Слепок танца

            Они целовались снова и снова, забыв о времени, о том, что на улице уже давно стемнело, что пол под ними холодный, что завтра нужно будет идти на пары, и что впереди ещё столько всего, что нужно решить, пережить, преодолеть. Всё это было где-то далеко, за пределами этого зала, за пределами этих минут, которые растянулись в бесконечность. Они не знали, как долго длился этот момент, да и это не имело значения. Потому что впервые за долгие месяцы ни один из них не чувствовал себя одиноким, и они оба были там, где должны были быть — в руках друг друга.             Пришло время покинуть зал, но внутри обоих поселилось щемящее чувство тревоги — будто если сейчас разойтись по домам, то всё, что только что случилось, может оказаться сном. Держаться друг за друга хотелось так сильно, что отпустить руку хотя бы на минуту казалось невозможно. Чонгуку вдруг отчаянно захотелось отметить свой День рождения по-настоящему и только с Тэхёном. Ким согласился, не раздумывая,  потому что сам не хотел расставаться ни на секунду. Было решено ехать в небольшой клуб недалеко от центра, где играла негромкая музыка, и можно было говорить, не перекрикивая динамики.             Они сидела за столиком в углу, пили что-то сладкое, согревающее, и говорили так, будто молчали не несколько месяцев, а все два с половиной года. О том, что случилось за это время, о том, как Чонгук жил на складе, а потом в подсобке, и как ушёл от Соры; говорили, почему Тэхён почти перестал нормально питаться, что еда потеряла вкус, если есть её в одиночку. О том, как один репетировал до кровавых мозолей, пытаясь забыть, и как другой лепил ночами, потому что не мог заснуть. О том, как они оба боялись признаться себе в том, что чувствуют, и понимали, как оба ошибались, выбирая безопасность вместо правды.             Но сейчас, глядя друг на друга через столик, освещённые тусклым светом, они не чувствовали горечи, а лишь облегчение и огромную радость, которая не помещалась в груди и выплёскивалась наружу смехом. За весь вечер они взяли всего по одному коктейлю, да и то не допили, настолько были увлечёны разговором, но при этом чувствовали себя в какой-то эйфории не от алкоголя, а от самого присутствия друг друга, от любви, которая наконец перестала быть тайной. Парень касался чужой руки, когда рассказывал что-то смешное, и не убирал ладонь. Тэхён смотрел на него и улыбался особенно, только для него, и не прятал глаз.             Они говорили о будущем осторожно, словно боясь спугнуть то, что только начало складываться. О том, что после выпуска не обязательно расставаться, что можно снять квартиру на двоих, пусть маленькую, но свою, где смогут построить особенный, только их мир. Решили, что Тэхён будет готовить — даже если неидеально, зато с душой, а Чонгук возьмёт на себя уборку, потому что он более аккуратный и собранный в быту. И ещё будет по утрам заваривать им обоим кофе, ведь он уже научился, а по вечерам они вместе будут мыть посуду под какую-нибудь медленную музыку. О том, что Ким покажет свою дипломную работу, все скульптуры, которые лепил эти месяцы. Чон сказал, что боится представить, что там, потому что первая фигурка уже разорвала его сердце на части.             Когда работники клуба объявили о закрытии, они вышли на улицу. Ночь была холодной, но не такой, как тот ноябрьский дождь, а свежей, бодрящей, напоминающей, что они живые. Чонгук поймал такси, назвал адрес общежития, и они поехали, сидя на заднем сидении, касаясь друг друга плечами, бёдрами, пальцами, которые переплелись и не разжимались. Это было так правильно, что они не могли понять, как жили без этого раньше.             В коридоре общежития было тихо, молодой человек открыл дверь своей комнаты ключом, который дрожал в пальцах, и пропустил Чонгука вперёд. Парень зашёл и остановился. Он был здесь сотни раз, знал каждую трещину на стенах, каждый угол, каждую вещь, но сейчас всё выглядело иначе. Она была заставлена большими и маленькими скульптурами, законченными и ещё сырыми, накрытыми влажной тканью. Они стояли на столе, на подоконнике, на полу, на тумбочках. Заполняли пространство, вытесняя пустоту, которую Чонгук оставил, когда ушёл.             И все они были о нём. Парень не мог отвести глаз, он узнавал себя в каждой из них: в изгибе спины, в напряжении плеч, в линии руки, тянущейся к чему-то недосягаемому. В одной из скульптур, самой маленькой, стоящей на подоконнике, он узнал момент из своего танца. Он не знал до сегодняшнего дня, что Тэхён видел и запомнил каждое движение, каждый жест. Он узнавал свои привычные позы, свои жесты, свои улыбки. Всё это было вылеплено по памяти, из любви, из тоски, которая иначе не находила выхода. Он обернулся. Тэхён стоял у двери, засунув руки в карманы, и смотрел на него смущённо, почти виновато, будто его застали за чем-то постыдным.             — Я... — начал он и замолчал, не зная, что сказать.             Чон подошёл к нему, и осторожно  взял лицо в ладони, будто то было из того же хрупкого материала, что и скульптуры,  и посмотрел в глаза.             — Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что у меня слов нет, и я никогда тебя никому не отдам… никогда.             Он не дал Киму ответить, а просто поцеловал. Тэхён прикрыл глаза, когда Чонгук поцеловал его, сначала нежно, словно вспоминая, а потом всё настойчивее, всё более жадно, как будто после того, как сказали самые главные слова, плотину прорвало, и всё, что сдерживалось месяцами, хлынуло наружу. Будто он боялся, что если не вложит в этот поцелуй всё сразу, то потом не хватит смелости. Его пальцы скользнули с лица в волосы, сжались в кулак у затылка, притягивая ближе.             Тэхён не мог не ответить тем же, его руки выбрались из карманов и легли Чонгуку на плечи, скользнули вниз по рукам, сжали локти, потом талию. Он чувствовал под тканью футболки, как напряжены чужие мышцы, как бьётся пульс у основания шеи. Поцелуй углублялся, становился мокрым, сбитым, оба дышали тяжело и не хотели отрываться друг от друга. Они целовались, стоя посреди комнаты, окружённые глиняными отражениями Чонгука, которые смотрели со всех сторон.             Поцелуи становились глубже, жаднее, и Чонгук чувствовал, как внутри зарождается что-то новое, незнакомое, но такое естественное, будто тело всегда знало, чего хочет, просто ждало разрешения. Тэхён отвечал с той же отчаянной страстью, его пальцы вжимались в спину сквозь тонкую футболку, оставляя горячие следы. Руки спустились ниже, нащупали край футболки, и прежде чем Чон успел подумать, ладони уже лежали на голой коже его поясницы. Тепло чужих пальцев, прижавшихся к телу, обожгло так, что у него перехватило дыхание. Он не ожидал, что простое прикосновение к коже, может вызвать такую реакцию. Внутри всё сжалось, а потом разлилось жаром, который потянулся в низ живота. Он невольно выгнулся навстречу, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон, которого парень сам от себя не ожидал, слишком откровенный, чтобы он мог это контролировать.             Ким будто почувствовал этот стон кожей, и внутри у него всё перевернулось. Он ощущал, как напряглись мышцы под его ладонями, как сбилось дыхание, как подались ему навстречу ближе, сильнее, будто нуждаясь в прикосновениях всё больше. И сам Тэхён уже не мог остановиться, его пальцы сжисали чужую кожу, гладили, поднимались выше по спине, к лопаткам, по позвоночнику, и ему хотелось быстрее снять с Чонгука всю одежду, чтобы видеть, чтобы трогать, чтобы целовать каждый сантиметр его тела, которое он изучал взглядом сотни раз, но никогда не смел прикоснуться так. Когда его пальцы дотронулись позвонков, Чонгук застонал громче, откровеннее, и молодой человек вдруг осознал, что они делают, как быстро всё происходит.             Он отдёрнул руки, тяжело дыша, глядя на Чонгука расширенными глазами, в которых читались страх и растерянность. Сделал шаг назад, потом ещё один. Холодный воздух комнаты ворвался между ними, и Тэхён почувствовал, как его тело дрожит от возбуждения и от того, что он едва не переступил черту, о существовании которой парень, возможно, даже не догадывался. Чон остановился, пытаясь понять хоть что-то. Его глаза были тёмными, расширенными, губы раскраснелись от поцелуев. Он смотрел на Кима с недоумением, и даже немного с испугом от того, что всё вдруг прекратилось. Его дыхание всё ещё было неровным, он не мог понять, что он сделал не так и почему всё прекратилось. Почему на него смотрят так, будто он сделал что-то непоправимое.             — Тэхён? — голос сел, прозвучал хрипло, и в нём послышалось напряжение. — Что такое?             Молодой человек сглотнул, он всё ещё чувствовал на ладонях тепло чужой кожи, и это сводило с ума. Но он заставил себя дышать и думать, хотя голова шла кругом.             — Прости… мы... — начал он и запнулся, выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Мы слишком быстро, Чонгук… Я не должен был…             Парень моргнул, не понимая. — В смысле?             — В смысле, — Ким говорил медленно, осторожно подбирая слова, боясь, что каждое из них может быть неправильным, — Я не подумал… что ты... ты никогда… а я чуть не... извини…             Он не смог договорить, отводя взгляд, уставился на одну из скульптур, которая смотрела на него пустыми глазницами. Потом снова посмотрел на Чонгука, и в его глазах было сожаление, смешанное с нежностью.             — Я не хочу… чтобы всё было так… ведь мы только… не хочу чтобы тебе было плохо… чтобы ты пожалел, — сказал он тихо. — Потом… не хочу, чтобы ты подумал… что я... воспользовался тем, что ты...             Он замолчал, потому что не знал, как закончить. Что ты не понимал, что происходит? Что ты выпил? Что ты был растерян? Что ты был в эйфории? Что ты просто хотел тепла и согласился на большее? Ким шагнул ближе, осторожно, как к раненому зверю, и провёл ладонью по мягкой щеке. Погладил большим пальцем скулу, потом спустился к подбородку, потом к губам, едва касаясь кончиком пальца, почти невесомо.             — Нам некуда спешить, — сказал тихо, ласково. — Мы и так ждали так долго, ещё немного ничего не изменится.             — Что? — спросил Чонгук тихо. — Я что-то не так сделал?             Тэхён наклонился и поцеловал Чонгука — медленно, нежно, совсем не так, как минуту назад, когда они пожирали друг друга захваченные страстью.             — Нет, ты что… я просто… не хочу, чтобы ты делал что-то, потому что тебе кажется, что ты должен, — прошептал Ким, отстранившись на миллиметр. — Или потому что я хочу. Только если ты сам этого хочешь, по-настоящему. Нам нужно остановится сейчас… пока… ты не будешь уверен…             Чон слушал, и в его голове боролись два совершенно разных чувства. С одной стороны: тепло от того, как Тэхён говорил с ним, как гладил его лицо, как смотрел, будто он был самым драгоценным. С другой — раздражение, почти злость, потому что его только что остановили на полпути к тому, чего он сам хотел. И не потому, что Ким передумал или не хотел его, а потому, что он почему-то решил, что Чонгук не знает, чего хочет.             — Ты думаешь, я не понимаю, что делаю? — спросил, и голос его прозвучал глуше, чем он хотел.             Тэхён не ответил, смотря внимательно, будто пытался прочитать ответ на лице.             — Я не ребёнок, — сказал Чонгук, и в его тоне появилась твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Я знаю, что я чувствую, и знаю, чего хочу.             Он шагнул ближе, сокращая расстояние, которое Тэхён только что создал. Его руки поднялись, легли на чужие плечи, чуть притягивая к себе,  проверяя, можно ли.             — Я хочу… тебя, — прошептал, и эти слова дались ему тяжело — не потому, что он не был в них уверен, а потому, что он не произносил их вслух. — Да… я не знаю, как это... с парнем… и я почти ничего не умею. Я даже не... — он запнулся, провёл языком по пересохшим губам, — я не знаю, что мне делать… Но я хочу узнать… с тобой хочу.             Ким смотрел на него, и пульс ускорялся, он видел, как парень волнуется, как чуть заметно дрожат его пальцы на плечах, как он не может смотреть прямо в глаза, как дыхание сбивается, хотя они оба стоят неподвижно. Чонгук боялся, это было видно, но он не отступал.             — Ты ведь… научишь меня? — спросил он, и в голосе проскользнула почти детская неуверенность, от которой у молодого человека сжалось внутри. — Если я сделаю что-то не так... если у меня не получится... ты только скажи, я просто не хочу...             Он замолчал, не зная, как объяснить то, что чувствовал. Что он боялся разочаровать, что тот посмотрит на него и подумает: «он не умеет, он не знает, зачем я вообще с ним связался». Что боялся своей неопытности так сильно, как никогда не боялся танцевальных провалов или экзаменов.             — Я просто... — выдохнул, провёл рукой по волосам, откидывая их со лба, — я хочу, чтобы ты был со мной… моим и чтобы я… был твоим, по-настоящему, и я не хочу… больше ждать, не хочу останавливаться...              У Тэхёна внутри всё разрывалось от нежности и боли. Он видел, как Чонгук борется с собой, с гордостью, со страхом, с тем внутренним голосом, который наверняка шептал ему, что признаваться в неопытности стыдно, но он всё равно сказал, доверяясь. Парень поднял глаза и встретился с чужими, но такими родными. В его взгляде было столько всего: желание, которое он только начал узнавать в себе, страх, что Тэхён снова отдалится, и огромная нежность, которая не умещалась в груди. Ким чувствовал, как парень дрожит в его руках от того напряжения, которое копилось внутри весь вечер и теперь искало выхода. Видел, как расширены зрачки, как тяжело дышит, чувствовал как пальцы вцепились в ткань толстовки на плечах. И понимал желание не останавливаться, идти до конца, наверстать всё, что они потеряли за эти месяцы. Но под слоем собственного возбуждения, которое пульсировало в висках и тянуло ниже живота, он чувствовал ответственность, которая была тяжелее, чем любое физическое желание.             — Чонгук, — позвал тихо, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо напротив. — Послушай меня.             Он поднял руку и осторожно убрал прядь волос с лица Чона, заправил за ухо, провёл пальцем по краю ушной раковины, по серебряному колечку в проколе. Парень нехотя снова встретился с ним глазами. В них горело упрямство, которое Тэхён научился узнавать за эти годы, смешанное с желанием получить своё здесь и сейчас, но он был не намерен отступать.             — У нас всё впереди, — его голос был мягким, но твёрдым одновременно. — Недели, месяцы, вся жизнь, если хочешь…  и нам не нужно успевать всё в один вечер.             Он медленно провёл ладонью по напряжённой спине, успокаивая, не спускаясь ниже поясницы, не переходя ту грань, которую сам же и обозначил.             — У нас только всё… начинается, — продолжил, и в его голосе слышалась столько нежность. — Только начинается, Чонгук, мы никуда не опоздали… и можем никуда не спешить. Мы и так уже… сделали сегодня больше, чем я мог мечтать…             Он видел, как парень хочет возразить по тому, как напряглись его челюсти, как дёрнулись пальцы. Но он не дал ему заговорить, коротко коснувшись губами краешка губ, щеки, скулы и просто продолжил гладить, говорить, вкладывая в каждое слово всю ту любовь, которую копил внутри все эти месяцы.             — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента, — голос Тэхёна чуть дрогнул. — Не чего-то конкретного... а просто… чтобы ты был рядом, чтобы я мог тебя обнимать. Чтобы ты смотрел на меня вот так… не убегая…             Чон сглотнул, каждое слово ложилось на его плечи, разжимало пальцы, которыми он вцепился в чужую толстовку, заставляло дыхание выравниваться.             — Я не хочу, чтобы эта ночь стала для тебя чем-то, о чём ты потом подумаешь: «может, не надо было». Я хочу, чтобы ты знал, что… всё правильно, как должно быть. И если для этого нужно подождать ещё день, два, неделю — мы подождем. Я не хочу… чтобы ты пожалел…             Чонгук слушал эти правильные слова, и внутри него что-то постепенно отпускало, темп, в который он сам себя загнал: догнать, наверстать, получить всё и сразу, начал замедляться. Он вдруг осознал, что Тэхён прав, что они действительно стали парой всего несколько часов назад. Что ещё вчера он просыпался на чужом диване, думая, что потерял его навсегда. А сейчас тот стоит перед ним, гладит по спине и говорит такие слова, от которых хочется плакать. Он шумно выдохнул, как человек, который, наконец, разрешил себе сбросить груз.             — Ты прав, — сказал тихо, и в его словах было смирение, что бывает у людей, которые соглашаются на что-то, чего не хотят, но понимают, что это правильно. — Наверное... да, ты прав.             Молодой человек почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Он продолжал гладить по спине, по пояснице, по шее, везде, куда мог дотянуться, без намёка на то, чтобы зайти дальше.             — Но я не хочу сегодня расставаться, — добавил Чонгук, и в его голосе послышалось упрямство, почти капризное. Тэхён невольно улыбнулся. — Я не могу... я просто не могу тебя отпустить, не сейчас, не сегодня.             В его глазах Ким увидел просьбу.             — Я буду спать сегодня с тобой… можно ведь… — спросил уже тише. — В одной постели… просто спать. Не хочу быть один, не хочу проснуться утром… без тебя... Я только что тебя нашёл… и если ты скажешь, что мне нужно идти к себе, я… я не уйду… даже если ты выгонишь.             Тэхён молчал несколько секунд, обдумывая, и усмехнулся от облегчения, что разговор принял такое русло. В комнате было две кровати — его и Чонгука, стоящие вдоль разных стен. Спать на одной вдвоём было невозможно, потому что они были узкие, на одного человека.             — Я не выгоню, — сказал он мягко. — Но у меня кровать узкая, ты же знаешь… мы просто не поместимся, тебе будет неудобно.             Чонгук уже открыл рот, чтобы возразить, но потом оглянулся на свою  кровать, обдумывая решение.             — Сдвинем, — сказал просто. — Твою и мою вместе, и будет широкая.             Спорить было бесполезно, да и не хотелось. Ким вдруг почувствовал, насколько это правильно: сдвинуть кровати, которые стояли порознь два с половиной года, как они сами были рядом, но не вместе. Соединить их в одно целое, как то, что наконец случилось между ними сегодня вечером. И что сам он не желает, чтобы Чонгук уходил, хочет чувствовать его рядом, его дыхание, его тепло, пусть даже не так, как хотелось бы.             — Хорошо, — сказал он. — Давай сдвинем.             Они принялись за дело молча, Чонгук взялся за свою старую кровать на которой проспал больше двух лет. Сдвинуть её оказалось легче, чем он думал, или просто сил прибавилось от осознания, зачем он это делает. Тэхён пододвигал свою, поправлял, чтобы они встали вровень, матрас к матрасу, изголовье к изголовью. Когда кровати соединились, они оба замерли, глядя на результат. Одна большая постель там, где раньше были две раздельные. Чон вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком, как много смысла было в этом простом действии: не просто сдвинуть кровати, а соединить то, что было порознь, начать новое.             — Иди в душ, — сказал Ким, кивнув в сторону боковой двери. — Я пока застелю.             Парень хотел возразить — помочь, сделать что-то, не оставлять Тэхёна одного даже на несколько минут. Но тот мягко подтолкнул его к выходу из комнаты, к двери в тесную душевую.             — Иди, — повторил он. — Я сам справлюсь.             Чонгук нехотя вышел, и Тэхён остался один. Он постоял несколько секунд, глядя на сдвинутые кровати, на простыни, которые сбились во время перестановки, на подушки, которые теперь лежали рядом, почти касаясь друг друга. Внутри всё дрожало от осознания, что это происходит на самом деле. Что Чонгук вернулся, они целовались, что он признался в любви… Что бывший сосед сегодня будет спать рядом с ним, в одной постели, и завтра утром он проснётся и увидит его лицо на соседней подушке.             Он думал, расстилая постель, о том, как всё изменилось за несколько часов. Утром он сидел в этой комнате, сжимая в руках коробку с фигурой, и смирился с тем, что сегодня в последний раз увидит Чонгука, а теперь они сдвигают кровати, чтобы спать вместе. Он положил подушки рядом, поправил их, чтобы лежали ровно. Как правильно это выглядело, как будто так и должно было быть всегда. Дверь скрипнула, и Тэхён обернулся. Чонгук стоял на пороге. Он был в одном полотенце — низко на бёдрах, так, что виднелась линия талии. Волосы были мокрыми, прилипли ко лбу и к шее. Капли воды стекали по груди, по ключицам, по плечам, исчезали за краем полотенца. Кожа после душа раскраснелась, чуть влажно блестела в тусклом свете комнаты. Стоял, не прячась, не отводя взгляда, не делая вид, что это случайность, смотрел прямо на Тэхёна, с желанием и провокацией, которую он никогда себе не позволял.             Тэхён замер с одеялом в руках, он не мог отвести взгляд, да и не пытался, не мог заставить себя посмотреть в сторону. Чон знал, что на него смотрят, и ему это нравилось. Тэхён понимал, что его дразнят, потому что за два с половиной года, что они жили в одной комнате, парень никогда не выходил из душа в одном полотенце. Всегда в футболке, в штанах, иногда даже в толстовке, будто ему было холодно или будто он стеснялся. И теперь он стоял перед ним почти голый, мокрый после душа и будто хотел, чтобы на него смотрели и видели.             — Ты... — начал Ким, запнулся, и понял, что выдал себя с головой.             Чонгук чуть улыбнулся реакции молодого человека и медленно прошёл в комнату, замечая что за каждым его движением следят. Тэхён вдруг осознал, что сжимает одеяло так сильно, что побелели пальцы.       — Я... — он сглотнул, провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. — Я тоже пойду в душ.       Тэхён понял, что это прозвучало, как попытка сбежать. Так оно и было, ему нужно было выйти из комнаты, нужно было не видеть уже своего парня в одном полотенце хотя бы несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Потому что если он останется здесь ещё на секунду, то не сможет сдерживаться, и обещание не спешить разобьётся о первую же провокацию. Он торопливо взял свою домашнюю одежду и прошёл к двери, чувствуя спиной взгляд Чонгука.             — Сейчас, — бросил уже на пороге, не оборачиваясь. — Я быстро.             Ким вышел в душевую, прикрыв за собой дверь, и прислонился к ней спиной, запрокинул голову, уставился в потолок. Он чувствовал, как горит лицо, как внутри всё переворачивается от одного только воспоминания: Чонгук, мокрый, в полотенце, стоящий посреди комнаты, смотрящий на него так, что земля уходит из-под ног.             — Чёрт, — прошептал он в пустоту душевой.             Молодой человек знал, что Чон сделал это нарочно, это говорило о многом: он больше не хочет прятаться, он доверяет, ну или просто хочет проверить выдержку, обижаясь на отказ. Тэхён выдохнул, оттолкнулся от двери и вошёл в душевую, ему нужно было остыть и привести мысли в порядок. Вода текла по спине уже несколько минут, но он всё ещё не мог унять дрожь внутри от того, что Чонгук ждал его там, в их постели всё ещё в одном полотенце или уже переоделся.             Ким выключил воду, постоял несколько секунд, думая о том, что его ждёт в комнате, вытерся, надел чистую футболку, домашние штаны. Выдохнул, толкнул дверь и вошёл в комнату. Парень лежал в постели, и на нём к счастью, уже была свободная футболка и тёмные боксеры. Волосы уже почти высохли, только на концах ещё оставалась влага, и они вились чуть сильнее обычного. Тэхён снова негромко выдохнул, отпуская напряжение. Его парень просто лежал, приподнявшись на локте, и смотрел из-под полуопущенных ресниц, немного смущённо, выжидающе, будто сам не до конца верил, что всё это происходит.             Он стянул штаны, стараясь не смотреть на парня, потому что знал, что если встретится с ним взглядом сейчас, то не сможет сделать это так спокойно, как хотелось бы. Остался в футболке и боксерах, забрался на свою половину постели. Но не успел лечь, не успел поправить подушку, не успел даже понять, как это произошло. Чонгук потянулся к нему, будто его тело само знало, куда двигаться. Тэхён оказался в чужих руках раньше, чем успел сделать вдох.             Чон обнял его крепко, будто хотел убедиться, что тот не сбежит, если ослабит хватку. Одна рука легла на поясницу, притягивая ближе, вторая скользнула на затылок, пальцы запутались в ещё влажных волосах. Он прижал его к себе грудью к груди, бёдрами к бёдрам, так, что между ними не осталось воздуха. И Тэхён почувствовал, как часто бьётся чужое сердце, отдаваясь в его грудную клетку. Парень медленно начал гладить его по спине, мягкими движениями от лопаток до поясницы, потом выше, к плечам, шее, скользнул пальцами по щеке, по скуле, по краю челюсти, заправил прядь волос за ухо и наклонился, давая возможность отстраниться, если Ким захочет. Тэхён не захотел. Поцелуй был нежным, осторожным, как будто Чонгук боялся, что ему могут отказать. Его губы двигались медленно, изучая, наслаждаясь каждым движением и звуком. Пальцы на затылке чуть сжимались, когда он углублял поцелуй, и тут же ослабевали, будто он проверял границы дозволенного.             Тэхён ответил на его поцелуи так же мягко, осторожно, давая понять, что всё правильно, что он не против, и ему хорошо. Рука легла на плечо Чонгука, скользнула по ключице, выглядывающейся из ворота футболки, обвила шею. Чонгук целовал его снова и снова: в губы, покрывая короткими касаниями лицо и снова возвращаясь к губам без спешки, без намёка на то, чтобы зайти дальше. Ким прикрыл глаза и позволил себе просто быть в этих руках любимым. Когда они отстранились, Чон продолжал касаться медленно, будто молодой человек был котом, которого нужно погладить, чтобы он замурлыкал.             — Я так давно хотел этого, — прошептал он, голос был таким тихим, что Тэхён скорее почувствовал вибрацию, чем услышал слова. — Просто лежать с тобой… обнимать. Знать, что ты… со мной… мой.             Молодой человек прижался крепче, пряча лицо в чужом плече, чтобы мир не видел, как у него подрагивают губы. Они лежали на большой постели, сдвинутой из двух маленьких, и места было много, даже больше, чем нужно для двоих, но Чон, будто не замечая этого, придвинулся вплотную. Лёг на бок, обхватил Кима руками и ногами, как спрут, положив одну руку под голову, второй обнимая за талию, притягивая к себе.             — Чонгук, — прошептал Тэхён, с улыбкой в голосе. — Места же много…             — Мне и так очень хорошо, — ответил тот, немного сонно. — Хочу быть ближе... спи… люблю тебя…             Молодой человек хотел сказать что-то ещё: что он тоже его любит, что он счастлив, что не верит, что это происходит, но слова не пришли. Вместо них в груди разлилось тепло, где соприкасались их тела, до кончиков пальцев, до макушки, до пяток. Он чувствовал, как тяжелеют веки, как дыхание становится глубже, ровнее, как его пальцы на талии перестают гладить и просто лежат, согревая. Чонгук уснул первым, его дыхание выровнялось, мышцы расслабились. Ким слушал, сам не заметил, как провалился в сон под это размеренное, чуть свистящее дыхание своего парня, и под мерный стук его сердца. Пальцы на его талии чуть сжались во сне. Он лежал с мыслью, что завтрашнее утро будет совсем другим.             Чон провалился в темноту незаметно для себя, сначала была пустота. Какая бывает между засыпанием и сном — ни мыслей, ни картинок, ни ощущений. А потом увидел Тэхёна, который сидел на краю его кровати, опустив плечи, спрятав руки в карманы толстовки. Смотрел куда-то в пол, потом мимо, сквозь него. Он звал его по имени сначала тихо, потом громче, потом почти кричал, но тот не поднимал головы, не поворачивался, словно не видел.             — Тэхён, я здесь! — кричал, но звук не выходил из горла, будто кто-то сжал его изнутри. — Тэхён, посмотри на меня!             Ким медленно поднялся, его движения были плавными, замедленными, как у человека, который уже не совсем здесь. Он сделал шаг к двери, и парень рванулся к нему, но тело не слушалось, ноги, будто приросли к полу, руки висели плетьми, он не мог даже пошевелить пальцем. А Тэхён всё шёл к двери, открывал её, и свет из коридора падал на его лицо, такое спокойное, пустое, чужое.             — Не уходи, — попытался сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип. — Пожалуйста, не уходи.             Молодой человек обернулся на пороге и посмотрел отстранённым, почти невидящим взглядом, который Чон видел в последние недели перед своим уходом. Знал, что сейчас Тэхён уйдёт, закроет дверь, и он останется один в этой комнате, полной скульптур, которые смотрят на него пустыми глазницами. Что будет кричать, но никто не услышит, что проснётся и его не будет рядом, потому что его нет с ним уже несколько месяцев, и весь прошлый вечер был просто сном, просто очередным сном, в котором ему позволяли быть счастливым несколько часов перед тем, как забрать всё обратно. Ким шагнул за порог, дверь закрывалась...             — НЕТ!             Парень проснулся с криком, который разорвал тишину комнаты. Он резко сел, не понимая, где находится, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, несколько переломов рёбер ему гарантированно. Футболка промокла насквозь, он чувствовал, как ткань липнет к спине, к груди, как холодно стало от испарины. Дыхание не слушалось,  выходя рваными, короткими толчками, а перед глазами всё ещё стояла картинка: закрывающаяся дверь, пустой взгляд Тэхёна, тишина, в которой он остался один. Чон не сразу понял, где находится, в комнате было тёмно, только тусклый свет с улицы пробивался сквозь тонкие шторы, выхватывая из темноты знакомые силуэты             — Чонгук?             Голос прозвучал сонно, но такой родной, что он дёрнулся, повернув голову. Тэхён сидел рядом, касаясь его руки с тревогой и непониманием в глазах.             — Что случилось? — спросил хриплым ото сна голосом. — Что с тобой?             Чонгук не мог ответить, горло сдавило спазмом, который всегда приходил после таких снов, когда он просыпался в подсобке магазина, и ему приходилось несколько минут просто сидеть, обхватив колени руками, и ждать, пока сердце перестанет выпрыгивать из груди. Но сейчас Тэхён был здесь, смотрел на Чонгука, его рука уже тянулась, чтобы обнять его, осторожно, будто к напуганному животному.             — Чонгук, — повторил Ким тише, и его ладонь легла на плечо — тёплая, живая. — Ты меня слышишь? Всё хорошо, ты в нашей комнате, я с тобой...             Парень сделал судорожный, прерывистый вдох, потом ещё один. Молодой человек медленно гладил его по спине, не торопясь, не пытаясь заговорить панику, просто давая телу понять, что он в безопасности и не один.             — Сон, — выдавил наконец он, и голос его прозвучал высоко, ломко, — Просто сон... я... мне снилось, что ты... что ты уходишь… а я...             Он замолчал, потому что голос прервался, слёзы подступили к горлу, застряли комом, который не давал говорить. Он чувствовал, как всё тело  дрожит мелкой, противной дрожью, которую невозможно контролировать, пальцы вцепились в простыню, а Тэхён смотрит на него с тревогой и участием.             — Мне раньше… снилось это… — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом, дрожащим голосом. — С тех пор как я... ну, как я ушёл... знал, что ты мне приснишься, а потом я проснусь, и тебя не будет. И каждый раз это было... как заново… будто я теряю тебя… снова и снова. Думал, что никогда больше не увижу тебя…             Молодой человек молчал и только медленно гладил по спине, не прерываясь, будто пытался передать через ладонь то, для чего не было слов. Чон не видел его лица, иначе заметил бы, как его глаза стали влажными, как он закусил губу, чтобы та не дрожала, как его пальцы замерли на секунду, когда прозвучало «каждый раз как заново». Тэхёну было тяжело это слышать, он знал, что есу было плохо, догадывался, что тот не спит, выглядит измождённым. Но знать теперь, как тот просыпался ночами один, снова переживая их расставание, которого можно было избежать, было почти невыносимо. И ещё больнее было от того, что он сам был виноват, когда молчал. Ведь он мог прийти раньше, не сегодня, а неделю, две, месяц назад. А вместо этого Чонгук просыпался с криком в пустоте, а он ничего не знал.             — Прости, — прошептал Ким, и голос его дрогнул. — Прости, что я не пришёл раньше, что ты... что тебе пришлось через это проходить одному.             Чон резко покачал головой, почти отчаянно.             — Не надо. Всё.. всё уже нормально ведь… ты здесь...             Он, наконец, повернулся и посмотрел на молодого человека, в темноте комнаты лица было почти не видны, только смутные очертания, блики от уличного света на скулах, блеск глаз. Но Чонгук видел как напряжены плечи, как он смотрит на него так, будто хочет забрать всю боль себе, если бы это было возможно.             — Не уходи, — сказал Чонгук, и это было не требование и не просьба, а потребность, которая не умещалась в слова. — Никогда... Даже если я сделаю что-то не так, если мы поссоримся. Не уходи, ладно?... Не оставляй меня одного.             Тэхён помолчал, скользнув рукой на затылок Чонгука, пальцы запутались в волосах, и он осторожно притянул его к себе. Тот уткнулся лицом в его шею, туда, где бился пульс, и почувствовал, как гладят его волосы, как дыхание становится глубже, как его прижимают к себе так сильно, будто хотчт стать с ним одним целым.             — Никуда я не уйду, — сказал Тэхён, — обещаю… никуда и никогда... я с тобой, —  его голос был твёрдым, уверенным, — не уйду, даже если ты меня прогонишь…  если скажешь, что не хочешь меня больше видеть… Я всё равно останусь… буду сидеть под дверью, пока ты не передумаешь.             Чонгук слабо усмехнулся.             — Не прогоню.             Парень постепенно расслаблялся, дыхание становилось глубже, ровнее. Ким коротко целовал его в висок, прижимая к себе, и продолжал гладить так, как убаюкивают того, кто только что вернулся из кошмара. Пальцы спускались по позвоночнику, поднимались к шее, перебирали волосы, и каждое движение было пропитано нежностью, которой он не давал выхода все эти месяцы. Он целовал в макушку, в висок, в уголок глаза, где ещё не высохла влага, и шептал что-то бессвязное, звуки, которые должны были заменить собой всё: «я здесь», «всё прошло», «ты не один», «я с тобой».             Чонгук всё ещё мелко дрожал, почти незаметно, но Тэхён чувствовал это каждой клеткой. И тогда он просто притянул его ближе, крепче, и снова поцеловал. Не спрашивая, не проверяя границы, а просто потому, что знал: ему сейчас нужны не слова. Поцелуй был медленным, глубоким, без спешки, без намёка на то, чтобы требовать большего. Молодой человек целовал его так, будто хотел сказать: «ты мой, а я твой». Чон выдыхал ему в губы горячо, сбивчиво и отвечал с желанием. Пальцы скользили по плечам, обвивали шею, притягивая ещё ближе. Он целовал жадно, будто всё ещё боялся, что это сон, что Ким исчезнет, если он ослабит хватку, но тот не исчезал. Он отвечал на каждый поцелуй мягко, терпеливо, без попытки углубить, без желания получить больше, чем Чонгук готов был дать.             — Ты здесь, — прошептал парень, отрываясь на секунду, голос дрожал. — Ты правда здесь.             — Здесь, — сказал Тэхён, касаясь губами его щеки. — Всё хорошо, Гук-и, я с тобой.             Они целовались снова и снова, медленно, почти лениво, как будто у них была вечность в запасе. Поцелуи перетекали один в другой: нежные, чуть сонные, с короткими остановками, чтобы посмотреть друг на друга в полумраке, чтобы убедиться, что это происходит на самом деле. Чонгук гладил Тэхёна, не думая ни о чём, кроме того, как правильно чувствовать его рядом. Тот касался его лица кончиками пальцев:  лба, скул, губ и улыбался счастливой улыбкой, которую парень видел только в самые лучшие их дни.             — Я так долго боялся этого, — сказал Чон, когда их губы на секунду расцепились. Он говорил шёпотом, уткнувшись лбом в чужой лоб, чтобы не смотреть в глаза — боялся расплакаться. — Думал, если признаюсь, то… потеряю тебя... Ведь я не знал, что ты… что тоже… А в итоге почти потерял всё равно...             — Всё, всё хорошо, больше не потеряешь, — сказал Ким, с уверенностью, будто он говорил о чём-то давно решённом. — Никогда, мы уже всё прошли, Чонгук-и... Всё, что могли, и дальше… только вместе.             — Тэхён...  а тебе было так же плохо, как мне? — голос был еле слышен. Ким помолчал, потом сказал тоже очень тихо:             — Хуже, наверное… Потому что я знал, что ты есть где-то… что у тебя своя жизнь… а я не смогу без тебя… совсем, но сам не мог сделать первый шаг, думал, что уже поздно.             — Нет, Тэ… всё не так… не поздно… ведь теперь всё по-другому?             — А теперь я держу тебя в руках, — Тэхён поцеловал его в лоб. — И не отпущу.             Чонгук поднял глаза, в темноте в них блестела влага. Тэхён смотрел на него спокойно, твёрдо, с уверенностью с своих словах.             — Обещаешь? — вопрос прозвучал почти по-детски.             — Обещаю.             Парень кивнул, не в силах говорить, наклонился и поцеловал —нежно, благодарно, как целуют того, без кого больше не хотят жить. Они лежали обнявшись, сплетясь ногами под одеялом, и Чонгук чувствовал, как страх понемногу отпускает, маленькими кусочками, с каждым поцелуем молодого человека в его волосы, с каждым его «люблю», произнесённым тихо-тихо. Он не знал, сколько прошло времени, потому что всё, что имело значение, было здесь, в его руках.             — Тэхён, — позвал он тихо, уткнувшись носом в чужую шею.             — М?             — А квартира, которую мы будем снимать с тобой… какая она будет?             Ким замер на секунду, потом улыбнулся, и парень почувствовал эту улыбку губами на своей макушке.             — Маленькая, наверное, уютная, но с большим окном на кухне.             — А в комнате поставим большую кровать… крепкую… — сказал Чон, и в его голосе появился хитрый намёк на то, о чём они пока не говорили вслух, но что уже висело в воздухе между ними.             Тэхён смущённо улыбнулся и тихо фыркнул, пряча лицо в чужих волосах, чтобы тот не видел, как он покраснел.             — Обязательно большую… я согласен, — ответил сквозь улыбку, и голос его звучал приглушённо, но довольно.             Чонгук замолчал, переваривая собственные фантазии, которые только что осмелился отпустить на волю. В темноте комнаты, под тёплым одеялом, в руках Тэхёна, эти мечты казались не просто возможными, они казались неизбежными.             — А ещё? — прошептал он спустя минуту, водя пальцами по чужой спине, вырисовывая замысловатые узоры на ткани футболки.             — А ещё я поставлю там свои скульптуры, — сказал Ким, и голос стал мечтательным, чуть сонным. — Чтобы они смотрели, как мы живём, как я тебя целую по утрам, как ты танцуешь для меня в моей футболке.             — Я не танцую в твоей футболке, — сонно возразил парень, но в его голосе не было ни капли возмущения, лишь нежность.                          — Ну, это пока, — Тэхён улыбнулся в темноту и поцеловал в макушку, туда, где вились длинные пряди. — Но будешь.             Чонгук хотел сказать что-то ещё, может быть, снова возразить для приличия, может быть, спросить про окна или про то, кто будет вешать полки, но слова запутались где-то на полпути. Веки тяжелели, дыхание у шеи было таким тёплым и ровным, а руки, обнимавшие его, такими надёжными, что спорить или даже просто думать больше не хотелось. Он только крепче прижался, чувствуя, как его инстинктивно сжимают в ответ.             — Мне кажется, надо хоть немного поспать, — сказал Ким с улыбкой, переводя тему. — Утро уже скоро, давай завтра... завтра поговорим. А сейчас спи.             Чон хотел ответить, что не хочет спать, что хочет лежать и смотреть на Тэхёна, целовать его, говорить ему о том, как он его любит. Но тело было тяжёлым, веки слипались, и где-то под слоем счастья и удовлетворения, прорастала усталость, которую нельзя было игнорировать.             — Хорошо, — согласился он, уже почти не борясь. — Но завтра... завтра ты никуда не денешься.             Ким усмехнулся и Чонгук почувствовал эту усмешку губами на своей макушке.             — Никуда, — подтвердил. — Я больше никуда не денусь.             — Тэхён.             — Что?             — Я так тебя люблю, — сказал Чонгук, уже засыпая, буквально выдохнув эти слова, — Ты даже не представляешь, как сильно.             — Представляю. Потому что я люблю тебя так же.             Тэхён наклонился и медленно поцеловал Чонгука, со всей нежностью, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать за два с половиной года молчания. Чон ответил устало, но счастливо. Вскоре дыхание парня стало ровным и глубоким, а руки не обмякли окончательно.             Они лежали, обнявшись, сплетясь ногами под одеялом. Чонгук засыпал первым — на этот раз без кошмаров, с ощущением тепла и безопасности, которое дарили чужие руки, обнимающие его. Молодой человек чувствовал, как тяжелеет тело Чонгука, как его пальцы на спине разжимаются, как он медленно проваливается в спокойный сон.             Тэхён смог уснуть не сразу, думая о том, как всё изменилось за один вечер. Как из двух сломленных, одиноких людей они превратились в кого-то целого. Как сомнения и страхи ушли, уступив место тому, что было важнее всего на свете. Он поцеловал своего парня в макушку, и закрыл глаза, засыпал с мыслью, что завтра утром увидит Чонгука и это будет лучшее утро в его жизни.             Они проснулись на их общей теперь кровати. Чонгук лежал на чужой груди, обнимая своего парня — именно так, мысленно сказал он себе, когда сонное сознание начало проясняться: Своего парня. У Чона ломило всё тело, мышцы ныли после вчерашней репетиции, после долгого сидения на полу в танцевальном зале. Голова гудела от недосыпа, во рту было сухо, но он был абсолютно счастлив.             Открыв глаза, он увидел Тэхёна, тот ещё спал, лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Парень смотрел на него и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что он может лежать вот так, обнимать его, чувствовать тепло чужого тела, слушать чужое сердце под своей щекой. Он не знал, что будет дальше, как они объяснят это друзьям, как скажут родителям и скажут ли вообще, как впишут эту любовь в мир, который не всегда готов её принимать. Но сейчас, в это утро, в этой маленькой комнате, пропахшей глиной и их дыханием, это не имело никакого значения. Потому что Тэхён был рядом, и это было главное. Чонгук осторожно поцеловал его в ключицу, боясь разбудить, и закрыл глаза, позволяя себе ещё немного побыть в этом сне, который оказался явью.

****

            Через полтора месяца Тэхён стоял в холле университета, сжимая в руках дипломную папку, и не мог поверить цифрам, которые были вписаны в приложение. Он получил высший балл. Комиссия не просто приняла его работу, они говорили о ней так, будто речь шла о чём-то большем, чем экзаменационный проект. Организаторы городской выставочной площадки, которые присутствовали на защите, подошли к нему после и спросили, не согласится ли он показать некоторые из своих скульптур на их площадке, которые он выберет сам. Ким кивнул, не веря до конца, что это происходит наяву. Для экзамена он выбрал те скульптуры, на которые указал Чонгук. Помнил, как тот ходил по комнате, касаясь пальцами глиняных фигур, и говорил: «эту, и эту, и эту точно, а вот эта — моя любимая». Тэхён тогда улыбнулся и не спорил. Теперь он понимал: Чонгук выбрал не просто хорошие работы, он выбрал их душой.             Через неделю был выпускной Чона. Выпускной экзамен по современному танцу проходил в актовом зале, и молодой человек пришёл за час до начала, заняв место в третьем ряду, откуда была видна вся сцена. Внутри всё дрожало, но не от волнения за своего парня, а от предчувствия. Чонгук готовил этот танец больше месяца, с того самого вечера в танцевальном зале, когда они признались в своих чувствах и с тех пор не расставались ни на день. Он не рассказывал, что именно будет танцевать, не разрешал приходить на его репетиции, говоря: «увидишь, это для тебя».             За кулисами Чон чувствовал, как сердце колотится пытаясь проломить рёбра. Он стоял за тяжёлым занавесом, слышал гул голосов из зала, и его пальцы дрожали не от страха перед экзаменом, не от волнения перед комиссией. Он боялся, что не увидит в зале того, кого искал. Тэхён обещал прийти, но мало ли что могло случиться, тысяча причин, по которым можно опоздать или не прийти вовсе. Чонгук выглянул из-за занавеса, скользнул взглядом по рядам: первый, второй, третий...  нашёл. Ким сидел в третьем ряду, у прохода, и смотрел прямо на него. Их взгляды встретились, и парень увидел в этих глазах то, что искал всё это время: веру и любовь, что она заполняла весь зал. Он выдохнул, страх ушёл, осталась только уверенность.             Свет в зале погас, он вышел на сцену, садясь с краю, и опустил голову. Заиграли первые аккорды «Film Out» — мелодия звучала в иной более медленной и минорной аранжировке. Сцена погрузилась в полумрак и только одинокий луч света, выхватывающий фигуру парня. Он сидел в углу сцены, сжавшись в комок, лицом к стене. Чонгук закрыл глаза на секунду, делая последний вдох перед тем, как начать, а когда открыл, в зале для него остался только один человек, для которого он танцевал, рассказывая их историю. Тэхён сидел в третьем ряду, не зная, что сейчас увидит. «Этот танец для тебя», — сказал Чон утром, перед уходом, и теперь он боялся дышать.             Он видел, как Чонгук сидел в углу сцены, колени подтянуты к груди, голова опущена, руки обнимали плечи, и он едва заметно качался, как маятник, который вот-вот остановится. Парень в этот момент вспоминал подсобку магазина в свой День рождения, своё одиночество, холод и чувство безнадёжности. А сейчас он чувствовал страх: он боялся, что не сможет, боялся, что танец получится мёртвым, боялся, что Тэхён посмотрит и не поймёт.             Ким сидел неподвижно, у него был ком в горле. Он видел, как Чонгук сжат в комок, какой он маленький там, на огромной сцене. И внутри всё переворачивалось от нежности и боли одновременно. Ему хотелось крикнуть: «я здесь, я с тобой». Но он молчал, потому что это был танец, парень должен был пройти через это сам, это была его исповедь. Звучали первые слова. «Ты в моём воображении. Я вижу твой яркий свет  Такое ощущение, что ты здесь, но я протягиваю руку  И ты мигом исчезаешь»             Чонгук медленно поднялся, поворачиваясь лицом к залу. Движения были заторможенные, тяжёлые, будто кто-то держал его. Он поднял голову, и его взгляд устремился в зал, туда, где сидел Тэхён. Чуть наклонившись вперёд, он вытянул осторожно руку, робко, пальцы дрожали. На его лице отразилась надежда, несмелая, почти детская. Но в следующую секунду рука резко отдёрнулась назад, словно от ожога. Он прижал её к груди, пальцы сжались в кулак. Тело будто сломалось в пояснице, голова упала вниз, плечи вздрогнули, и он закачался вперёд-назад, пытаясь убаюкать боль, которая не отпускала.             А перед его глазами встал тот вечер в их комнате, когда он рассказывал о Соре. Как сидел, помешивая рамен палочками, и говорил, что всё возможно серьёзно. Он помнил лицо Тэхёна, как его глаза стали пустыми. Он не распознал тогда всего, что знает теперь: не видел, как разбивает сердце человека, который любит, своими руками и словами. Он протянул эту руку тогда — не к Тэхёну, а от него к девушке и «правильной» жизни. И тот исчез из его жизни, ушёл туда, куда Чонгук не мог за ним последовать, потому что сам закрыл дверь.             Чон до сих пор чувствовал раскаяние, за ту боль, что он выбрал для них. Он хотел крикнуть: «я не знал! Я не понимал, что делаю!» Но оставалось только это движение: рука, которая тянулась к Тэхёну, и боль, которая отбрасывала её назад. Ким в зале не сводил глаз, ловя каждый вздох любимого, понимая всё без слов. Он смотрел на эту дрожащую руку, протянутую к нему, и чувствовал, всё как будто это было вчера, а не полгода назад. Он помнил тот вечер, помнил каждое слово, оглушающую пустоту и холод  дождя пробирающий до костей, как перестал вообще что-то ощущать кроме пустоты. «Ты не знал, — шептал он мысленно. — Ты не знал, что я чувствую, я не дал тебе узнать, я виноват, что молчал». «Все воспоминания, которые хранятся в моём сердце  Я собираю их вместе, где есть только ты  Смотрю на них в своей комнате  И чувствую приступ боли в груди»             Музыка стала плотнее, ритмичнее и Чонгук остановился в центре сцены. Его правая рука легла на грудь, туда, где сердце. Левая рука медленно поднялась вверх, ладонь раскрыта, будто он ловил что-то невидимое, падающее сверху — свои воспоминания. Он начал собирать их наклоняясь в стороны, делая быстрые, хватающие движения руками, будто поднимал что-то с пола, с воздуха, со своих плеч. Каждое «воспоминание» он прижимал к сердцу, и с каждым разом его тело вздрагивало, до тех пор, пока не упало на колени, раскинув руки в стороны, он запрокинул голову и замер. После медленно свернулся в комок, обнимая себя за плечи.             Для Чонгука каждое воспоминание о них с Тэхёном было ценнее всего на свете. Он помнил их первую ночь на кухне и много ночей после, когда они вели самые простые разговоры, но были вместе — настоящими, честными. Помнил совместные походы на выставки, где Ким подолгу задерживался перед каждой скульптурой, а он смотрел не на искусство, а на то, как загораются чужие глаза. Помнил долгие прогулки по городу, когда они могли молчать часами, но при этом чувствовать друг друга кожей. Помнил дэнс-баттлы, где он танцевал только для того, чтобы потом поймать одобрительный взгляд Тэхёна из угла зала. Помнил, как тот болел, а он сидел рядом, постепенно начиная осознавать, как этот человек важен для него. Помнил и те объятия после каникул, такие тёплые, что их не хотелось заканчивать.             И каждое воспоминание было для него как удар под дых, каждое бесконечно ценно и одновременно больно. Он продолжает собирать их, потому что это всё, что у него есть пока. Это всё, что осталось от времени, когда он был счастлив и ещё не знал этого. Тэхён видел, как парень упал на колени, и его собственные колени подкашивались. Он смотрел, и понимал, как Чонгук собирает их общие воспоминания, и кажется, узнавал каждое, и ту ночь на кухне и свою аллергию, и совместные дни и вечера, и те объятия. Он помнил всё. Они чувствовали одно и то же в нескольких метрах друг от друга, разделённые светом рампы и зрительным залом. Музыка становилась более плавной, немного успокаивающей, повторяясь рефреном: «О-о  Ла-ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ла-ла»             Чонгук оставался на коленях, но начинал раскачиваться вперёд-назад, как маятник. Голова была опущена, волосы падали на лицо. Руки гладили его собственные плечи, предплечья, будто он пытался согреться или успокоить себя. Движения становились всё более отчаянными, не совпадая с характером музыки. В какой-то момент он остановился, поднял голову, и его взгляд устремился в зал. Он снова потянулся к Тэхёну как к последней надежде руками, но расстояние между ними было слишком велико, и он опустил руки.             Парень не хотел вспоминать о тех месяцах, что они провели врозь, думая, что расстояние вылечит. Как просыпался по ночам в чужой постели и чувствовал, как внутри что-то умирает. Как листал старые переписки, улыбался в темноте, пока его девушка спала. Как понял, что совершил ошибку, но было уже поздно. Он снова ощутил то абсолютное отчаяние, когда не остаётся ничего, кроме сожаления. Он раскачивался, потому что, казалось, если остановиться, то упадёт и больше не сможет подняться. Тэхён видел, как Чонгук тянется к нему, и его сердце остановилось на миг. На секунду ему казалось, что он смотрит прямо на него сквозь темноту, сквозь ряды, сквозь свет, и между ними — целая вечность, которую они потеряли. «Я поврежден, не вижу ни свет, ни воду  Запечатай моё раненое сердце клятвой без корней  Два бокала стоят рядом. Они пусты с того момента, как ты прикасался к ним  Ах, так и есть Их роль ещё не исполнилась»             Чонгук поднялся с колен, движения стали механическими, рваными, будто им управлял кто-то другой. Он провёл ладонью перед глазами, и взгляд стал остекленевшим, отсутствующим. Скрестил руки на груди, вцепившись пальцами в плечи. Он будто пытался удержать себя, собрать по кусочкам от разрушения, запечатать то, что рвалось наружу. Но тело не слушалось: его начало трясти, плечи дёргались, голова моталась из стороны в сторону.             Он представил их две кружки, что всегда стояли на столе, когда он готовил им чай. Руки вытянулись вперёд, будто держали невидимые предметы. Левая рука — «его» бокал, правая — «тот, к которому он прикасался». Чонгук посмотрел на правую руку с тоской, медленно провёл пальцами по воображаемому краю бокала — там, где губы Тэхёна касались стекла, но бокал был пуст, он поднёс его к губам — ничего. И будто отбросил в сторону резким движением. Опустил руки, будто смиряясь с потерей, и поднял плечи в недоумении, в беззвучном вопросе, и покачал головой.             В голове парня снова пронеслись вихрем воспоминания об их совместных вечерах на кухне, две кружки чая на столе. Как Тэхён всегда заваривал им обоим, даже когда Чонгук говорил, что не хочет. Как они сидели друг напротив друга и молчали, и в этом молчании было больше тепла, чем в любых разговорах с другими людьми. У Соры тоже были две кружки: красивые, одинаковые, купленные специально для них. И два бокала с вином иногда по вечерам, когда она пыталась создать уют. Но те кружки так и остались просто посудой на полке, не став парой, потому что между глотками не было того молчания, в котором можно утонуть, потому что за бокалами не пряталась любовь, которая не требует слов.             Чонгук ощутил себя сломанным, вспоминая это, он как разбитая кружка. Пытался быть «нормальным», пытался жить «правильной» жизнью, пытался запечатать своё сердце обещаниями, которые сам себе дал: «я не такой, я нормальный, я смогу забыть». Но клятвы эти были без корней, они не держали, и чем больше он пытался их удержать, тем сильнее они рвались. Тэхён смотрел, как его любимый отбрасывает невидимый бокал, и понимал, о чём это, — те две кружки, что всегда стояли у них на столе и на подоконнике, пока одна из них не разбилась, словно чувствуя, что больше не нужна хозяину, что этого союза больше не существует. «Все воспоминания, которые хранятся в моём сердце  Я собираю их вместе, где есть только ты  Смотрю на них в своей комнате  И чувствую приступ боли в груди»             На этот раз припев был агрессивнее, и Чонгук больше не ждал милости от судьбы, он был в ярости, но ярость была направлена внутрь себя. Движения стали резкими, рублеными, он бил кулаком в грудь: раз, другой, третий, в такт музыке, будто пытался выбить из себя эту боль, вытряхнуть воспоминания. Он упал на пол, метался по сцене, сжимался, разжимался как в конвульсиях. Пальцы царапали пол, скребли по гладкой поверхности, ища опору. В какой-то момент он замер на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в невидимое небо. Грудь тяжело вздымалась, он провёл рукой по лицу, стирая слёзы, и медленно сел, сгорбившись, опустошённый.             Чонгук не просто вспоминал, а буквально чувствовал кожей тот поцелуй, случайный и неловкий, который перевернул всё. Помнил, как их губы встретились, такие сухие, потрескавшиеся губы Тэхёна, прижавшиеся к его губам, и как мир перестал существовать, а сам лишь прижался сильнее. Он не хотел помнить, но, к сожалению, не мог не вспоминать и то, как испугался и сбежал. Как выстроил стену, заполняя неловкость своими рассказами о Соре, делая вид, что ничего не случилось. Похоронил тот поцелуй, засыпал землёй, утрамбовал. И даже теперь, когда между ними уже всё было хорошо, он вспоминал его, и боль в груди становилась невыносимой. Он до сих пор ощущал под кожей ярость на себя. За то, что испугался, сбежал, предав то мгновение, которое могло стать началом всего. Он бил себя в грудь, потому что хотел наказать себя за трусость, и метался по полу, потому что не мог найти места от этой боли.             Что чувствовал Тэхён: Смотря, как Чонгук бьёт себя в грудь, ему казалось, что он ощущает каждый удар на своём теле. Он, конечно, помнил тот поцелуй, в который невозможно было поверить, но который они оба, не сговариваясь, решили считать просто ошибкой. Чон не хотел этого, и он ясно дал понять это, когда сбежал сначала закрывшись, а потом и вовсе уехав. И Ким заморозил свои чувства, спрятал их глубоко, сделал вид, что ничего не было, но оно было. А сейчас, глядя, как парень страдает на сцене, молодой человек знал, что это не было ошибкой, они оба хотели этого, просто испугались. «Мы оба трусы, — думал Тэхён. — Мы оба боялись признаться, выбрали молчание вместо правды». «Не обязательно быть правым  Ты слишком добр Я просто хотел слышать твой смех Чтобы ты не измерял количество слёз Наконец-то, я нашёл тебя и достиг этой цели»             Танец шёл к своему пику, переломному моменту. Музыка стала светлее, в ней появилась надежда. Чонгук поднялся медленно, с достоинством, и движения стали плавными, текучими, он как будто оттаял. Руки раскрылись в стороны, ладони повёрнуты вверх в жесте принятия и открытости. Он покачал головой, говоря нет, что не нужно было быть правым. Положил руку на сердце и впервые за весь танец улыбнулся. Он устремил взгляд вдаль, будто видел чей-то образ, и губы шевелились в беззвучном смехе, плечи расслабились. Провёл рукой по щеке, будто вытирая слёзы, и сделал твёрдый, уверенный шаг вперёд. Рука вытянулась в зал, пальцы сжаты в кулак, а потом медленно раскрылись, распустились, как бутон, ладонь повернулась вверх в приглашении, и он замер на мгновение, глядя в одну точку, будто наконец нашёл то, что искал.             Самый главный момент светлой надежды для Чонгука — это тот вечер в танцевальном зале, когда Тэхён пришёл к нему. Он стоял в дверях, такой смущённый, уставший, похудевший, но такой родной, будто время и расстояние не имели значения. В его руках была коробка, в его глазах страх и надежда, переплетённые так тесно, что их невозможно было разделить. Он протянул этот хрупкий предмет, и в его дрожащих пальцах читалось всё: боль от разлуки, тоска по каждому прожитому без него дню, отчаянная вера в то, что ещё не поздно. Он держал тогда в руках не просто фигурку, а душу Тэхёна, слепленную из любви и отчаяния. И парень наконец перестал бояться признаться, бояться быть отвергнутым, бояться, что эта любовь не взаимна. Он произнёс слова, которые так долго держал в себе, а потом поцеловал его уже не случайно, а выстрадано и навсегда.             Чонгук помнил то облегчение и чувство, будто гора свалилась с плеч. Он больше не должен был быть правильным, не должен соответствовать чьим-то ожиданиям. Мог просто любить и знать, что это взаимно. Тэхён видел улыбку и понимал, что это мог быть только один момент – момент их встречи и признания, самый счастливый и такой невероятный, что слёзы подступали к глазам. Он помнил тот вечер в танцевальном зале, как боялся заходить, как открыл дверь и увидел Чонгука — сжавшегося в комок, одинокого, потерянного, и уже не было выбора, потому что он бы не смог уже уйти от него. «Все воспоминания, которые хранятся в моём сердце Я собираю их вместе, где есть ты Смотрю на них в комнате  И с лёгкостью засыпаю с ними в руках»             На этот раз припев трансформировался, и вроде бы та же музыка, те же слова, но теперь в них вместо боли было исцеление. Парень не собирал воспоминания в муке, как единственное, что ему осталось, а принимал их с благодарностью. Он медленно, почти как в замедленной съёмке, проводил руками по воздуху и не хватал, а гладил, не вырывал, а бережно собирал. Каждое движение словно говорило: «спасибо за то, что это было с нами». Он прижимал невидимые осколки к груди, но теперь не вздрагивал от боли, а улыбался. Затем медленно опустился на колени, лёг на бок и свернулся калачиком, принимая позу сна. Одна рука была вытянута под головой, вторая — поверх неё, и в этом жесте, в сомкнутых пальцах чувствовалось, будто он обнимал что-то очень маленькое, очень тёплое и бесконечно дорогое. Его тело на секунду расслабилось, плечи опали, колени подтянулись к груди, но уже не от боли.             Чонгук бережно хранил в памяти всё, что было хорошее. Не то, что причиняло боль, а то, что согревало. Как Тэхён улыбался ему так особенно, а иногда смеялся по-настоящему, когда забывал о своей маске. Как он работал за столом, и парень мог смотреть на это часами. Как называл его по имени своим низким голосом «Чонгук-и», от которого внутри всё переворачивалось. И новые воспоминания о том, как они лежали в обнимку после их первой ночи. Молодой человек спал у него на груди, а он сам не мог уснуть, потому что боялся пропустить хоть секунду этого счастья. Как проснулся утром и понял: это не сон, Тэхён рядом и будет рядом. И вот наконец-то к нему пришёл покой после стольких месяцев боли, отрицания, страха. Он мог вспоминать и не задыхаться, мог закрыть глаза и знать, что, когда откроет их, Тэхён будет рядом — такой настоящий и любящий.             Ким видел, как Чонгук ложится на пол, сворачивается калачиком, и его сердце наполнилось таким теплом, что казалось, оно вот-вот разорвётся. Он вспоминал их первую ночь на сдвинутой кровати. Как парень проснулся с криком, весь в холодном поту, с расширенными от ужаса глазами. Как он сжимал его в объятиях, гладил по спине, целовал в макушку и шептал важные слова. Как тот дрожал в его руках, прижимался всем телом, боясь отпустить, и как потом, постепенно уснул, спокойный, зная, что утром Тэхён будет рядом. «Я слышал слова, которые ты шептал  Я потерялся и бродил по комнате  Я ощущал твой запах и мне от этого становилось тепло  Только это осталось, только это осталось»             Чонгук так и остался лежать, но тело его ожило в медленном, сонном движении. Руки скользили по полу рядом с ним, будто он искал кого-то, кто только что был здесь, кто дышал ему в затылок. Он поворачивал голову в одну сторону, потом в другую, так бродит во сне тот, кто не может уснуть без чужого тепла. Пальцы поднимались к его шее, касались плеча, опускались к груди, он будто чувствовал чужие прикосновения, повторял их по памяти, как заученный танец. Вдыхал глубоко, всем телом, и замирал на выдохе, будто поймал в воздухе знакомый запах, тот, от которого когда-то засыпал спокойно. Лицо его разгладилось, расслабилось, и на нём появилось выражение тихого блаженства, как у человека, который нашёл то, что потерял. Он прижал руки к груди, сложил их в замок и замер так на мгновение, будто держал самое дорогое. Потом сжал сильнее, почти до боли, будто боялся, что это выскользнет. Но затем разжал пальцы и отпустил, не потому, что потерял. А потому что понял, наконец: то, что по-настоящему любишь, остаётся внутри навсегда, и его не нужно удерживать силой.              Он вдруг вспомнил те ночи в подсобке магазина, когда он проваливался в сон и слышал голос Тэхёна, не разбирая слов, только голос, низкий, чуть хрипловатый тембр, который шептал что-то неразборчивое, но от которого внутри разливалось тепло. Чонгук просыпался и несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь удержать этот голос, пока он не растворялся в тишине. И его запах... ему казалось, что глина въелась в его собственную кожу, въелась в одежду, в подушку на продавленном диване. Он вдыхал, и ему чудилось, что он снова в их комнате, что Ким сидит за столом в двух метрах от него. Запах глины стал его личным бредом, его спасением, его проклятием.             Танцуя, он снова слышал тот шёпот так отчётливо, как будто Тэхён стоял рядом и говорил с ним. Он не разбирал слов, но ему и не нужно было. Важен был сам голос, который преследовал его во снах, который стал единственной ниточкой, связывающей его с тем, кого он потерял. Чонгук вдыхал и ему казалось, что он снова чувствует запах глины, прямо здесь, на сцене. Он прижал руки к груди, сжал их в замок. Будто пытался удержать этот голос, этот запах, эти воспоминания, которые стали единственным, что у него осталось когда то в разлуке.             Тэхён сидел неподвижно, и понимал, что у него было то же самое. Те ночи, когда он просыпался от того, что ему казалось, что Чонгук зовёт его по имени. Тот самый голос, звонкий, чуть на выдохе, который он научился узнавать из тысячи. Ким ловил тишину в комнате, но голос уже исчезал. Оставался только запах серой толстовки, которая висела в шкафу. Он доставал её, прижимал к лицу и вдыхал. И на секунду становилось теплее, будто парень был рядом, будто ничего не случилось. Молодой человек смотрел на сцену, на Чонгука, который сжимал руки в замок, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. «У нас оставались только воспоминания, — думал он. — И голоса во сне, но этого хватило. Мы выжили, чтобы снова найти друг друга и вернуть. Мы снова вместе». «Ты в моём воображении Я вижу твой яркий свет Такое ощущение, что ты здесь  Но я протягиваю руку  И ты мигом исчезаешь»             Чонгук медленно сел, а потом встал, и его взгляд устремился в зал, туда, где в третьем ряду у прохода сидел Тэхён, и свет на сцене в этот момент стал теплее и мягче. Парень видел его, и его лицо озарилось улыбкой — настоящей, полной, счастливой, такой, какой она не была за весь танец. Он сделал шаг вперёд и протянул руку в зал, но теперь его пальцы уже не дрожали от страха, потому что он знал: Тэхён там, он смотрит и понимает каждое движение без слов. Рука замерла в воздухе, но он не отдёрнул её, а застыл в ожидании, и в этот момент их взгляды встретились сквозь темноту и свет. Чонгук закрыл глаза и улыбнулся, затем его рука опустилась к сердцу и медленно поднялась вверх, к небу, в жесте благодарности за всё, что привело их к этой секунде. После этого он прижал обе руки к груди, туда, где билось его сердце, и беззвучно шевельнул губами, произнося самые главные слова: «я люблю тебя».             В этот момент Чон вдруг вспомнил тот момент, когда он впервые увидел Тэхёна раздражённого в коридоре общежития. Он не мог даже представить себе, что этот человек через два с половиной года станет для него всем, воздухом, которым он дышит. Не знал, что из всех людей, которых он встретит в жизни, именно этот: странный, молчаливый, вечно перепачканный глиной, окажется самым важным. И он чувствовал абсолютное, полное счастье. Он наконец-то нашёл его, после всех ошибок, после всех отрицаний, после всей боли, просто нашёл и больше никогда не отпустит.             Финальные аккорды звучали всё громче, всё отчаяннее, и Чонгук замер, протягивая руку вперёд, но уже не к пустоте, а к нему. Он стоял прямо, расправив плечи, с открытым лицом, без масок, без защиты. Он перестал убегать, выбирать правильную жизнь вместо настоящей, он был готов. Парень смотрел прямо в глаза Тэхёну, который сидел в третьем ряду, прижав ладонь ко рту, с глазами, полными слёз. Казалось, что в зале были только они двое, которые, наконец, сказали друг другу всё без слов.             Несколько секунд в зале стояла гробовая тишина, а потом раздался шквал оваций. Люди вставали, хлопали, кричали «браво», но Чонгук не слышал ничего. Слышал только, как бьётся его сердце. И знал как в унисон с ним, где-то в третьем ряду, бьётся другое сердце. Он смотрел на Тэхёна, тот улыбался сквозь слёзы. В зале гремели аплодисменты, а они просто смотрели друг на друга, и для них больше никого не существовало. В их глазах было только одно: любовь, которую они нашли, пройдя через страх, через отрицание, через разлуку, через боль, которую вылепили из глины, выразили в танце, выстрадали и заслужили. И которую теперь не потеряют ни за что. И воспоминание об этом дне об этом танце будет для них напоминанием о том, что любовь возможна. Даже если для этого нужно пройти через боль. Даже если для этого нужно потерять друг друга, чтобы найти снова.             «Фильм закончился», а их история только начиналась.