Пунктуация

Не знаю, сколько прошло времени. Секунды, минуты, часы - они тянулись мучительно медленно или стремительно быстро. Я сидел на полу и гладил Василису по спине, улавливая каждый звук и шорох с ее стороны. Она плакала. Впервые она делала это при мне, впервые она показала эту сторону себя - свою слабость. Я не смотрел на нее - не хотел смущать. И молчал, потому что не хотел давить на нее своим присутствием. Боялся, что она закроется и не доверит мне свои тайны, если я буду слишком настырным. Боялся, что она отгородится от меня стеной, если я начну задавать вопросы. Ее всхлипы начали по-немногу затихать, а дыхание - нормализоваться. Кажется, она успокаивается. Ей становится легче, спокойнее. Надеюсь, я не сделал хуже и она все еще мне доверяет. Я не торопил ее, не останавливал, не осуждал. Просто дал ей то, что было нужно: тихую поддержку, объятия и понимание. — Все... - Она подняла на меня глаза и поджала губы, громко шмыгнув носом. — Я все... Я наконец посмотрел на нее. От долгих слез ее глаза опухли, ресницы слиплись и она казалась такой уязвимой, словно долго смотрела на солнце, не моргая. Нос покраснел, на щеках остались мокрые дорожки. Она сидела неподвижно и смотрела на меня, но ее взгляд был направлен сквозь меня. Она думала. Василиса выглядела так, будто из нее выжали все соки и оставили лишь одну пустую оболочку. Я не ответил, только крепче обнял ее. Я чувствовал, что сил у нее совсем не осталось: она не ответила на объятия и больше ничего не сказала. Совсем. Я тоже молчал. Что тут говорить? "Все будет хорошо"? Она мне не поверит. "Не плачь?" Нет, пусть высплеснет то, что в ней накопилось. Ей станет легче и она не будет делать вид, что все в порядке. "Давай расскажем родителям?" Она моментально меня убьет и выгонит из своего дома за такие слова. Я закрыл глаза и поджал губы. Сложно. Через минуту я уже подхватил ее под коленки и поднялся, удерживая над полом. По ощущениям Василиса буквально ничего не весила. Раньше, когда мы бесились или я поднимал ее в шутку, она была тяжелее. Ее настолько сильно подкосили ее мысли? Когда она последний раз нормально ела или спала больше четырех часов? Я опустил голову, смотря на нее: она спокойно лежала на моих руках, ее глаза были закрыты, веки подрагивали, будто ей снился кошмар. Только сейчас я увидел, как сильно стали выделяться ее скулы, как у нее появились мешки под глазами и какой бледной стала ее кожа. Я аккуратно прошел к кровати и опустил на нее Василису. Ей нужен сон. Поправил подушку, дал ей в руки любимую игрушку в виде розового плюшевого медведя и положил рядом ее одеяло - белое с серебрянными звездочками. Она даже не открыла глаза. Наверно, уже провалилась в беспокойный сон. Я продолжил стоять у ее кровати, наблюдая за ее лицом. Руки мелко, но редко подрагивали, глаза были закрыты, дыхание ровное, губы приоткрыты. Точно спит. Я отошел от кровати на пару шагов и выдохнул с облегчением. Она уснула - это успех. Развернувшись резче, чем нужно, я уставился на дневник. Он лежал на столе, там, куда она его бросила. Я прочитал ее стихотворение всего один раз, но строчки врезались мне в память, будто я заучил его наизусть. Ее мысли - то, что съедало ее изнутри день за днем - были отражены на бумаге. Я выдохнул, прикусил губу и провел рукой по волосам, создавая еще больший беспорядок. Потянувшись к очкам, снял их и тихо, чтобы не разбудить Василису, сел в кресло, укладывая аксессуар на журнальный столик. В комнате было слабое освещение, его создавал только торшер, который мы так и не выключили. Она была такой веселой, когда мы кастомизировали его. Я покупал зеленую ткань и помогал обтягивать торшер ею. Сидел рядом, когда она шила цветочки для него, и был с ней в магазине, когда она покупала лианы, чтобы закрепить их на этой зеленой ткани. Я закрыл глаза, массируя их. Я сидел и упорно ковырялся в своей памяти, вспоминая все, что было с ней за последние несколько месяцев. Наши разговоры, оформление ее комнаты и просто тихие вечера, когда я читал книгу, а она рисовала или писала стихи. Моменты, когда я что-то спрашивал, но она не вдавалась в подробности или вообще замолкала на полуслове, отводя взгляд. Их было много. Слишком много, чтобы я что-то не понял. Я ведь спрашивал, уточнял, узнавал. Кажется, я спрашивал не там или не то. Я упустил что-то важное, что не давало ей покоя. Я упустил ее состояние. Это чувство меня не отпускало. Черт. Я резко открыл глаза и посмотрел направо. Василиса спала. Слабый свет торшера выхватывал ее очертания на кровати, она укрылась одеялом. Я метнул взгляд на окно: закрыто, и вернул его к ней. Как долго она все это в себе носила? Как часто писала такие стихи? Что же я упустил... Я провел рукой по лицу, прогоняя усталость. Голова трещала. Что же делать? Завтра утром она проснется и скажет, что все нормально. Будет, как обычно, делать вид, что все хорошо, что это были просто глупые стихи. И что тогда? Давить на нее? Нет, не стоит, тогда она точно перестанет мне доверять. Снова делать вид, что я ей поверил? Я не стану пускать все на самотек, не оставлю ее одну с этим, но и не буду давить на нее. Я вспомнил, как она протянула мне дневник, ну конечно, на ее губах была улыбка - блеклая и ненастоящая. Как потом она выбросила дневник и пыталась оправдаться, сказать, что все это полные глупости, просто развлечения. И как потом ревела на моем плече - впервые со дня нашего знакомства, а знакомы мы очень давно. Может, я все делаю правильно? Я не давлю на нее, не выпытываю ответы. Не убеждаю, что жизнь - чудо и ее стоит продолжать. Не утверждаю, что она не одна и вдвоем легче справится. Я просто существую, просто нахожусь рядом. Даю свою молчаливую поддержку, когда стены, которые она выстраивала, начинают рушиться. Просто держу ее, не давая упасть, когда она позволяет, и просто молчу, когда слова не подобрать. Надо уснуть. Я ворочался в кресле, смотря то в потолок, то на Василису. Сон не шел. Мысли путались, я прокручивал в голове ее слова, ее стих и, самое главное, ее лицо и слезы. Я был будто на границе между сном и реальностью - и вот, еще минута, и я провалился в царство Морфея. Мне снилась она. Василиса стояла на краю какой-то крыши. Был ливень. Я поднял голову: крупные капли били по лицу, ветер развевал волосы, а одежда промокла за считанные секунды. Мой взгляд резко метнулся к ней, она улыбалась, не той улыбкой, которой улыбается мне, а какой-то до одури спокойной, умиротворенной что ли. — Василиса! - я набрал в грудь воздуха и попытался крикнуть, что было сил. Но из горла не вырвалось ни звука. Мои глаза расширились и я рванул к ней. Ничего не вышло. Ноги были ватные, каждый шаг давался с огромным трудом, а она как будто отдалялась все дальше от меня. — Не надо, - она обернулась ко мне, счастливо улыбаясь. Ее глаза светились, а волосы спутались и промокли насквозь, вместе с одеждой. Она подняла плечи, делая вид, что пожимает ими. — Все решено. Давно решено. Она снова отвернулась к краю и слегка подвигала руками, будто проверяя себя на чувствительность. — ВАСИЛИСА! Я крикнул и рванул вперед, но было уже поздно, она шагнула вниз. В воздухе мелькнули ее волосы, край плюшевого топа, и я успел увидеть, как ее тело исчезает в темноте. Я проснулся с криком. Твою же ж мать. Я не мог отдышаться, мои руки тряслись, а сердце билось где-то в горле. Голова пульсировала. Я не сразу понял, где нахожусь. Стол, стул, торшер, который мы так и не выключили. Я в ее комнате. Я резко повернул голову направо. Василиса спит. Она повернулась ко мне лицом и свернулась калачиком вокруг своей игрушки, тихо посапывая. Она спит. Живая. Целая. Просто спит. Я снова провел рукой по лицу - оно было мокрое от слез, которые я сам не заметил во сне, а одежда неприятно липла к телу от пота. Я перевел взгляд на журнальный столик. На часах было 6.17 утра. Я откинулся на спинку кресла и тупо уставился в потолок пытаясь успокоить дыхание и унять дрожь. Это был просто сон. Просто глупый сон. Она спит. Все хорошо. Сердце билось, как бешеное. Кажется, я испугался не на шутку. Я снова повернул голову, Василиса спала. Ее дыхание было ровным, веки подрагивали, а на лице замерла слабая улыбка - ей снилось что-то хорошее. Я боялся снова закрыть глаза.