Посреди ничего

Джейс прижался к металлическим толстым прутьям, закрыл собой тусклый свет из коридора. Виктор выглядел каким-то нереальным. Джейсу до сих пор было боязно смотреть на него, вот так, совсем близко. Когда тьма, укрывавшая его, схлынула, Джейс увидел, что лицо Виктора разделяет тонкая переливающаяся полоса. Зрелище ирреальное. Как во сне. — Убежим, любовь моя. Джейс потянулся рукой через решётку. Виктор не отшатнулся, только очень неуверенно отстранился, плавно и медленно. Он, усеянный узорами аркейна, сейчас походил на призрака, сделанного из магической небесной тверди. — Разве для нас хоть где-то есть место? — спросил Виктор совершенно человеческим голосом, что создало ещё больший диссонанс. Нет, они не спали. Джейс косо усмехнулся. Дрожь, до этого сотрясавшая его тело крупной дробью, уступила место долгой и хмурой тоске. Острая боль, пронзившая сердце, потянулась куда-то ко лбу, где Джейсу ещё мерещились ощущения от пальцев Вестника. — Найдём. И Виктор улыбнулся ему. Страшной улыбкой. — Ты должен был уйти. — Кому должен? — Мне. Джейс потянулся к Виктору снова, и теперь их руки соприкоснулись. Вопреки глупому маленькому страху, они не ударились током, не взорвали что-то, не растворились в пространстве и времени вновь. Кожа к коже. Джейс бережно обхватил палец Виктора, тот, который принято украшать кольцами, сжал. — Уж извини, но это невозможно. Я обещал спасти тебя… другому тебе. — И я готов понести наказание. Благодаря твоему милосердию. — Чушь. Совет меня послушает. — И что ты скажешь Совету? — Расскажу всё, что видел. Что мы видели. То, что видел Джейс: бесконечность миров, относительность понятий времени и пространства, полное отсутствие привычной поддающейся человеческому уму логики, нарушение всех правил. Любовь, которая была законом. Джейс видел многое, и теперь ему ничего не страшно. Джейс Талис собирался выйти из игры, в которой больше не хотел быть ни королём, ни пешкой. — И это всё ещё не оправдывает меня. Я, — Виктор захлебнулся, — я убил всех тех людей. Это уже не поправишь. Джейс стукнулся лбом о решётку, с силой, до боли вжался в неё. Он мучительно раздумывал. — Ты сможешь рассказать мне, что чувствовал… тогда? Когда был Вестником? — Всё как в тумане, — Виктор опустил взгляд, а затем вся его фигура как-то беззащитно сжалась, — как в долгом сне. — Послушай, — Джейс голосом заставил посмотреть на себя, — я буду говорить. Пускай один. Сделаю так, чтобы виноватыми оказались мы оба, раз уж нельзя как-то иначе. В конце концов, именно с меня всё началось. — Что? Нет… — Я думал, ты уже понял, что без тебя я не собираюсь жить. Но Виктор ничего не ответил. Не стал спорить, и, кажется, снова стремительно ослабевал. Он привалился к стене, слабо вздохнул, его грудная клетка вздымалась. Джейс был готов ко всему. Он не боялся ссылки или заточения, боялся только вынужденной разлуки с Виктором. Город, почти уничтоженный их с Виктором общей мечтой и последствиями их эгоизма, встречал новый день. Этот день мог наступить без них двоих, мог не наступить вовсе. И всё-таки жизнь продолжилась. Совет в новом составе слушал Джейса Талиса, Защитника завтрашнего дня, человека, удивительным образом выжившего. Совет слушал того, кто поставил все карты на одно — на любовь. И ему удалось убедить всех в том, что Виктор не сможет причинить вреда больше никому. Вероятно, кроме себя. Джейс Талис был свободен от всех своих маленьких обещаний. Они с Виктором уезжали на рассвете, когда солнце едва-едва выползало из-за горизонта. Жар поднимался от пыльных дорог, путались мошки в траве, просыпалась природа. Джейс с собой взял самое необходимое, и, отвыкший уж было от аскетизма, снова радовался этой приятной новизне. Матери он пообещал скоро вернуться. Химена Талис гладила его щетинистые щёки и тихо шептала слова сожаления. Им обоим было трудно справиться. Любые слёзы могут высохнуть, если надежда, на которую опирается человек, достаточно крепка. Джейс не был уверен, что сможет в одночасье вернуть Виктору вкус к настоящей человеческой жизни, но знал, что прежних ошибок не совершит. Их спутниками стали грозы и пение пташек. Несколько раз они делали привалы, на которых Джейс обнимал Виктора с таким пылом, что боялся сломать. Придорожная грязь оседала на отросших волосах, комары и мушки всё путались в бороде, Джейс смеялся. Он был жив. Они были живы. Почти всё время в дороге Виктор молчал. Джейс предпринимал несколько безуспешных попыток завести с ним диалог, но потом решил, что им правда стоит уже помолчать. Не хотелось, конечно, унывать духом, но освобождённый разум ликовал, покинутый назойливой магией. Джейс больше не слышал звона и переливов колдовского голоса аркейна. Но отныне они слышали друг друга. Дорога отнесла их в неизвестном направлении, и они оказались привязанными друг к другу магической тонкой нитью, не позволяющей потеряться. Джейсу казалось, что он ведёт Виктора как слепца во тьме — шажок за шажком. Но вечной тьмы не бывает, а потому Джейс и Виктор сполна насладились рассветом своей новой жизни. Алый солнечный диск занял своё место на розоватом утреннем небосводе, когда они миновали границу Пилтовера.

***

В доме, в котором они нашли своё пристанище, было весьма уютно, если не считать признаков запустения. Виктор подумал сперва, что хозяева этого жилища покинули его в спешке, а может, так и не успели в нём обжиться. Впрочем, сейчас это роли не играло. В доме тепло, достаточно пространства, а ещё кровать приличная. Со склонов отличный вид — они могут любоваться восходящим солнцем, тем, как оно золотит бескрайние поля, греет цветочки. Виктор даже был счастлив ощущать на лице бриз, солнечные лучи, вдыхать солоноватый воздух. Совсем не похоже на изгнание, а напротив — на освобождение. Но страшное, тягучее молчание аркейна в его голове, заставляет сердце сжаться и перестать биться. Поцелуи солнца и ветра не могли перебить тактильную память восстановленного любовью и магией тела. Поразительно, как легко можно всё потерять и обрести снова. Джейс полон энтузиазма. Он не показывал огорчения, не жаловался на боль, да и вообще выносил их наказание с любовью и смирением. Виктор так пока не мог. Он жалел, эгоистично оплакивал свои амбиции и мечты, никак не мог привести разум и тело в унисон, и порой мечтал, чтобы аркейн действительно стёр его в пыль. Мечтал и страшился. Виктор хотел жить, Джейс хотел, чтобы Виктор жил. Виктор всматривается в свои руки, трёт один палец о другой, разогревает кожу, и она, к его удивлению, ощущается своей, знакомой. У него в голове — пронзительный шум и одновременно пустота. Виктору кажется, что он ударился или очень долго находился в вязком, страшном сне. И напротив, если Виктору удаётся поспать хотя бы немного (Джейс настаивает) — сон он путает с реальностью. И славно, если голову не обхватывает диск боли, что переходит на лицо. Виктор страшится, что то разойдётся напополам, треснет как по шву, превратится в безэмоциональную маску избранника древней хаотичной магии. Джейс неизменно смотрит, смотрит с такой нежностью, что его взгляд — выбоина в груди. Виктор отчаянно хочет найти то, что упускает, желает собрать воедино разрозненные воспоминания, но не может. Что-то было, что-то, что укатилось под стол или спряталось среди ящиков, которые для него открывает Джейс, показывая какие-то старые вещи. Ничего не складывалось в единую стройную картину. — Ты не поужинал, — настойчивый голос Джейса вновь с силой выдрал его из размышлений, — нет аппетита? Виктор покачал головой. Тогда Джейс вздохнул тяжело и долго, Виктор физически ощутил, как в груди у того горько набухло. Кулинарные способности Джейса раскрылись с невероятной скоростью, стоило им оказаться на этом отшибе. Джейс сторговался с какими-то деревенскими жителями, купил им молока, творога, сыра. Шутил, что скоро придётся заводить скот. Какая уж тут домашняя лаборатория? Но Виктор лелеял надежду на то, что они обязательно ещё докопаются до правды. Потом, когда разберутся со своими искалеченными душами. Когда он перестанет вздрагивать от каждого касания. — Я скоро начну думать, что тебе и вовсе не надо питаться. Но нет, Виктор, я слышу урчание твоего желудка. — Нет, просто правда плохой аппетит. Было бы ужасно, если бы я… — Понимаю. Они молчали какое-то время. Где-то и когда-то этого всего нет и не было. Виктор думал по дороге, что лучше бы они и не встречались вовсе, а потом эта тоскливая мысль распадалась на частички сожалений. Да ведь и не может быть иначе. Быть может, так и устроена вселенная — тысяча разрозненных вариаций, множество возможностей, мириады вселенных. Но сейчас они находятся в одной конкретной, и, надо сказать, не в самой худшей. — Странное чувство, да? Можем ехать куда захотим. Ну, в пределах обозримого. Виктор знает, что пределы Рунтерры весьма обозримы. Великие географические открытия позволили кораблям бороздить моря, а их с Джейсом Хекс-врата перемещали уже воздушные судна в пространстве за считанные мгновения. Мир огромен, а Виктору идти некуда. — Я даже не знаю, куда бы хотел. — Ладно, я погорячился, — Джейс поправил чёлку, — рады нам будут не везде. Виктор подавил глухой смешок. Им точно не порадуются в Ноксусе, к примеру. Да и вернуться в Пилтовер они смогут не скоро. Быть может, никогда уже и не захотят. Джейсу уж слишком нравится возиться с этим маленьким домиком, брошенным в пустоте. Виктор и этот домик похожи — бывший учёный, чуть не сгубленный своим же творением, бороздит бескрайние просторы вины и неопределённого будущего. Они с Джейсом спаяны, хоть в океан бросай. Джейс ведь и тогда выплывет, вытянув на берег. Иначе никак. — Нам нигде не будут рады. Особенно если узнают, что я чуть мир не уничтожил. Виктор засмеялся, и у Джейса с души лавиной снесло напряжение. Виктор прочёл это на подкорке его души — там, где их связь была особенно тонкой. И Джейс, единственный любимый Джейс, самый красивый и привычный, с какой-то львиной осанкой и статью, с забронзовевшей кожей, улыбнулся ему самой любящей улыбкой в мире. Как тепло небесного диска заливает зелёную леваду, так сердце Виктора оживает из-за силы любви Джейса. — А если мы остановимся посреди ничего? — Ты уже упустил этот шанс, — покачал головой Виктор, — теперь мы весьма определённо точно где-то. Последовавшие за этими словами объятия напоминают Виктору возвращение домой. Они дома. Посреди ничего.