Слепок танца

            Дождь снова усиливался, холодные капли стекали за шиворот, но Тэхён не чувствовал ничего, кроме странного жжения в груди. Он шёл через парк, глядя на пустые мокрые качели. «Вот так же пусто теперь будет и в комнате», — пронеслась мысль. Ведь Чонгук теперь будет часто оставаться у Соры. Тогда, в ту ночь, между ними случилось то, что он до сих пор не мог назвать. А теперь, кажется, это заканчивалось. Внезапно воспоминание выхватило ночь, когда всё изменилось. Он помнил всё отчётливо, словно это было вчера.             Два с половиной года назад:             Их настоящее сближение началось с той ночи, которая изменила всё. Было примерно три часа, с субботы на воскресение. Общага спала, лишь в коридорах тускло горели дежурные лампы. Тэхён сидел уже шестой час над итоговым заданием по композиции, которое висело над ним дамокловым мечом. Глаза слезились от напряжения, пальцы затекли, а голова гудела той особой пустотой, которая наступает после долгой работы, когда уже ничего не соображаешь, но остановиться почему-то не можешь. Глина не слушалась, разваливалась в руках, как только он пытался придать ей нужную форму. Он отложил стеку, потёр переносицу и понял, что хочет пить, ему нужен был чай — горячий, сладкий, чтобы хоть немного согреть организм, застывший от неподвижности.              Ким потянулся, хрустнув шеей, и только тогда обратил внимание на кровать соседа. Она была пуста, одеяло небрежно сбито в комок, словно хозяин вставал второпях. Тэхён нахмурился, пытаясь вспомнить, говорил ли ему Чонгук о том, куда пойдёт. В голове, забитой пропорциями и изгибами будущей скульптуры, с трудом всплыло смутное воспоминание: голос парня, какая-то фраза, брошенная между делом, и его собственный машинальный кивок. «Я пойду, если что», — кажется, так. И куда он мог пойти в такое время? Ах да,  скорее всего на свидание. Молодой человек поморщился, прогоняя лишние мысли. Какое ему дело, куда ходит сосед? Ему нужен чай.             Он вышел в коридор и направился к общей кухне, которая в их блоке всегда пахла чужими разнообразными запахами: жареным луком, дешёвым кофе, засохшим на плитке соевым соусом. В три ночи она обычно пустовала, и Тэхён ценил эти редкие часы, когда можно было посидеть в тишине, не натыкаясь на чужие взгляды и не вступая в ненужные разговоры. Но в этот раз он ещё издали услышал звуки: что-то шипело, потом трещало, потом раздалось приглушённое ругательство, он нахмурился, не ожидая никого встретить. Толкнул дверь и замер на пороге.             Картина, открывшаяся ему, была настолько абсурдной, что он на секунду забыл, зачем пришёл, что у него болят глаза и спина, и что хотел пить. Он просто стоял и смотрел на этот хаос, который устроил один человек, пытавшийся, судя по всему, приготовить себе еду. Чонгук стоял у плиты, согнувшись над сковородой, в какой-то нелепой позе, рукава его толстовки были закатаны до локтей, на предплечье темнело что-то похожее на свежий ожог.             Вокруг него, казалось, образовалась зона хаоса: на столешнице валялись пустые упаковки из-под лапши, разбитое яйцо медленно сползало на пол, рядом стояла наполовину опустошённая бутылка соджу, и вся плита была залита маслом — судя по следам, его было не меньше половины бутылки. Оно блестело на всех конфорках, стекало на панель управления, уже растеклось по столешнице и, кажется, даже на пол накапало. На сковороде, которая сиротливо стояла на огне, дымилось что-то чёрное, совершенно нераспознаваемое, потрескивая будто мелкие снаряды. Пахло гарью так, что Тэхён удивился, как ещё не сработала противопожарная сирена.             Сам Чонгук выглядел соответственно ситуации. Волосы, которые обычно были уложены с небрежной аккуратностью, сейчас торчали во все стороны. В руке он сжимал лопатку, с таким видом, будто это оружие, которое его подвело в решающий момент. Глаза были круглые от ужаса и растерянности, огромные, блестящие, в них было столько искреннего отчаяния, что Ким невольно нарисовал в своём сознании образ нашкодившего щенка, который только что разгрыз любимые тапки хозяина. Тэхён, который должен был разозлиться, на то, что надо же было умудриться устроить такое, и  теперь весь этаж провоняет гарью, вместо этого почувствовал что-то другое. Да и по большому счёту, ему вообще плевать на этого человека, но что-то изменилось.              Чон поднял на него глаза, в них читалась такая степень отчаяния и вины, будто его застали за чем-то постыдным. Будто он не яичницу сжёг, а поджёг общежитие. Он был достаточно пьян и сосед заметил это сразу по тому, как он слегка покачивался, по чуть заторможенным движениям, по этому особенному блеску в глазах, который бывает после нескольких бокалов. И ещё по тому, что Чонгук, обычно такой уверенный, такой собранный, стоял сейчас растерянный.             Молодой человек вспомнил, что Чонгук точно был на свидании. Слышал, как тот собирался, как возился с причёской перед маленьким зеркалом в углу комнаты. И вот теперь парень вернулся жутко голодный, судя по всему, потому что на свиданиях, наверное, не наешься, и попытался приготовить себе еду. Но с треском провалил эту миссию.             В голове Кима пронеслось сразу несколько мыслей. Первая: надо развернуться и уйти, пусть разбирается сам, не его это дело. Вторая: если он уйдёт, Чонгук либо спалит кухню и перебудит пол-общаги, потому что с такими навыками готовки он способен на всё. Третья: каким же надо быть беспомощным, чтобы не суметь приготовить даже яичницу. Почему-то ему стало даже немного жалко этого нелепого пьяницу. И вместо того чтобы развернуться, усмехнуться или сказать какую-нибудь колкость, Тэхён молча подошёл к плите, выключил конфорку и взял тряпку.             Чон смотрел на него, не веря себе. В глазах сначала мелькнуло раздражение, потом недоумение, а потом, на его лице появилось что-то похожее на испуг.             — Я... — начал парень, и голос у него был севший, с хрипотцой от выпитого соджу. — Я сейчас всё уберу.             Тэхён не ответил, он начал убирать, медленно, ни пропуская ничего, без лишних движений, как чистил свои рабочие поверхности после глины. Стёр масло с плиты, собрал его тряпкой, протёр панель управления, потом стол и пол. Взял сковороду, выбросил обуглившиеся остатки того, что должно было стать ужином, и поставил сковороду в раковину.             Чонгук стоял столбом и молчал, переминаясь с ноги на ногу. Он не знал, что делать. Извиняться? Предложить помощь? Уйти? Он просто стоял и смотрел, как этот странный, холодный, вечно недовольный человек убирает за ним кухню.             — Это была яичница? — спросил Ким, кивнув на сковороду.             — Должна была быть. — дёрнул плечом в ответ.             — А получилось что?             — Углерод… наверное, — Чонгук усмехнулся, икнув, но усмешка вышла кривой, невесёлой.             Молодой человек не удержался и сам от себя не ожидая, фыркнул. Этот звук вырвался раньше, чем он успел его подавить, и повис в воздухе чем-то нелепым и неуместным. Чонгук посмотрел на него с удивлением, впервые за долгое время в его взгляде не было ни вызова, ни сарказма. Только усталость, голод и какая-то детская растерянность человека, который привык быть хорошим во всём, а тут не справился с едой.             — Сядь, — сказал Тэхён, открывая шкафчик с припасами. Он знал, что у него оставалось две упаковки рамена. — Отойди от плиты, пока ты её не взорвал.             Парень хотел что-то возразить, Ким видел, как дёрнулся его кадык, как сжались губы, готовые выдать очередную колкость, но, почему-то, промолчал. Просто отошёл к столу, сел на шаткий табурет и уставился в столешницу, постукивая пальцами по её краю. Тэхён варил рамен молча. Он не смотрел на соседа, но чувствовал его присутствие каждой клеткой. Запах выпитого соджу смешивался с запахом гари, и в этом было что-то домашнее, хоть и не слишком приятное, но не противное. Чонгук сидел тихо, только иногда проводил рукой по волосам, взъерошивая их, и вздыхал.             Когда тарелка с раменом приземлилась перед Чоном, тот посмотрел на неё так, будто Тэхён только что выложил перед ним трёхэтажный торт.             — Ешь, — сказал молодой человек коротко.             Чонгук взял палочки, но не сразу начал есть — сначала просто смотрел на пар, поднимающийся над тарелкой, на прозрачный бульон, на кусочки овощей, которые добавили в его еду.             — Я не ел с утра, — сказал он тихо, почти шёпотом. Не жалобно, скорее констатируя факт. — Спасибо…             Тэхён сел напротив, налил себе чай из старого, выщербленного чайника, и ждал. Не знал, чего именно ждал, может, благодарности, а может, просто того, что Чонгук наконец начнёт есть и перестанет выглядеть так, будто его бросили посреди пустыни.             Парень сделал первый глоток бульона и прикрыл глаза всего на секунду, на лице что-то дрогнуло и он начал с жадностью есть, будто боялся, что еда исчезнет, если не успеть. Ким смотрел на него и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Впервые за долгие месяцы ему не хотелось закрыться, не хотелось ставить между ними стену. Это было похоже на тот момент, когда глина, наконец, перестаёт сопротивляться и начинает принимать ту форму, которую ты хочешь ей придать. Когда напряжение уходит, остаётся только тепло в груди. Они сидели на общей кухне в три часа ночи. За окном спал город, в общаге было тихо, только капал кран в углу кухни. Чонгук ел рамён, Тэхён пил чай. И молчание между ними было не враждебным, не напряжённым, а каким-то... другим, тем, в котором не нужно ничего доказывать и нечего бояться.             Парень доел, отодвинул тарелку и выдохнул — долго, шумно, как после задержанного дыхания.             — Спасибо, — сказал он ещё раз, и в этом слове не было ни капли той язвительности, которая была между ними последние месяцы, только благодарность. — Я... вообще-то готовить не умею, совсем.             Еда и время сделали своё дело. Чонгук, который ещё полчаса назад покачивался на табурете и смотрел на мир мутноватыми глазами, теперь сидел прямо, взгляд стал осмысленнее, а движения стали увереннее. Тэхён заметил, как постепенно уходит та пьяная расслабленность, возвращая привычную собранность, но вместе с ней не возвращалась прежняя колючесть. Парень просто становился собой без алкогольной защиты, без маски наглого весельчака.                          — Я заметил, — Ким не удержался, и уголки его губ дёрнулись вверх. — Ты масла полбутылки вылил, всю плиту залил.             — Я думал, так надо, ну чтобы не пригорало.             — Надо немного. Примерно как капля воды на ладони, не больше.             Чонгук посмотрел на свою ладонь, будто прикидывая объём, и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла кривая, смущённая, совсем не похожая на те уверенные, насмешливые улыбки, которыми он одаривал соседа раньше. В ней была какая-то незащищённость, которую он, кажется, не привык показывать.             — В моей семье всегда готовил кто-то из старших, мама, потом сестра и даже братья, — сказал он, крутя в руках пустую кружку. — Я просто...никогда не пробовал…  не думал, что это может быть так сложно. Если посмотреть на маму — там всё получается само собой. Подумал, что справлюсь, ну, яйца же просто, да?             — Еда это просто, — Тэхён забрал у него тарелку и налил чай. — Ей всего лишь нужен порядок.             Чон принял кружку и посмотрел на соседа поверх края. В его взгляде было что-то новое:  любопытство, смешанное с осторожностью. Как у человека, который наступил на тонкий лёд и пока не понял, провалится он или выдержит.             — А ты откуда умеешь? Готовить, я имею в виду.             Ким пожал плечами, вопрос был простым, но ответ тянул за собой целую цепочку воспоминаний о доме, о матери, о том, как он учился готовить с самого простого, стоя у плиты, потому что не хотел, чтобы она возвращалась с работы и тратила последние силы на ужин.             — Пришлось научиться, — сказал он коротко, давая понять, что развивать эту тему не будет.             Чонгук кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. Он не стал спрашивать дальше, и Тэхён был ему за это благодарен. Повисла короткая пауза, и допив свой чай, молодой человек вдруг, поддавшись любопытству, спросил:             — А ты как вообще выживал всё это время? Ну, если готовить не умеешь. Ты же не первый месяц в общаге, да и раньше...             Чонгук усмехнулся в кружку, и в этой усмешке была небольшая грусть по чему-то, что осталось в прошлом.             — До этого я с другом снимал квартиру. Мы вместе учились на первом курсе, потом он уехал, но до того, как меня сюда заселили… — он сделал глоток. — Так вот, он готовил, не то чтобы профессионально, но базовая яичница, рис, суп и всё, что нужно, чтобы не умереть с голоду. А я убирал квартиру, покупал продукты, чтобы было по-честному. Мы как-то так распределили, и всё работало.             — А потом? — Тэхён сам не заметил, как подаётся вперёд, заинтересованный этой историей.             — А потом он уехал, а я остался. И быстро понял, что без него на кухне я полный ноль, — парень развёл руками, и в этом жесте было столько самоиронии, что Ким снова едва сдержал улыбку. — Родители, когда узнали, что я теперь в общаге, сказали: «Ну, сынок, готовить тебя не научили, прости. Будем оплачивать столовую ну и питание вообще, чтобы ты не умер с голоду». Так и живу, на завтрак — кафе по дороге, на обед — студенческая столовая, на ужин — что-то из лапши или доставка, если повезёт с подработкой.             — С подработкой? — переспросил Тэхён, уловив деталь.             — Ну да, проживание и базовое питание родители закрывают, спасибо им, — Чонгук пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — А если хочется куда-то сходить, ну или… на свидание там… я сам подрабатываю в доставке. Не скажу что шикую, но сходить с девушкой в кафе, в клуб или в кино хватает.             Разговор прервался. Каждый из них погрузился в свои мысли. Они сидели в тишине, но это была не та напряжённая тишина, которая была между ними раньше. Она стала спокойной, текучей, как вода, которая, наконец, нашла своё русло. Ким не помнил, кто из них первым начал разговор, сначала о ерунде: о том, что в общаге вечно не работает горячая вода, что соседи с третьего этажа слушают музыку слишком громко, что в столовой в последнее время кормят невкусно, а булочки, которые пекла бабушка Чонгука, были такими, что пальчики оближешь. Парень рассказывал о бабушке так живо, что Тэхён почти чувствовал запах выпечки, хотя на кухне всё ещё пахло гарью.             Потом разговор перешёл на учёбу. Чонгук жаловался на преподавателя по теории танца, который заставлял их заучивать определения, не объясняя, зачем, просто «учи и всё». Тэхён поддержал, рассказав о своём преподавателе по композиции, который считал, что студенты должны лепить только то и только так, как он скажет, а любая инициатива, это «выпендрёж и отсутствие вкуса».             — А ты что хочешь? — спросил Чон, водя пальцем по краю пустой кружки. — Ну, по-настоящему, сам… не то, что задают?             Ким задумался, обхватив кружку с остывшим чаем, никто никогда не задавал ему этот вопрос. Не потому, что не интересовались, а потому, что, кажется, никто не считал нужным. Однокурсники видели в нём конкурента, преподаватели — исполнителя, мать — ребёнка, который наконец-то нашёл своё место. Но чтобы кто-то спросил, чего хочет он сам...             — Людей, — сказал он наконец. — Не просто фигуры, а... людей в движении, в моменте. Когда они не позируют, не застывают для портрета, а просто живут. Вот этот момент, когда человек не знает, что на него смотрят, и вдруг становится собой... Я хочу научится это… ловить и воплощать.             — Как в танце, — тихо сказал парень. — Когда ты не думаешь о технике, не контролируешь каждое движение, а просто... отдаёшься. И тогда получается настоящее, а если думаешь, пытаешься быть идеальным, то выходит механическая конструкция, красивая, но мёртвая.             Тэхён посмотрел на него по-новому,  с интересом, сосед говорил о танце, как человек, который чувствует.             — У тебя так бывало? — спросил молодой человек. — Что получалось по-настоящему?             — Пару раз всего, один раз, — Чонгук усмехнулся, немного смущённо, — на первом курсе, когда мы ставили номер про потерю. Я тогда... ну, неважно, просто вспомнил кое-что, и танец пошёл сам. Преподаватель сказал, что это был мой лучший выход, а я даже не помню, что делал. Просто... был там… как будто внутри музыки.             Он замолчал, глядя в окно. Чёрное небо блестело звёздами. Тэхён не стал спрашивать, что он вспомнил. У него самого были воспоминания, которыми он ни с кем не делился.             — А ты всегда хотел быть скульптором? — спросил Чон, возвращаясь к разговору.             — Хотел то хотел, наверное, всегда, — ответил молодой человек, удивляясь себе, он не собирался быть откровенным, но слова лились сами, будто ночная тишина и этот странный, невозможный разговор с бывшим врагом отменяли все запреты. — Но вот поступил не сразу, сначала искал что-то... нормальное, реальное что ли... Поступал на экономический, даже проучился несколько месяцев, курсы ещё… программистов… но всё не то...             — Что?! — Чонгук вытаращил глаза. — Ты? На экономическом? С твоим… талантом…             — А что такого? — Тэхён пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Нормальная профессия, зато всегда нужная...             Парень на секунду замолчал, а потом спросил негромко:             — От кого ты прятался?             Ким вздрогнул, прямолинейность вопроса обезоруживала. Он мог бы отшутиться, перевести тему, сделать вид, что не понял, но почему-то не хотел. Рядом с этим парнем, который час назад смотрел на сгоревшую яичницу с видом побитого щенка, надоело играть роли.             — От себя, наверное, — сказал он медленно. — У нас в городке... ну, понимаешь… скульптор — это не профессия, это странность, говорили: «Парень, нашёл бы дело нормальное». Да и мама переживала, что я не найду работу, не смогу себя обеспечить. Она... она одна меня растила, работала на двух работах, мы жили скромно. И я подумал: надо быть практичным, как все, пытался… но потом понял, что не могу.             Чонгук смотрел на него долго, серьёзно, без своей обычной улыбки.             — Знаешь, — сказал он, наконец, — я танцую, чтобы перестать думать, отключить голову. В жизни я всё время пытаюсь угадать, как надо выглядеть, что сказать, чтобы всем было комфортно. А в танце просто можно быть собой, даже если это никому не нужно.             Тэхён поднял глаза, в словах соседа прозвучала такая горечь, что он на мгновение забыл о своей собственной.             — Никому не нужно? — переспросил он.             Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой.             — Мои родители всё ещё считают, что танцы — это несерьёзно, будто хобби. Что я должен получить диплом, если так уж хочу, а потом всё равно найти «нормальную работу». Они меня любят, конечно, но... их любовь зависит от того, насколько я правильно поступаю, так, как они хотят, если я…  А я не всегда знаю, как правильно…             Он не договорил, но молодой человек понял, вдруг почувствовал, что этот парень, всегда такой открытый, улыбчивый, лёгкий в общении, на самом деле так же одинок, как и он сам. Только каждый из них прячется по своему: Чонгук — за улыбками и дружелюбием, а Тэхён — за молчанием.             — Но ты же не бросишь, — тихо сказал Ким. — Даже если они не одобряют. Это же не то, что можно просто так оставить, ты же этим живёшь... Ты говоришь, что танцуешь, потому что там можно быть собой. Значит, это не хобби, а то, без чего ты не можешь.             Чон посмотрел на него — в его глазах, огромных и блестящих в ночном полумраке, было что-то, чего Тэхён раньше никогда не замечал. Что-то уязвимое, спрятанное глубоко-глубоко.             — Не знаю. Наверное, сейчас... я пытаюсь найти… быть собой.             Они замолчали, и тишина не была неловкой, а скорее особенной, которая бывает только между людьми, которые вдруг узнали друг о друге что-то настоящее. За окном было темно, и в этом полумраке всё выглядело иначе: стол с остатками ужина, пустая тарелка из-под рамена, кружки с остывшим чаем, и двое парней, которые час назад даже не разговаривали друг с другом, а теперь сидели и молчали, и в этом молчании было больше смысла, чем во всех предыдущих ссорах.             — А у тебя как дела с заданием? — спросил Чонгук через какое-то время, кивнув в сторону комнаты. – Я видел, что ты сейчас… работаешь над ним…             Тэхён удивился, он не думал, что сосед вообще обращает внимание на такие вещи.             — Никак, — признался, и усталость вдруг навалилась с новой силой, когда он произнёс это вслух. — Глина не слушается, форма не держится, всё разваливается, как только пытаюсь добавить детали. Я уже несколько дней мучаюсь, а результата ноль.             Парень слушал, не перебивая.             — Слушай, — сказал он, когда Тэхён закончил. — А может, ты просто слишком паришься? Я на танцах, если начинаю думать, как правильно руку поставить, как ногу согнуть, всё сразу становится каким-то деревянным. А если забить и просто двигаться под музыку — само получается. Может, с глиной то же самое? Не пытайся её перемудрить, а просто... почувствуй. Пусть она сама тебе подскажет.             Ким усмехнулся, немного устало.             — Ты как мой преподаватель говоришь, — сказал он. — Тоже всё твердит: не насилуй материал, чувствуй. Но легко сказать… я пытаюсь, но не всегда выходит…             — Ну, я когда танцую, иногда закрываю глаза и просто двигаюсь. Не думаю, красиво или нет, правильно или нет. Просто отпускаю себя. Может, тебе тоже попробовать... отпустить. Не пытаться сделать что-то правильное, а просто… смотреть, что получится.             Молодой человек посмотрел на него, видя в глазах искренность.             — Не… ну хуже-то уже не будет, да? — Тэхён усмехнулся устало.             — Ну да. Хуже всё равно уже не будет. — Чонгук пожал плечами. — Да и что ты потеряешь, если попробуешь?             Тэхён вздохнул, потёр лицо рукой.             — Ладно, — сказал он тихо. — Может, ты и прав.             Ким не помнил, как дальше разговор перешёл от его скульптур к музыке, которую слушал его сосед, а от музыки к фильмам, которые они оба любили в детстве, а от фильмов к странным историям из жизни, которые обычно рассказывают только тем, кому доверяешь. Они просидели на кухне пока не начало светать, переходя от темы к теме.             Они говорили обо всём и ни о чём. О том, как Чонгук в детстве боялся грозы и забирался к старшему брату в кровать. О том, как Тэхён впервые взял в руки глину и понял, что хочет заниматься этим всю жизнь. О том, как парень танцевал перед зеркалом часами, пока не стирал ноги в кровь, потому что не мог простить себе ни одной ошибки. О том, как молодой человек ненавидел свои ранние работы, потому что они были слишком правильными, слишком гладкими, в них не было жизни.             — Знаешь чего, — сказал Чонгук, после небольшой паузы в разговоре, нарушая тишину. — А давай... ну, может, иногда будем так… сидеть? Ну, просто разговаривать, не ссориться.             Тэхён посмотрел на него  пристально, сосед улыбался, но улыбка была не прежней, привычной, а осторожной, будто он боялся, что ему откажут.             — Давай, — согласился молодой человек, и уголки его губ сами собой приподнялись в ответ. — Только готовить будешь не ты.             Чон фыркнул, а потом громко рассмеялся, свободно, от души, и Тэхён, рассмеялся вместе с ним. Впервые за долгое время ему не хотелось прятать свои чувства, он чувствовал, что может быть собой, и это не пугало.             — Ты знаешь, — сказал Чонгук, его голос был хриплым от долгого разговора, — я думал, ты просто высокомерный тип, который никого к себе не подпускает.             — А я думал, ты просто наглый, — ответил Тэхён, и в его голосе не было обиды. Только удивление от того, как легко теперь произносятся эти слова.             — Ну, я и есть наглый, немного, — усмехнулся парень, но сразу же посерьёзнел. — Просто... я не знал, что ты такой… другой.             — Какой?             — Не знаю, — Чонгук задумался, подбирая слова. — Настоящий, что ли.              Они не заметили, как погасла луна, как первые птицы за окном начали свою утреннюю перекличку, как коридор наполнился звуками просыпающейся общаги. Когда первые студенты, шаркая тапками, потянулись на кухню за кофе, Чонгук и Тэхён всё ещё сидели друг напротив друга, уставшие, но странно спокойные, будто наконец-то нашли что-то, чего не искали, но всегда хотели.             — Нам, наверное, поспать надо, — сказал Чонгук, зевнув.             — Надо, — согласился Тэхён, но не двинулся с места.             Парень смотрел на него, и в его взгляде было что-то новое. Не враждебность, не насмешка, не раздражение, к которым привык Ким за первые полгода их знакомства. Что-то другое, от чего у него странно ёкнуло внутри, и он поспешил встать, сделав вид, что просто разминает затекшие ноги.             — Пошли, — сказал он, первым направляясь к выходу.             В ту ночь Тэхёну, впервые за долгое время, не захотелось «застывать». Он не чувствовал привычной потребности выстроить защиту, надеть маску, спрятаться за колкостью или равнодушием. Он просто просидел несколько часов напротив человека, с которым они ещё недавно почти ненавидели друг друга, и чувствовал, как куда-то уходит то напряжение, которое он носил в себе так долго, что оно уже казалось частью его самого.