Пунктуация

Я шёл домой и улыбался, сам не знал от чего. Может быть, звёздам, которые ярко светили в эту ночь, может быть, прохладному весеннему ветру, который трепал мои волосы. А может быть, тому, что я только что провёл идеальный вечер. С ней. Василиса сегодня была другой. Не той, что сидит, обхватив колени, и смотрит в одну точку, а той, что смеётся над глупыми шутками, спорит о цветах на обложке и закрывает глаза от удовольствия, когда ест попкорн. Она была живой и свободной от своих мыслей. Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на неё слишком долго. Что мой взгляд задерживается на её профиле, на том, как она поправляет выбившуюся прядь, как улыбается во сне, когда мы смотрим кино. Я не знаю, что это. Привычка? Или что-то большее, о чём я боюсь думать? Когда она предложила остаться, у меня внутри всё перевернулось, потому что она позволила мне остаться. Она, которая всегда отталкивает, которая боится быть обузой, которая думает, что никому не нужна. Она сама попросила меня остаться. И я остался. Мы смотрели фильм, ели попкорн, читали книгу, а потом она уснула в кресле, и я просто сидел рядом, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Я вспомнил, как вчера утром, стоял у плиты и готовил для неё любимый сырный омлет. Как она вышла из комнаты растрёпанная, сонная, с этим дурацким пледом на плечах, и улыбнулась мне, как она смотрела на мои наброски и говорила, что это красиво. — Она не знает, как я боюсь, — прошептал я. — Как боюсь, что она перестанет писать, что снова замкнётся, что однажды я приду, а её не будет дома, потому что она исчезнет. Я сунул руки в карманы и ускорил шаг. Ночной город вокруг был пустым, только редкие машины проезжали мимо, и где-то вдалеке лаяла уличная собака. Дышалось свежо. Я открыл дверь ключом, стараясь не шуметь. Домы было очень тихо. Родители уже спали, так как свет в коридоре был приглушён, а на кухне горел только ночник. Я разулся, не переодеваясь, прошёл на кухню, налил себе молока и нашёл в шкафу пачку печенья: овсяного, с шоколадной крошкой. Да, это явно то, что нужно. Я сел за стол, обмакнул печенье в молоко и откусил, люблю такое. — Хороший вечер, — улыбнулся я. — Очень хороший. Доев печенье, я сполоснул кружку, поставил её в сушилку и бесшумно прошёл в свою комнату. Телефон показал три ночи. Я поставил будильник на одиннадцать утра, завтра занятий нет, так что можно выспаться. Я открыл шкаф, ведь мама научила меня готовить одежду с вечера. Обычно я пропускал её советы мимо ушей, но сегодня почему-то захотелось последовать им. Я перебрал вешалки: светлые рубашки, тёмные, клетчатые, однотонные свитера, джинсы, брюки. Я хотел выглядеть так, чтобы она посмотрела и… что? Улыбнулась? Заметила? Сказала, что я хорошо выгляжу? Я не знал. Просто хотелось. Я выбрал объёмный пуловер – тёмно-коричневый, с застежкой-молнией. Он не слишком нарядный, но такой знакомый. Цвет такой спокойный и родной, сегодня хотелось надеть именно его. К нему – брюки такого же цвета. Не джинсы, чтобы не выглядеть слишком буднично, но и не формальные, чтобы не казаться напыщенным. Под пуловер я выбрал надеть белую базовую футболку, на ноги – белые базовые кроссовки. — Отлично, в прошлый раз она меня рассматривала. Ей точно понравилось, — улыбнулся я, снимая сегодняшний образ, — Надеюсь, в этот раз тоже. Я рухнул на кровать и сон накрыл меня почти сразу.

***

Я проснулся от шума. Где-то в квартире что-то происходило — шаги, приглушённые голоса, стук каких-то непонятных предметов. Я открыл глаза и посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Будильник ещё не звонил. — Что за… — прошептал я, садясь на кровати. Шум не прекращался, а голосов стало только больше, и среди них я узнал папу. Он говорил быстро, взволнованно, и это меня насторожило, потому что он всегда спокойный, с ним никогда не бывает такого. Я натянул одежду, которую вчера приготовил, нащупал ногами тапки и вышел в коридор. Голова болела, так тяжело, как будто кто-то сжал мои виски тисками. Я потёр глаза, пытаясь прогнать остатки сна, и шагнул в гостиную. А потом резко остановился... В гостиной было очень светло: кто-то включил верхний свет, и это больно резануло по глазам. На диване сидела мама. Она была слишком бледная, ее лицо не имело цвета, а губы казались почти прозрачными, будто кто-то выкачал из нее всю кровь. Рядом на коленях стоял папа, он держал её за руку и что-то тихо говорил, а она кивала, но выглядело это так, будто она ничего не слышит. А рядом с ними стояли двое мужчин в синей форме. Скорая. Внутри у меня всё оборвалось. — Что случилось? — спросил я, и голос прозвучал чужим, будто не моим. Какой-то слишком хриплый и пустой. Один из врачей, такой высокий, с седой щетиной и волосами в беспорядке, обернулся ко мне. — Вы сын? — Да, — я подошёл к ним поближе. Ноги слушались плохо, как будто шли по вязкому песку. — У вашей мамы резко упало давление, — сказал врач спокойно, но в его голосе слышалась та особая врачебная выверенность, которая не даёт панике разрастаться. — Сейчас оно шестьдесят на сорок. Мы сделали укол, дали таблетки. Состояние стабилизировалось, но нужен полный покой и постоянное наблюдение. — Шестьдесят на сорок? — повторил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это же… это очень мало. — Да, — кивнул врач. — Но мы уже работаем над этим. Давление начинает подниматься. Если через час не придёт в норму, лучше вызвать повторно или везти в больницу. Сейчас же, только покой, тишина и никакой нагрузки. И обязательно – не нервничать. — Не нервничать, — эхом повторил я. Я посмотрел на маму. Она улыбнулась мне, но слабо, будто через силу. Её глаза были влажными, но она держалась, как могла. Ради нас. — Всё хорошо, Ромочка, — сказала она тихо. — Не переживай. — Как тут не переживать? — выдохнул я. Папа просто молчал. Он стоял на коленях, держал маму за руку и смотрел на неё так, будто боялся, что она исчезнет, как только он отпустит. Я никогда не видел папу таким растерянным и встревоженным. Он всегда был опорой, всегда знал, что делать, а сейчас он просто сидел и молчал. Врачи собрали сумки, тот, что помоложе, что-то записал в блокнот, отдал папе рецепт и сказал, какие таблетки купить и когда их принимать. — Вызовете повторно, если станет хуже, — напомнил он и вышел в коридор. Дверь закрылась, и в гостиной стало совсем тихо. Было слышно только мамино дыхание, частое, поверхностное, и тиканье часов на стене. Я присел на край кресла напротив. — Мам, ты как? — Лучше, — она сжала мою руку. — Уже лучше, у меня голова перестала кружиться. — А что случилось-то, мам? — Давление упало, — она пожала плечами. — Бывает такое, я вчера таблетки пропустила. — И ты мне ничего не сказала? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое, липкое, что разрывало на части. — Не позвонила? Не написала? Не попросила зайти или купить их? Не знаю... — А что ты сделал бы? — она посмотрела на меня внимательно, и в её глазах был мягкий, но такой взрослый ответ. — Ты был у Василисы. Я не хотела тебя отвлекать. — Ты важнее! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Любой разговор важнее. Все, что угодно... Ты… вы… Я замолчал, не зная, что сказать. В горле стоял ком, и я сглотнул, чувствуя, как он царапает горло. Рядом закашлялся папа, который по-прежнему не произнёс ни слова. Он только перевёл взгляд с мамы на меня и обратно, сжал её руку сильнее. Я понял, что он тоже испугался. Так же сильно, как я. Просто он не умеет говорить об этом вслух и пытался поддержать её как мог. Мама медленно поднялась, присаживаясь на диване, и встала, опираясь на папу. — Мне нужно лечь в комнате, — сказала она. — Голова ещё немного кружится. Папа молча кивнул и повёл её в спальню. Я остался в гостиной, глядя на пустой диван, на сбитое одеяло, на наполовину полный стакан воды на столике, и чувствовал что-то такое в груди, что ломается на миллион мелких осколков. Внутри меня всё дрожало. — Шестьдесят на сорок, — пронеслось в голове. — Это же смертельно низко. Это… Я закрыл глаза, пытаясь прогнать мысли, и начал массировать виски. В голове пульсировала боль, а перед глазами стояло мамино лицо, такое бледное и испуганное, но пытающееся улыбнуться, чтобы я не волновался. Она всегда так делает. Всегда говорит: Всё хорошо, Ромочка, не переживай, когда сама ревет в подушку, когда боится и когда ей плохо. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Василиса поступает точно так же. Они все пытаются меня отгородить от своих проблем, даже не спрашивая, хочу ли я этого. — Нужно помочь, — сказал я себе вслух. — Но как это сделать? Я вспомнил, как часто мама говорила, что я беру на себя слишком много, что я пытаюсь решить все проблемы, даже те, которые не могу решить. И что иногда нужно просто быть рядом, а не что-то делать. Но я не умел просто быть рядом, я привык только действовать. Я достал телефон, чтобы посмотреть, что можно сделать. На экране высветилось несколько сообщений от контакта Василиса☆. Я открыл шторку. Первое: "Я сегодня буду в парке. Приходи вечером, если захочешь". Три часа назад. Второе: "Рома, ты где? У тебя всё в порядке?" Уже встревоженное. Час назад. Я сжал телефон в руке, чувствуя, как вибрация от входящего звонка разливается по пальцам. Я не ответил и даже не посмотрел на экран, потому что сейчас не мог думать о ней, не мог думать ни о чём, кроме мамы. Прости меня, я обязательно тебе все расскажу. Я сбросил и убрал телефон в карман, не глядя. Мне нужно было побыть с ней, хотя бы просто посидеть рядом, держать за руку и смотреть, как она спит. Я прошёл в спальню и сел на край кровати, где полчаса назад сидел папа. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль. — Всё будет хорошо? — спросил я, и мой голос дрогнул. Папа смотрел на меня: долго и внимательно, а потом медленно кивнул. — Всё будет хорошо, — сказал он. И я хотел ему верить. Мама спала. Её лицо стало чуть розовее, да и дыхание выровнялось. Я смотрел на неё и думал о том, как часто мы не ценим то, что имеем, как привыкаем к тому, что близкие всегда рядом, что они не болеют, не падают и не пугают нас до смерти. Я вспомнил Василису, тот её страх и панику. Её мысли, что она ничтожество, теперь я понял её лучше. Я давно понял, каково это — смотреть на человека, которого любишь, и понимать, что ты ничего не можешь сделать, только сидеть рядом и ждать. Василиса разбивала мне сердце тем, что не давала мне помочь, но и склеивала его своим отношением ко мне. Мой телефон снова завибрировал. Я достал его и мельком глянул на экран. Это снова Василиса. Я сбросил, убирая телефон в карман. Прости меня... Я хотел ответить. Написать ей, что всё в порядке, что я просто занят, что… Но слова не шли, а рука не поднималась. Я отвернулся к окну. Уже было светло: солнце вставало, золотя крыши домов. Обычный день для всех, но для меня утро началось так, как не должно было начинаться никогда. Я сжал пальцы в кулак и выдохнул, стараясь успокоиться. Не сейчас. Я подумаю обо всём позже, а пока мама просила не нервничать. И я попробую это сделать. Но как? Как не нервничать, когда чуть не потерял самого родного человека? Как быть спокойным, если ты просто боишься? Я слышал, как в соседней комнате папа открывает ящик, что-то ищет. Наверное, рецепт, может он пойдёт в аптеку. Я подошёл к двери. — Пап, я схожу. Он обернулся, посмотрел на меня и покачал головой. — Пожалуйста, посиди с мамой. Я сам. Я не стал спорить. Просто вернулся в спальню, сел на пол рядом с кроватью и положил голову на край матраса. Я достал телефон и положил на колени. Тёмный экран и ни одного ответа Василисе давили на меня меньше, чем мама. Я знал, что она волнуется и знал, что она, наверное, уже накрутила себя, как она умеет: до паники, до слёз, до дрожи в руках и ощущения, что всё сломалось навсегда. Она думает, что я ничего не вижу, что я молчу и все пропускаю мимо ушей. Но я все вижу, все знаю, просто не акцентирую внимание. Я не хочу на нее давить. Но сейчас я не мог ей ответить, потому что все мои силы уходили на то, чтобы держать себя в руках. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на полу, щекой на мамином одеяле. Я посмотрел на маму. Она глубоко спала. Её рука лежала поверх одеяла, и я дотронулся до неё, чувствуя тепло. — Ты справишься, — прошептал я ей, себе, всем нам. — Мы справимся. Телефон снова завибрировал, я накрыл его ладонью, отключил звук и убрал в карман. Прости меня, но потом. Всему своё время. Сейчас я больше был нужен здесь.