Пунктуация

— Это что? — я прищурилась, втягивая носом воздух. Пока мы читали, Рома что-то резко вспомнил и повел меня в коридор, улыбаясь, как хитрый кот. — Это, — он гордо поднял пакет повыше, — твой любимый сырный попкорн. Будем готовить вместе и смотреть "Гарри Поттера". Я улыбнулась так широко, что заболели скулы. Это тот самый попкорн, который напоминал мне о нашем марафоне год назад. О том, как мы просидели до четырёх утра, пересматривая все части, и как я уснула у него на плече, а он не стал меня будить. — Ты помнишь. — Я всё помню, — он проскользнул мимо меня в коридор, разуваясь на ходу. — Ты в прошлом году полчаса рассказывала, какой идеальный попкорн должен быть. Хрустящий, но не жёсткий, сырный, но не пересоленный, чтобы таял во рту. Я записал, кстати. — Ты серьёзно? — У меня есть заметка в телефоне: "Василиса и её сырный попкорн. Пункт первый: не пережарить". Я засмеялась, прикрывая рот рукой, и вдруг вспомнила, что на этой руке пластырь. Резко отдёрнула, но он, вроде, снова его не заметил. После прошлого раза, когда он обратил внимание на пластырь, он увидел, что я вся трясусь и обнял меня, успокаивая. Рассказать ему эту историю я так и не смогла, а он не стал давить. Как всегда. — Ты невыносим. — Знаю, — он прошёл в комнату и поставил пакет на стол и огляделся. — Ого, ты правда убралась. Даже в своей комнате, я думал, ты шутишь. — Я не шучу, когда дело касается порядка, — я притворно надула губы, стараясь не смотреть в сторону ванной. — Иногда я даже мою посуду. — Не может быть. — Бывает. Он плюхнулся в своё любимое кресло, которое он считал самым удобным на свете и которое уже продавилось под ним в точности по форме его тела. Я села в соседнее, поджав под себя ноги, и накрылась пледом, хотя в комнате было тепло. — Слушай, — сказала я, — давай сейчас обсудим «Томминокеров». Я всё думаю о концовке, — улыбнулась я, — Я же дочитала. Рома кивнул и откинулся на спинку, закидывая руки за голову. — Давай. Я, честно говоря, до сих пор под впечатлением. Это было… неожиданно. — Вот именно, — я оживилась. — Кинг обычно объясняет всё сверхъестественное какой-то логичной причиной. Ну, насколько это возможно, а тут просто оставил... открытым. Как будто хотел сказать: Не всё в этом мире можно объяснить, и с этим придётся жить. — Мне кажется, это и есть главный ужас, — Рома посмотрел в потолок, задумавшись. — Когда нет объяснения и когда просто есть нечто необъяснимое, и ты с ним живёшь, потому что выбора у тебя просто нет. Я задумалась, перебирая в голове события книги. Этот маленький город, люди, которые сходили с ума. Туннель, который вёл непонятно куда. Элвин, который рискнул всем. — Помнишь сцену в туннеле? Когда Элвин понял, что вернуться в город – это не просто вернуться. Это… раствориться и стать частью этого места, потерять себя так сказать. — Да, и он всё равно пошёл, потому что ему было уже всё равно. Он потерял слишком много, чтобы бояться. — Знаешь, — я понизила голос, — я иногда думаю, что Кинг пишет об одном и том же в разных декорациях. О людях, которые сталкиваются с тем, что не могут контролировать и о том, как они с этим живут. — Или не живут, — добавил Рома. Мы помолчали. Тишина была комфортной, без неловкости, без напряжения. Она становилась такой все чаще. Мы оба просто переваривали книгу, которая осталась где-то внутри, заставляя думать о себе, о своих страхах, о том, как бы мы поступили на месте героев. Я снова вспомнила зеркало и свой страх, который оказался просто страхом, а не предсказанием. — А какой момент тебе запомнился больше всего? — спросила я, чтобы отвлечься. — Сцена в больнице, когда Гарднер понял, что его друг умирает. Он еще и не мог ничего сделать, только сидеть рядом и ждать. Это самое страшное, наверно. Не умереть самому, а видеть, как умирает кто-то другой, и понимать, что ты бессилен. Рома посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. — Ладно, — я тряхнула головой, прогоняя тяжёлые мысли, — что дальше читаем? Он усмехнулся и полез в рюкзак, доставая книгу. Я сразу узнала обложку – огромный человеческий глаз с ярко-синей радужкой, в центре которой был изображен, стоящий спиной, человек. — "Мёртвая зона", — прочитала я вслух. — Ты серьёзно? — А что? — он пожал плечами. — это классика. Джонни Смит, который просыпается после комы и обретает дар видеть будущее или прошлое... Или всё сразу. И который должен решить, убить ли ему человека, чтобы спасти тысячи. — Да, помню. Я читала её два раза. Первый еще в школе, второй — уже осознанно, и каждый раз плакала в конце. — Вот я и подумал, что самое время перечитать. — Как тебе обложка? — спросил Рома, поворачивая книгу ко мне и подсвечивая её торшером. Я взяла её в руки, рассматривая. Огромный глаз с синей радужкой, который намекает на сверх естественные способности героев и человек, который показывает, как сильно он обречён. — С точки зрения автора... она рабочая. Привлекает внимание, интригует. Синий и черный — контрастные цвета, сразу бросаются в глаза. Человек — намёк на жертву, на страх, на то, что будет страшно и необычно. — А с точки зрения просто читателя? — Тоже хорошо, — я провела пальцами по глянцевой поверхности, чувствуя подушечками холодок. — Но знаешь, мне всегда казалось, что "Мёртвая зона" — это книга не про убийство, а про выбор. Про то, как тяжело взять на себя ответственность, когда никто не просил. Обложка этого не передаёт. Она слишком простая для такой сложной темы. Рома задумался, потирая подбородок. — А какую бы ты сделала? Если бы рисовала обложку сама? Я представила: размытый портрет человека, который стоит на перекрёстке двух дорог. Одна ведет в свет, а другая — в темноту. Он смотрит вперёд, не зная, куда идти, а на заднем плане тени, много теней. Людей, которых он мог бы спасти или не спасти. — Не знаю, — наконец сказала я. — Может быть, размытый портрет человека, который смотрит в пустоту, а на заднем плане две дороги. Одна в свет, другая в темноту, и он стоит посередине, не зная, куда идти. Это было бы ближе к сюжету, ближе к его внутреннему состоянию. — А цветовая гамма? — Холодная. Серый, синий, немного белого, красный только на заднем плане, как намёк, как угроза, но не как главный акцент. Рома кивнул, и я поняла, что он уже мысленно рисует эту обложку у себя в голове, перебирает варианты, смешивает цвета. Мне стало тепло от этой мысли. Он делает это для меня. — Кстати, — сказала я, — аннотацию помнишь? — Конечно, — он откашлялся и прочитал наизусть, с лёгкой торжественностью, — Джонни Смит возвращается из четырёхлетней комы. Его девушка вышла замуж за другого, мать умерла, а он сам обрёл дар — видеть. Видеть прошлое одного человека и будущее другого. И однажды он видит то, что может изменить мир, но цена за это — убийство. — Сильная аннотация, — сказала я. — Короткая, ёмкая, сразу понятно, о чём книга. А главное вообще нет спойлеров. Она цепляет, но не раскрывает главного. — А ты бы изменила что-то? — Убрала слово "убийство", наверное, — я задумалась, теребя край пледа. — Оставила бы просто "цену". Это интригует больше. Читатель думает: какую цену? Смерть? Потерю чего-то важного? Рассудок? Душу? Рома усмехнулся. — Ты точно должна была работать редактором. — Я писатель, — поправила я с улыбкой. — И издатель, и редактор, и художник по совместительству. И ещё психолог для своих персонажей, потому что они иногда ведут себя хуже реальных людей. — И всё это в одном флаконе, — он поклонился шутливо. — Сразу видно моя Василиса. — Не твоя, — фыркнула я, краснея. — Ладно, — он улыбнулся и открыл книгу. — Ладно, твоя. Давай опять читать? Я кивнула, устроилась поудобнее в кресле и натянула плед до подбородка. Рома начал читать вслух, так медленно, с расстановкой, иногда останавливаясь, чтобы обсудить какой-то момент или просто вздохнуть. — Интересно, как Кинг пишет про кому, — сказал он на первой же странице. — Он сам в неё не попадал, но описывает так, будто знает не понаслышке. — Он вообще хорошо описывает то, что сам не переживал, — добавила я. — Ужасы, потери, болезненные состояния. Я бы так не смогла. Может быть, поэтому его читают, потому что он помогает понять, как это, когда ты не в себе. — Или когда ты не в своей жизни, — тихо сказал Рома. — Или когда ты пытаешься вернуться в неё после того, как всё изменилось, — добавила я и почувствовала, как мой голос дрогнул. Мы читали до тех пор, пока за окном не стемнело окончательно. Периодически переговаривались, обсуждали персонажей, спорили о том, правильно ли поступил Джонни, когда ушёл от своей девушки. — Он спасает её, — сказал Рома. — Он знает, что умрёт или станет другим. — провел он рукой по волосам, — Он не хочет, чтобы она страдала, глядя на него. — А если бы она хотела страдать? — возразила я. — Если бы для неё было важнее быть рядом, даже зная, что он уйдёт раньше? — Тогда она должна была сама сделать этот выбор, а он всё решил за неё. Лишил её любого права выбора. — Да, — я вздохнула. — Это и есть главная проблема героев Кинга. Они слишком много решают за других. Считают, что знают лучше. — Потому что боятся, — добавил Рома. — Боятся, что другие не справятся или что сами не вынесут их реакции. Я посмотрела на него внимательно, с подозрением. Что вообще происходит? — Ты сейчас обо мне? Или о себе? Он замер, потом усмехнулся и отвёл взгляд. Рома явно переживал свой беспорядок в голове, который мучал его так же, как и меня, если не сильнее. — Обо всех, наверно. — вернулся он к книге. Мы прочитали почти половину книги, когда часы на стене показали двенадцать. — Ого, — я потянулась, разминая шею. — Время пролетело совершенно незаметно. — Да, — Рома закрыл книгу, закладывая страницу закладкой, такой старой, потрёпанной, которую я подарила ему на день рождения три года назад. Ту самую, с рыжим котом и надписью "Читай, котик". — Я даже не заметил. — Я тоже. Мы посмотрели друг на друга. В комнате было тихо и уютно: горел только торшер, за окном чернело ночное небо, только редкие фонари светились жёлтыми пятнами. Часы тикали где-то на кухне, напоминая, что мир продолжает вращаться. — Попкорн? — спросил он с усмешкой. — Попкорн, — кивнула я. Мы пошли на кухню, и Рома достал из пакета всё необходимое: пачку кукурузы, масло, сырную приправу. Я включила свет, и кухня наполнилась уютным жёлтым сиянием лампы. — Ты инструктируй, — сказал он, протягивая мне кастрюлю. — Я буду делать всё, как ты скажешь. Никакой самодеятельности. — улыбнулся он, — Обещаю. — Сначала разогрей масло, — я встала рядом, наблюдая, как он включает плиту. — Не слишком сильно, а то сгорит и будет горько. — Понял. Он разогрел масло, высыпал кукурузу, накрыл крышкой. Через несколько секунд зёрна начали лопаться с тихим, радостным треском, и этот звук всегда казался мне звуком уюта и тепла. — Встряхивай, — скомандовала я. Рома встряхивал кастрюлю, как заправский повар, с серьёзным лицом и сосредоточенным взглядом. Я смотрела на его профиль, на то, как он закусил губу, чтобы не ошибиться, и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Готово, — сказал он, выключая плиту. Он высыпал попкорн в большую миску, мою любимую, с рисунком в виде рыжего котика, посыпал сырной приправой и аккуратно перемешал. — Пробуй. Я взяла один кусочек, откусила. Хрустящий, тёплый, с солоноватым сырным вкусом, который таял на языке. — Идеально, — выдохнула я. — Ты настоящий мастер. Во всем. Мои глаза горели нежностью и теплом, когда я смотрела на него. Я бы хотела, чтобы он никогда не уходил, с ним мне намного лучше. — Это ты инструктировала отлично, — он улыбнулся и погладил меня по голове, случайно задев прядь волос. Я покраснела и отвела взгляд, улыбаясь его неожиданному комплименту. Мы взяли миску и две кружки с чаем: я заварила свой любимый молочный улун, а для него насыпала чёрный с бергамотом, и вернулись в комнату. Я храню этот чай только для него. Я включила телевизор, нашла "Гарри Поттера", тот самый фильм, где мы остановились в прошлый раз. На экране заиграла знакомая музыка, и я почувствовала, как напряжение окончательно меня отпускает. Мы устроились на диване, попкорн стоял между нами, что было до ужаса удобно. Мы запускали руки в миску одновременно, иногда сталкиваясь пальцами, и оба делали вид, что это случайно. Фильм шёл: Гарри спасал Сириуса от дементоров, Гермиона крутила маховик времени, а мы сидели в полутьме, укрытые одним пледом на двоих, и я чувствовала, как все, что душило меня последние дни становится спокойным и настоящим. Как будто я всегда была здесь. Всегда сидела рядом с ним и так будет до конца. Рома тихо засмеялся, когда Рон сказал что-то нелепое, и я украдкой посмотрела на него. На его профиль, на то, как экран подсвечивает его лицо, на то, как он улыбается. Как будто все проблемы мира исчезли, как будто нет никаких зачётов, зеркал, порезов, страхов и "а вдруг?". Есть только мы и этот фильм. Я хотела сказать что-то важное. Что-то, что вертелось на языке всё последнее время. Сказать спасибо, сказать, что он изменил мою жизнь. Сказать, что без него я бы никогда не отправила книгу. Что без него я бы, наверно, всё ещё лежала на полу и смотрела в потолок в той липкой всепоглащающей темноте. Но вместо этого я взяла ещё горсть попкорна и сказала: — Смотри, сейчас будет лучшая сцена во всей части. Он повернулся ко мне, улыбнулся и вернулся к фильму. И я поняла, что не обязательно говорить всё самое важное вслух. Иногда достаточно просто сидеть рядом, смотреть кино, есть попкорн и знать, что он здесь, рядом и никуда не пропадет. И завтра он снова придёт и будет все так же хорошо, а потом и послезавтра. Когда-нибудь я скажу ему всё, что ощущаю, что хочу и что чувствую. Скажу и он все поймет. Но не сегодня. Сегодня слишком хорошо, чтобы портить этот вечер серьёзными разговорами и дурацким зеркалом. Я отвернулась к экрану, укуталась в плед и позволила себе просто быть. Быть счастливой, какой бы хрупкой ни была эта радость. Рядом с ним.