — Ты меня балуешь. — А что, нельзя? — Можно. — девушка улыбнулась, потянулась к вазочке с сиропом. — Даже нужно. Майк поставил перед ней тарелку с двумя блинами, себе взял один. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как отменить этот день, эту секунду, этот момент, когда должен был произнести слова, которые нельзя будет забрать назад. Но должен. Он должен был сделать это. Ради нее. Оди ела с аппетитом, болтала без умолку — о лекциях, которые пропустила на этой неделе, о том, что профессор экономики, кажется, наконец заметил, что она лучшая на курсе, о том, что Макс звонила вчера и спрашивала, какой цвет платья будет у невесты. — Я сказала, что белый. — девушка откусила кусочек блина, запила кофе. — Но не классический, знаешь, такой… с кремовым оттенком. И чтобы без кружева, я ненавижу кружево. — Помню. — И еще, — она понизила голос, наклоняясь вперед, намекая на продолжение утренних ласк после трапезы, — Может, не пойдем сегодня никуда? Поваляемся, посмотрим кино… — Оди. — голос Майка прозвучал глухо, чужим. Она подняла глаза. В ее взгляде мелькнуло удивление — что-то в его тоне было не так. — Что? Парень выдохнул. Весь воздух в комнате вдруг стал тяжелым, вязким, он с трудом наполнял легкие. — Я тебе изменил. Вилка упала. Звон металла о керамику показался оглушительным в тишине, которая наступила после его слов. Карие глаза замерли. Они смотрели в тарелку, на недоеденный блин, на расплывающееся пятно сиропа, но не видели ничего. Девушка застыла, превратившись в статую. Ее руки опустились на колени, плечи поникли. — Что? — прошептала Джейн. Одно слово, тихое, почти беззвучное. Майк смотрел на ее макушку. Он не мог смотреть в глаза. Если посмотрит в ее глаза, все рухнет. Уиллер заплачет, обнимет ее, расскажет правду. И Оди будет смотреть, как он умирает. — У меня пропали чувства. — слова падали как камни, разбивая все вокруг. Слезы. Они начались не сразу — сначала ее лицо исказила гримаса непонимания, словно мозг отказывался принимать услышанное. Потом дрогнули губы, потом наполнились глаза, и слезы потекли — сначала медленно, по одной, потом быстрее, заливая щеки, капая на стол, на тарелку, на руки. — Скажи, что ты пошутил. — голос девушки дрожал, срывался на высокие ноты. — Скажи, что это шутка, Майк. Пожалуйста. Это не смешно. Скажи, что ты пошутил. Она подняла голову, и брюнет увидел ее лицо — красное, мокрое, с глазами, полными боли. Хотелось разрыдаться, упасть перед ней на колени, обнять, прижать к себе, сказать: «Это неправда, я люблю тебя, я всегда любил только тебя, прости меня, прости меня, прости…» Но он не мог. Он не имел права. Майк отвернулся к двери. Не мог на это смотреть. Еще секунда — и Уиллер сломается. — Я съеду сегодня. — его голос был ровным, чужим, словно говорил не он. — Я нашел квартиру в соседнем квартале. Ты остаешься тут. — Нет. — выдохнула Оди. — Нет, Майк, нет. Не делай этого. Мы можем поговорить. Мы можем все обсудить. Если я что-то не так делала, если ты… если тебе что-то не нравится… — Дело не в тебе. — Уиллер все еще не смотрел на нее. — Дело во мне. — Тогда… тогда мы можем это исправить! Мы можем сходить к психологу, мы можем… — Я уже принял решение. Тишина. Только всхлипывания девушки, которые она пыталась сдерживать, зажимая рот ладонью. — Кто она? — голос Джейн был тихим, сломанным. — Скажи мне. Кто она? Майк закрыл глаза. Первое, что пришло в голову: — Коллега по работе. — Я знаю ее? Я видела ее? — Нет. — Ты… — новый всхлип. — Ты любишь ее? Брюнет не ответил. Не мог. — Я пойду собирать вещи. — сказал брюнет вместо ответа и вышел из кухни. За спиной послышался глухой стук — девушка уронила голову на стол, и ее плач стал громче, безнадежнее, заполнил всю квартиру, проникая в каждую щель, в каждую пору, в самую глубину его сердца. Майк стоял в спальне, открыв шкаф, и смотрел на свои вещи. Руки дрожали. Все тело дрожало. Он достал заранее упакованные сумки, коробки — все, что собирал по ночам, пока Оди спала. Начал опустошать тумбочку. Паспорт, какие-то бумаги, старая фотография, где они оба. Майк засунул фото в карман, не глядя. — Кто она? Голос раздался с порога. Девушка стояла, прислонившись к косяку. Лицо красное, глаза опухли еще больше. В руке она сжимала его же носовой платок, вытирая им лицо, но слезы все текли и текли, не останавливаясь. — Коллега по работе, я уже сказал. — Как ее зовут? — Не важно. — Важно. — Джейн шагнула в комнату. — Мне важно знать, кто она. Кто та, ради кого ты разрушаешь нашу жизнь. Майк не ответил. Продолжал вынимать вещи из тумбочки, складывая их в коробку. Под руку попался блокнот, где они когда-то записывали имена для детей. Он замер на секунду, потом бросил его в коробку. — Что произошло? — девушка подошла ближе, ее голос дрожал. — Мы вместе восемь лет. Восемь лет, Майк. У нас подано заявление на брак. Мы выбрали имена для детей. Мы… — Так вышло. — перебил парень, поднимая на нее взгляд. Их глаза встретились. Ее — красные, полные слез, молящие. Его — сухие, но с такой же болью, только глубоко спрятанной, запертой на тысячу замков. — Не оставляй меня. — прошептала Оди, делая шаг вперед. Ее пальцы коснулись его руки, легкие, дрожащие. — Я не смогу без тебя. — Ты сможешь. — ответил парень, чувствуя, как глаза начинают щипать. Проклятые слезы. Он не должен плакать. Не сейчас. Не перед ней. — Нет… — она покачала головой, и слезы полетели во все стороны. — Нет, не смогу. Чем она лучше меня? Скажи. Чем? Я изменюсь. Я сделаю все, что ты захочешь. Я… — Оди… — Майк заставил себя улыбнуться. Кривая, жалкая улыбка, которая должна была выглядеть равнодушной. — Дело не в тебе. Дело во мне. Не вини себя, прошу. Ты правда… ты самое лучшее, что было со мной за всю мою жизнь. Ты самая лучшая девушка… Голос дрогнул. Брюнет попытался сглотнуть ком в горле, но ком был размером с кулак. — Ты сильная. — продолжил он, едва шевеля губами. — Ты найдешь намного лучше, чем я. Я не заслуживаю тебя. — Я люблю тебя! — воскликнула девушка, и ее голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Я никогда не полюблю так же сильно! Никогда! Ты слышишь меня? Она схватила его за руку, сжала так сильно, что побелели пальцы. А потом ее дыхание перехватило, глаза расширились, и она начала задыхаться. Паническая атака. Майк знал этот признак. У нее случались такие раньше — в подростковом возрасте, после всего, что произошло в Хоукинсе. Сейчас они повторялись редко, но в моменты сильного стресса… — Дыши. — он забыл о своей роли, подхватил ее за плечи, усадил на кровать. — Дыши, Оди. Медленно. Со мной. Вдох… выдох… Девушка хватала ртом воздух, ее тело била дрожь, слезы текли ручьями, но она пыталась, пыталась дышать, глядя на него расширенными от ужаса глазами. — Не… оставляй… — выдохнула Джейн между вдохами. — Пожалуйста… Майк держал ее за руки, считая вслух. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Вдох. Выдох. Постепенно дыхание выровнялось, но слезы не остановились. Девушка сидела на кровати, обхватив себя руками, раскачиваясь вперед-назад, и плакала. Плакала так, как плачут, когда теряют что-то, без чего невозможно жить. Парень поднялся. Ему нужно было уйти. Сейчас, пока он еще может. — Я пойду. — сказал брюнет, беря сумку. — Нет. — Оди вскочила, бросилась к нему. — Нет, не уходи. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. — Оди… — Останься. Хотя бы сегодня. Мы можем… мы можем поговорить. Я приготовлю ужин, мы посмотрим фильм, как раньше, и… — Я не останусь. Джейн замерла. В ее глазах гасла надежда, сменяясь чем-то более страшным — отчаянием, бездонным, черным, убивающим все живое. — Ты правда уходишь? — Да. — Прямо сейчас? — Да. — И ты… — голос дрогнул. — Ты не передумаешь? Майк посмотрел на нее. В последний раз. Запомнил ее всю — растрепанные волосы, опухшее лицо, покрасневший нос, дрожащие губы. Запомнил, потому что больше никогда не увидит ее такой. Никогда не увидит ее вообще. — Не передумаю. — сказал Уиллер и вышел из спальни. Вещи были уже в прихожей. Брюнет вызвал грузчика заранее, договорился, что тот приедет в десять. Сейчас было без пятнадцати. Он стоял у порога, держа в руке сумку. В другой — ключи, которые положит в карман и больше никогда не достанет. Рядом, оперевшись о косяк, стояла Оди. Ее всю трясло. Она все еще плакала — стояла, смотрела на него пустыми глазами, и молчала. Молчала так страшно, что тишина между ними была громче любого крика. — Не оставляй меня, — прошептала Джейн наконец. — Пожалуйста. Майк опустил взгляд. — Я позвоню Макс, ладно? — голос звучал ровно, хотя внутри все разрывалось на части. — Она приедет. — Мне не нужна Макс! — Джейн схватила его за руку, вцепилась мертвой хваткой. — Мне ты нужен! — Оди, прекрати. — он попытался мягко, но настойчиво высвободить руку. Еще чуть-чуть, и он сдастся. Еще секунда, и он упадет на колени, заревет, признается во всем. — Отпусти. — Я умру без тебя. — она опустилась на колени на холодный пол, прислоняясь щекой к его руке, целуя пальцы, ладонь, запястье. — Пожалуйста. Я сделаю все, что хочешь. Я изменюсь. Я верну твои чувства. Не бросай меня, Майк. Не бросай. Уиллер больше не мог на это смотреть. Он резко высвободил руку, разворачиваясь к двери. Не глядя на нее, не оборачиваясь, толкнул дверь. — Майк! — крик за спиной был полон такого отчаяния, что у него подкосились ноги. — Майк, пожалуйста! Он вышел в подъезд. Дверь захлопнулась за ним, отсекая крики, всхлипывания, звуки панической атаки, которая начиналась снова. Майк спускался по лестнице, держась за перила, потому что ноги не слушались. На втором этаже он остановился, прислонился лбом к холодной стене и замер. Наверху, через этаж, слышался плач. Громкий, навзрыд, с причитаниями, с мольбами. Плач женщины, у которой отняли жизнь. Внизу, у подъезда, его ждал сюрприз. Максин Мэйфилд стояла, уперев руки в боки, и смотрела на него так, словно готова была убить. Рыжие волосы развевались на ветру, глаза метали молнии. Увидев его с сумкой, она шагнула вперед, преграждая путь. — Что, черт возьми, происходит? — вскрикнула Макс, показывая сначала на фургон грузчика, который уже подъезжал к дому, потом на окно их квартиры, откуда доносился плач. — Оди тебе расскажет. — Майк, я сейчас… — Оди тебе расскажет, — повторил Уиллер, обходя ее. — Ты не уйдешь, пока не объяснишь! — Объясню. Потом. Он сел в машину, захлопнул дверь, завел двигатель. Макс что-то кричала, стучала в стекло, но Майк не слышал. В ушах стоял плач Оди. Ее голос, умоляющий, ломающийся, полный боли, которую он причинил сам. Уиллер выехал со двора, свернул за угол, остановился у обочины. И впервые за этот день позволил себе разрыдаться. Он плакал, уткнувшись в руль. Плакал так, как не плакал никогда в жизни — навзрыд, сотрясаясь всем телом, задыхаясь от собственных слез. В голове крутились ее слова: «Я умру без тебя», «Не оставляй меня», «Я люблю тебя». «Прости меня, — шептал он в пустоту салона. — Прости меня, Оди. Прости». В кармане завибрировал телефон. Майк достал — на экране высветилось имя: «Любимая». Он сбросил вызов. Телефон зазвонил снова. Снова сбросил. Снова. И снова. Потом пришло сообщение от Макс: «Ты что, совсем охренел?! Она в истерике, я не могу ее успокоить. Вернись сейчас же!!!». Брюнет выключил телефон, бросил на пассажирское сиденье. Открыл бардачок, достал фотографию. — Прости, — прошептал он, проводя пальцем по ее лицу. — Прости меня, маленькая. Уиллер не знал, сколько просидел так. Час? Два? Когда солнце начало клониться к закату, Майк вытер лицо, завел машину и поехал в сторону съемной квартиры, которую нашел за две недели до этого. Квартира в соседнем квартале оказалась маленькой, темной и пустой. Никто не ждал его здесь. Никто не спросит, как прошел день. Никто не прижмется к нему ночью, шепча: «Я люблю тебя». Он зашел внутрь, бросил сумку на пол, рухнул на продавленный диван и уставился в потолок. Телефон он включил только ночью. Сорок семь пропущенных от Оди. Двадцать три от Макс. Восемь от Карен Уиллер. Пять от Джима Хоппера. Три от Нэнси. Одно сообщение от матери: «Майк, что происходит? Джейн звонила, она в слезах. Перезвони мне немедленно». Парень не перезвонил. Вместо этого открыл список контактов, нашел имя, которое было первым в избранном, и нажал «вызов». Оди ответила после первого гудка. — Майк? — голос был хриплым от слез. — Майк, это ты? Он молчал. Не мог говорить. Просто слушал. — Пожалуйста, — Джейн снова плакала, и каждое слово разрывало его сердце. — Пожалуйста, Майк… Я не могу без тебя… Я все прощу. Изменюсь. Только вернись. Брюнет не ответил. Сбросил вызов. Выключил звук на телефоне, чтобы не слышать, как она будет звонить снова и снова. Но экран продолжал светиться — входящие вызовы, сообщения, уведомления. Майк лежал на диване, прижимая к груди телефон, и смотрел, как загорается и гаснет экран. Каждое имя, каждая буква были как удар ножом. «Любимая звонит…» «Любимая звонит…» «Любимая: Майк, пожалуйста, ответь» «Любимая: Я не могу дышать» «Любимая: Я люблю тебя» «Любимая: Вернись» Уиллер перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и завыл. Завыл так, как воют звери, попавшие в капкан — от боли, от бессилия, от невыносимости собственного существования. Он хотел умереть. Сейчас, сразу, не дожидаясь четырех месяцев. Просто перестать дышать, перестать чувствовать, перестать слышать, как плачет та, ради которой жил. Но он не мог. Потому что если умрет сейчас, Оди узнает правду. Узнает, что Майк не бросал ее, а умирал. И тогда она не выдержит точно. Поэтому он лежал, сжимая в руке телефон, и ждал, когда наступит утро. А на утро нужно будет идти на работу. Улыбаться коллегам. Делать вид, что все в порядке. Жить дальше. Жить. Смешно. Майк и так не жил уже месяц. Майк просто существовал, отсчитывая дни до конца.

***

Неделя, последовавшая за уходом, стала для Майка Уиллера самым длинным кошмаром в его жизни. Он ходил на работу. Сидел за компьютером, заполнял таблицы, отвечал на звонки. Коллеги косились — темные круги под глазами, осунувшееся лицо, дрожащие руки. Но никто не спрашивал. В офисе не принято было лезть в чужую жизнь. В обеденный перерыв он выходил на улицу, садился на скамейку и смотрел на прохожих. Люди шли по своим делам. Нормальная жизнь. Жизнь, в которой нет места для человека, которому осталось жить три месяца. Телефон он держал выключенным до вечера. А вечером, вернувшись в пустую квартиру, включал и смотрел. Каждый день одно и то же. Сотни пропущенных от Оди. Десятки сообщений. Джейн звонила каждую минуту, каждую секунду, не останавливаясь. Звонила, когда Майк был на работе. Звонила, когда Уиллер ехал домой. Звонила ночью, когда не могла уснуть. Майк не отвечал. Не мог. Но ночью, когда в квартире становилось совсем тихо, он поднимал трубку. Включал звук, слушал ее голос в автоответчике, слушал, как она плачет, умоляет, просит вернуться. — Майк, это снова я. — голос был хриплым, измученным. — Просто скажи, что ты жив. Пожалуйста. Я не сплю уже третьи сутки. Макс говорит, что я схожу с ума. Может, она права. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить. Вернись. Пожалуйста. Я все прощу. Я клянусь. Я прощу все, что угодно. Только вернись. Парень слушал, зажав рот рукой, чтобы не зарыдать. Слушал, как девушка дышит в трубку, как всхлипывает, как пытается взять себя в руки и не может. — Я сегодня не пошла на учебу. — говорила она. — Впервые за два года. Я не смогла. Я вышла из дома, дошла до остановки, села в автобус, но когда он поехал, мне стало так плохо… Я вышла на следующей остановке. Просто стояла на улице и плакала. Люди смотрели. Мне было все равно. Я думала о тебе. Я всегда думаю о тебе. Каждую секунду. Майк, пожалуйста… Брюнет выключил телефон, сполз на пол, прижался спиной к холодной стене. Слезы текли сами, он даже не пытался их остановить. На четвертый день позвонила Карен Уиллер. Майк, сам не зная зачем, ответил. — Майк! — голос матери был взволнованным, но в нем чувствовалась сталь, которая всегда появлялась, когда речь шла о ее детях. — Что происходит? Джейн звонит мне каждый день, плачет, говорит, что ты ушел, что у тебя кто-то есть. Это правда? — Да. — голос брюнета был безжизненным. — Я не верю. — отрезала Карен. — Я знаю тебя, Майкл Уиллер. Ты любишь эту девушку с двенадцати лет. Ты не мог просто взять и уйти. — Мам… — Не перебивай. Я хочу, чтобы ты приехал. Сегодня. Мы поговорим. — Я не приеду. — Майкл! — Это мое решение. — он старался, чтобы голос звучал твердо, но выходило жалко. — Я его принял. И я не собираюсь его обсуждать. — Ты ведешь себя как ребенок. — в голосе матери послышались слезы. — Джейн убита горем. Она не ест, не спит, она… — Я знаю. — Если знаешь, то как ты можешь… — Мам, я тебя люблю. — перебил Уиллер. — Но, пожалуйста, не звони мне больше по этому поводу. Прости. Он сбросил вызов и выключил телефон. Следующие три дня не включал его вообще. Сидел в пустой квартире, смотрел в одну точку, ел, когда голод становился невыносимым, спал, когда усталость валила с ног. И думал. Думал об Оди. О том, как она там. О том, плачет ли сейчас. Ест ли. Спит ли. Были угрозы от Хоппера, что Джим надерет зад Уиллеру, если он тут же не вернется. Потом были звонки от Нэнси. Сестра звонила несколько раз, потом прислала сообщение: «Майк, я не знаю, что у тебя стряслось, но ты должен поговорить с Джейн. Она не в себе. Я серьезно. Она говорит такие вещи… Я боюсь за нее. Пожалуйста, просто позвони ей». Майк не позвонил. Не мог. Каждый раз, когда палец касался кнопки вызова, его охватывала такая паника, что он швырял телефон в стену. Но на девятый день набрал номер. Оди ответила мгновенно. Словно ждала, сидя с телефоном в руке, не отпуская его ни на секунду. — Майк? — голос был тихим, измученным, но в нем слышалась такая надежда, что у парня перехватило дыхание. — Майк, это ты? — Да. — только и смог выдавить парень. — Слава богу. — Джейн выдохнула, и он услышал, как девушка снова плачет. — Слава богу, ты жив. Я думала… я думала, с тобой что-то случилось. Я звонила в больницы, я… — Оди, — перебил парень. — Не надо. — Я люблю тебя. — сказала Хоппер просто, как будто это могло все исправить. — Я люблю тебя, и я знаю, что ты меня тоже любишь. Ты не мог меня разлюбить. Это невозможно. Я знаю. Что бы ни случилось, мы можем это пережить. Вместе. Пожалуйста, вернись. — Я не вернусь. — слова давались с трудом, каждое приходилось выталкивать из себя силой. — Почему? — в ее голосе снова зазвучали слезы. — Скажи мне почему. Я заслуживаю знать. Мы были вместе восемь лет. Я имею право знать, почему ты меня бросаешь. — Я уже сказал. У меня пропали чувства. — Это неправда. — твердо сказала Джейн. — Я знаю тебя, Майк. Когда ты врешь, у тебя дергается левый глаз. Сейчас он у тебя дергается? Майк невольно коснулся лица. Левый глаз и правда дергался. — Я не вру. — Ты врешь. — голос Оди стал жестче. — Я не знаю, почему ты это делаешь. Не знаю, что заставило тебя уйти. Но я знаю одно: ты меня не разлюбил. И я не отпущу тебя. Ты слышишь? Я буду бороться за тебя. За нас. Сколько бы ни пришлось. — Оди… — Я приду к тебе. Я узнала твой адрес. Макс помогла. Я приду сегодня вечером. — Не надо. — Я приду. — повторила Хоппер. — Я люблю тебя, Майк Уиллер. И я не сдамся. Оди сбросила вызов. Майк сидел, глядя на телефон, и чувствовал, как паника поднимается в груди. Она придет. Она увидит его, поймет, что Майк не с другой, поймет, что он болен, поймет, что он… Уиллер вскочил, заметался по комнате. Что делать? Уехать? Спрятаться? Сказать, что его нет? Но она все равно будет ждать. Оди будет стоять под дверью, звонить, плакать. Оди не уйдет. Оди никогда не уходит. Это Майк ушел. Брюнет схватил куртку, ключи, выбежал из квартиры. Спустился во двор, сел в машину и уехал. Просто ехал, не разбирая дороги, пока бензин не кончился. Остановился на какой-то заправке, залил полный бак и поехал дальше. Вернулся отолько глубокой ночью. Оди не было. На дверях не было записки. На телефон не пришло ни одного сообщения. Майк зашел в квартиру, рухнул на диван и заплакал. Он плакал от облегчения, от стыда, от того, что не может дать ей того, что его девочка заслуживает — правды.

***

На десятый день Майк Уиллер подал на отмену заявления о браке. Он стоял в сером здании, держа в руках заполненный бланк, и смотрел на стопку документов, которые когда-то подавал с таким счастьем. Казалось, это было в другой жизни. С другой версией себя. — Вы уверены? — спросила сотрудница, женщина в очках с толстыми линзами. — Осталось всего три месяца. — Уверен. — Ваша невеста знает? — Это не ее решение. Женщина посмотрела на него поверх очков. — Подпишите здесь и здесь. Он подписал. Рука не дрожала. Все внутри заледенело, превратилось в лед, который не могла растопить даже боль. Выйдя, брюнет долго стоял на крыльце, глядя на пасмурное небо. Где-то там, в их квартире, Оди, наверное, ждала его звонка. Ждала, надеялась, верила, что Майк одумается, вернется, скажет, что это была ошибка. Уиллер не вернется. Но он должен был вернуться. Хотя бы для того, чтобы забрать оставшиеся вещи. Или для того, чтобы… чтобы увидеть ее в последний раз. Просто увидеть. Издалека. Убедиться, что Джейн жива. Что дышит. Что она… Мысль пришла внезапно. Парень должен был увидеть ее. Хотя бы раз. Последний раз. Чтобы запомнить. И на одиннадцатый день Уиллер поехал в их квартиру. У него остались ключи — он так и не вернул их, не смог. Подъезд пах тем же запахом, лифт не работал, пришлось подниматься пешком. На третьем этаже брюнет остановился, прислушиваясь. Тишина. Мертвая тишина. Странно. Обычно из их квартиры всегда доносились какие-то звуки — музыка, голос Оди, когда она разговаривала по телефону, шум воды или посуды. Сейчас было тихо. Майк достал ключи, вставил в замок. Дверь открылась с тихим щелчком. — Оди? — позвал парень, переступая порог. Тишина. В прихожей все было на своих местах. Ее кроссовки стояли на коврике, куртка висела на вешалке. Он прошел на кухню — пусто, на столе стоит ее кружка с недопитым чаем. В гостиной — диван, телевизор, их фотографии на стенах. Все как обычно. — Оди? — снова позвал Уиллер, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. — Ты дома? Он прошел в спальню. Кровать была не заправлена, ее пижама валялась на полу. На тумбочке — телефон, тот самый, с которого она звонила ему сотни раз. Что-то было не так. Что-то было очень, очень не так. — Оди! — голос сорвался на крик. Майк выбежал из спальни, заглянул в ванную. Дверь была закрыта. Он дернул ручку — заперто. — Оди, ты там? Открой дверь. Молчание. Майк ударил по двери плечом. С первого раза не поддалась. Со второго — тоже. С третьего раздался треск, и дверь распахнулась. То, что он увидел, осталось в его памяти навсегда. Ванна была наполнена водой. Мутной, красной водой. И в этой воде, опустившись на дно, лежала Джейн Хоппер. Ее глаза были закрыты. Лицо — синеватое, безжизненное. Потрескавшиеся губы слегка приоткрыты. Волосы, которые он так любил целовать, прилипли к щекам, к шее, разметались по поверхности воды. Рука безвольно свисала через край ванны, из вены на запястье все еще сочилась тонкая струйка крови, окрашивая воду в более темный оттенок. На полу рядом валялось лезвие — его лезвие, из старого канцелярского ножа, которым он когда-то пользовался. Майк стоял, не в силах пошевелиться. Секунда. Другая. Третья. Мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Это не может быть правдой. Это сон. Это кошмар, из которого Майк сейчас проснется, и девушка будет рядом, прижмется к нему, и… — Оди! Парень бросился к ванне, опустился на колени, хватая ее за руку. Холодная. Ледяная. Он поднес дрожащие пальцы к ее шее, пытаясь нащупать пульс. Ничего. Он прижал пальцы сильнее. Ничего. Майк склонился к ее лицу, пытаясь уловить дыхание. Ни звука. Ни движения. Ни тепла. — Нет. — прошептал брюнет. — Нет, нет, нет… Уиллер схватил ее за плечи, пытаясь приподнять, вытащить из воды. Тело было тяжелым, безжизненным, голова запрокинулась назад, вода потекла по лицу, по его рукам, по полу. — Оди! — закричал он, прижимая ее к себе. — Оди, пожалуйста! Очнись! Пожалуйста! Майк сжимал ее в объятиях, чувствуя, как холод пробирает его самого до костей. Ее лицо было синим, губы — серыми, и это лицо, это лицо, которое он целовал каждый день, которое улыбалось ему, в которое он влюбился, когда ему было двенадцать, это лицо было мертво. — Прости, — прошептал Майк, не в силах сдержать слезы. — Прости меня, маленькая! Прости! Я не должен был… Я не должен был уходить! Я люблю тебя! Я всегда любил только тебя! Он опустил ее обратно в воду, сам сполз на пол, прислонившись спиной к ванне. Слезы текли ручьями, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Я болен, — прошептал Уиллер, обращаясь к ней, к мертвой, к той, кто уже не могла его слышать. — У меня опухоль мозга. Мне осталось жить три месяца. Я не хотел, чтобы ты видела, как я умираю. Я не хотел, чтобы ты страдала. Я думал, если ты возненавидишь меня, тебе будет легче. Я думал, ты сможешь жить дальше. Я думал… Голос сорвался. Он закрыл лицо руками, сжимая волосы, раскачиваясь вперед-назад. — Я думал, ты будешь жить. — прошептал брюнет. — Я думал, ты справишься. Ты же сильная. Ты всегда была сильной. Ты пережила Хоукинс. Ты пережила потерю родной матери. Ты пережила все. Я думал, ты переживешь и это. Я не знал… Я не знал, что ты… Он открыл глаза, посмотрел на ее лицо, измученное истериками, бессонницей, отчаянием. Это лицо, которое он видел в последний раз, когда уходил, и которое теперь будет видеть до конца своих дней. А конец был близок. Майк протянул руку, взял лезвие, все еще лежащее на полу. Острые края блестели в тусклом свете ванной. Майк посмотрел на него, потом на Оди. На ее руку, которая безвольно покоилась на краю ванны. На запястье, с которого все еще сочилась кровь, хотя сердце уже остановилось. — Я не оставлю тебя, — всхлипнул парень. — Не в этот раз. Я не уйду. Я буду с тобой. Майк взял ее за руку, сжал холодные, безжизненные пальцы. Посмотрел на их сплетенные руки и улыбнулся. Впервые за много недель — искренне, без боли, без страха. — Мы вместе, — сказал он. — Всегда. И провел лезвием по шее — быстро, резко, не давая себе времени передумать. Боль была острой, но короткой. Кровь хлынула теплой волной, заливая грудь, руки, пол. Майк Уиллер почувствовал, как силы покидают его, как мир начинает расплываться, терять четкость. Брюнет опустил голову на край ванны, все еще сжимая руку Оди. В последние секунды перед тем, как сознание погасло, он увидел ее лицо — не синее, мертвое, а живое, смеющееся, каким оно было на той фотографии, что лежала у него в бардачке. Карие глаза смотрели на него с любовью, губы шептали: «Я люблю тебя». — И я тебя, — прошептал парень в ответ. — Всегда. И мир погас.

***

В тот же вечер, когда Майк Уиллер вошел в квартиру и нашел Джейн Хоппер мертвой, телефон на его работе завибрировал. Врач из поликлиники, доктор Рейнольдс, набрал номер, который ему дали, когда понял, что произошла ужасная ошибка. — Мистер Уиллер? — голос врача был взволнованным, почти паническим. — Это доктор Рейнольдс. Мне нужно с вами срочно поговорить. Произошла ошибка. Ваши результаты были перепутаны с результатами другого пациента. У вас нет опухоли. Вы здоровы. Мистер Уиллер? Вы меня слышите? Мистер Уиллер? Но телефон молчал. На звонок так никто и не ответил. Через два дня их нашли. Макс сошла с ума, ибо подруга не отвечала на звонки. Поэтому приехала сама. Дверь так и осталась открыта после прихода Майка. И застала эту картину. Майк Уиллер и Джейн Хоппер лежали в ванной. Он, склонившийся над краем ванны, сжимающий ее руку. Она в мутной красной воде. На их лицах застыло выражение, которое трудно было описать. Мир. Покой. Что-то, чего не было у них в последние недели их жизни. Доктор Рейнольдс так и не дозвонился до Майка Уиллера. Он приехал в квартиру в тот же день после того, как тела нашли. Стоял в коридоре, сжимая в руках папку с правильными результатами анализов, и смотрел на закрытую дверь ванной. — Я должен был проверить, — прошептал мужчина. — Я должен был перепроверить. Но никто его не слышал. В квартире было тихо. Мертвая тишина. Такая же, как внутри у тех, кто любил друг друга до последнего вздоха.