*
27 марта 2026 г., 08:02
огата искренне надеется, что сугимото раскрошит его трахею. очередной близкий к смерти опыт – кровь шумит в ушах, тело потихоньку теряет свою чувствительность, уносимую последними покалываниями онемения – как носящие сахар муравьи – во влагу глаз словно обмакнули акварель – зрение размывается. физические ощущение на уровне эмоциональных переживаний – полуживые и притупленные – и огата наконец-то чувствует соответствие внешнего с внутренним. таким он и должен быть – в таком правильном состоянии, идеально было бы умереть.
к сожалению, сугимото знает, что делает. слишком хорошо, как для кого-то, кто срывается с цепей и привычно убивает с громкостью криков новорожденного – он держит огату деликатно, как не держали врачи военных госпиталей – подавно. его руки крепкие, движения уверенные, кожа сухая, дыхание горячее – легко почувствовать себя кошкой на нагретом солнцем подоконнике – если бы нагретый солнцем подоконник обрушился, придавив кошку своим весом, едва ли давая пошевелиться, едва ли оставляя время подумать, что есть возможность выбраться. сугимото, ты жестокий человек. у него пена изо рта, блеск в глазах, от него разит теплом и, если огата соберёт последние жизненные силы и потратит их на то, чтобы упереться коленом ему между ног, то почувствует нечто твёрдое. сугимото жестокий и непотребный, грязный и извращённый, похожий на животное – являющийся животным – человек. у него кипит кровь, трескаются запекшиеся губы от того, как он растягивает рот в оскале, хмурит лицо в гримасу. огата уже на той стадии, когда вспоминает это, а не видит перед собой впритык. слюна сугимото капает ему на лицо, капает ему в отчаянно раскрытый рот, поливает его пересохший язык, как сухую землю – как на сухой земле, там в кой-то век не расцветают всяческие ядовитые вещи, поросль волчьей ягоды на кошачьем языке.
зато ядовитые вещи расцветают внутри головы – огата видит белоснежный свет внутри себя, внутри своего сознания. если бы сугимото не был паинькой и ручным волчком асирипы, и действительно сейчас бы его убил – огата бы дал белоснежному свету облизать себя волнами тёплого молока, разлизать в абсолютное ничего, как леденец на палочке. сугимото просто срывается, потому что огата любит достигать своих целей – рожденных бессмыслицей и насилием. сугимото срывается, потому что ненавидит осознавать, что они соприкасаются эрекциями, когда он душит огату, ненавидит тот факт, что их тела устроены таким образом – что это не проблема одного огаты, в которого можно плюнуть и растереть. они потираются друг об друга, пока сугимото убеждает себя, что ничего не происходит, а для огаты что-то происходит только наполовину – потому что огата в полушаге от молочных берегов вечного «ничего», где никто никого не ждёт, потому что никого больше не существует – огата не выделяется.
было бы так странно встретить юсаку после смерти. пришлось бы избегать его снова, или…?
сугимото делает странные вещи. громкие вещи, которые не дают огате полностью отречься от физических ощущений, от звучания мира – сугимото – снаружи собственного сознания. сугимото жестокое животное, грязное животное, сугимото едва ли считает огату человеком, и не считает человеком самого себя – потому что они должны быть одного вида, если у них происходит случка. сугимото шипит и давится неразборчивым комком слов, когда его пах пульсирует вплотную к бедру огаты. когда они умрут с сугимото – можно ли будет заниматься этим после смерти?
будет ли юсаку находиться достаточно близко, чтоб наблюдать, какая любовь на самом деле нравится ани-саме настолько сильно, чтобы кончить себе в штаны?
ох, у него в голове яичница, всё смешалось.
такое ощущение, будто сугимото загнал ему под кожу иглу морфинового шприца – но нет, он просто резко разжал ладони на его шее, дал сделать сладкий вдох пропитанного горечью пота воздуха. глаза закатываются, и щеки на фоне пунцового удушенного цвета кожи краснеют ещё сильнее, когда когнитивные способности начинают скрипение шестерёнками – когда доходит, о чём он подумал минуту назад.
как юсаку наблюдал бы, какую пропащую, сгнившую гадость любит на самом деле. это намного хуже, чем любить секс за деньги и алкоголь. ты любишь ани-саму, и ани-сама твёрдый, когда мужские руки придушивают его так, что через кожный контакт в тело проникает ненависть, как водка при растирке. если бы юсаку не пошёл на подобное, чтобы добиться его любви – любовь юсаку была недостаточно глубока. он не любил огату. можно перестать думать об этом, представляя его на другом берегу.
неудивительно.
– ани-саму невозможно любить, сугимото?
голос хрипит, как копыта резко взятой за вожжи лошади, но огата сильнее поражен тем, что в принципе сказал эту фразу вслух. должно быть, его мозг всё ещё холодный, сине-черного цвета, как ноги при обморожении. по блуждающим огонькам во взгляде сугимото, по его дыханию через рот, кажется, что его мозг тоже не расположен к функционированию – но тут ситуация больше тянет на перегрев.
ани-саму не полюбят правильно, никогда не полюбят достаточно, чтобы он чувствовал себя хорошо – любовь, это про хорошие ощущения. ему никогда не было хорошо с юсаку. юсаку не забивал его горло членом, пока у огаты не отсохнет мозг от недостаточной подачи кислорода. никогда не оставлял на нём царапин и синяков, только лез под руку, слишком близко, всегда заставляя занять меньше пространства и сжаться в точку – ему не было хорошо. мама всегда говорила о любви, каждый день, каждый день – как её сердце билось и трепетало, каждый день, всегда пьяная от любви, как огата пьян от резкого вдоха, разрешения жить дальше от кого-то ещё – новое рождение, прежняя жизнь и унизительное пятно между ног сугимото, за которое можно высмеять, пока очевидно прячешь своё такое же.
юсаку бы никогда не раздвинул его колени до болезненного предела. может, будь юсаку, как сугимото – в его любви был бы смысл. что-то между животными случками и тем, что испытывает младший брат по отношению к старшему – огата бы нашёл эту любовь.
его осеняет – должно быть, действие кислорода.
его бред был сказан не просто так.
он позволяет себе подняться на локтях, ощущает головокружение с каждой новой взятой высотой, будто дело не в принятии сидячего положения, а в поднятии на горы. он кладёт подбородок на плечо сугимото и, наверное, обнимает его обеими руками. ещё немножко ближе, притянуть свою нижнюю часть плотнее, опираясь на сугимото, прижаться членом к его жаркому паху.
– ты можешь сделать это кожа к коже, – на ухо. он фантазирует дрожь, которая бы пронзила тело юсаку. разрешение. сугимото животное, его идеальный брат, не отягощенный моралью, подобный ему, и конечно он не дрожит от подобного заявления.
может, хмыкает.
огата чувствует его огромную ладонь, которая кажется ещё больше, когда сжимает его член, а не горло. потом огата чувствует себя прижатым к чужому члену – впритык, впритык, его головка нечаянно отодвигает собой крайнюю плоть сугимото, настолько близко. горячо – это смерть, кипяток на обмороженный мозг, это смерть, белое полотно. цветные мошки перед глазами – вот и все друзья, которые проводят в последний путь.
– ты просто ждёшь, когда тебя возьмут, огата?
он ждёт, он ждёт – какой из него стрелок, если он этим не занимается?
не время размышлять, не время думать о чем-то в принципе – это смерть сознания, смерть юсаку, рождение его идеального, подходящего младшего брата.
огата не более, чем вязкая субстанция, окутывающая сугимото обьятиями, и его отоуто, его отвратительный младший братик такой большой внизу – член огаты дёргается в чужой руке, потому что это лишь выдаёт испорченность сугимото – быть больше своего старшего.
юсаку бы не расстался со своей девственностью так. он никогда не ждал, когда его возьмут, и никогда бы не повёл себя равнодушно, когда его берут – никогда бы не смотрел пустыми глазами в потолок, никогда бы не выработал привычку, никогда бы не соблазнял сугимото горлом, порождающим самые тёмные в мире речи, блестящим алмазной гранью острого кадыка. юсаку бы не был шлюхой по родословной и поведению – юсаку бы не приспособился быть ей, даже не стал бы ей для огаты всего лишь на один раз, чтобы доказать свою любовь.
был ли он его братом вообще? может, стухшее семя генерала ханазавы способно порождать только неполноценных и искалеченных, и мать юсаку решила спасти честь фамилии, зачав от кого-то другого.
сугимото, яростно стирающий их члены в мясо друг об друга, больше годится на роль его отоуто. огата улыбается в его потную грязную шею, касается кончиком языка – отвратительно, как он и надеялся. он поднимает бёдра, хотя сугимото дрочит ужасно, будто это ещё один способ анималистического убийства, как выдавить глаза или раздавить в кулаке трахею.
– ани-сама любит это.
в этом нет уверенности. его нервные окончания обожжены и убиты горячей яростью сугимото, но он чувствует себя живым, как может себя чувствовать живым лишь восставший из мёртвых, или умирающий – смакующий последние секунды. отчаянно, до испуга живой, пока сугимото трет их членом об член и вгрызается в пухлое мясо пекторальной мышцы через рубашку – остаются нитки на языке.
когда сугимото кончит, то не станет ему додрачивать. нужно поторопиться, показать пример своему отоуто – повторяй за мной. юсаку пришлось соблазнять проститутками – брать его окоченевшую от стыда руку, вести её прямо в приоткрытое женское кимоно – юсаку отдёрнул ладонь в последний момент, будто женская грудь превратила бы его в камень при первом прикосновении. «ани-сама, я не могу». ради него, ради него – он бы выебал шлюху ради него, если бы цуруми приставил дуло к затылку его ани-самы, поставил условие, разменял жизнь на девственность, потерю невинности на разрешение дышать дальше.
он кончает. молочные волны рассеиваются из сознания, чтобы облизать головку члена и покрыть одежду сугимото вязкой белёсой паутиной – сугимото обругивает его и обрушивается на него – снова, вжимая спиной в пол.
он трахается об его тело, будто у огаты есть распахнутая мокрая пизда, сразу же готовая принять в себя – с таким рвением, будто не трётся об бархатную кожу опадающего члена. он сотрёт его в титатап, кроваво-мясное месиво, и сожрёт сырьем.
– сделай это для ани-самы.
огата шепчет одними губами уже в никуда, уже всё равно куда, но, кажется, его слова достигают члена сугимото – и сугимото кончает, конечно же с низким рыком.
разве было так сложно доказать любовь?
