Удержи меня

Она сидит рядом с новым лаборантом и показывает ему, как настраивать газовый хроматограф.Он внимательно слушает, совсем не отвлекаясь на небрежно спадающие локоны из собранного наспех пучка. Не подозревая даже, какая это была привилегия, быть рядом с такой умной девушкой. Она водит пальцем по клавиатуре, задевая дешёвый пластик ухоженными ногтями, пока он пытается разобраться с фильтрами. Сервал невольно прикусывает губу, понимая, что не может отвести взгляда, даже если захочет. Завидует. Они работают здесь с выпуска. В тот же день, когда получили дипломы, заработанные бессонными ночами и списанными частично друг у друга работами, сразу пришли сюда устраиваться. Конечно, им хотелось иметь что-то посерьёзнее должностей в лаборатории. Когда мечтаешь о научной революции, ограничиваться белыми стенами небольшого, но важного на вид здания, было обидно. На последнем курсе они были уверены, что прямо сейчас пойдут и избавят Белобог от вечной мерзлоты. Но ничего интересного им, пока что, не доверяли. Да и поменять полностью климат с помощью тех инструментов, которые предлагает им их маленькая лаборатория, было невозможно. До ужаса скучно. Из интересного были разве что вечера после посредственных рабочих дней. Вечера, в которых Сервал с нежностью расчёсывала Коколии волосы, красила ей ногти в любимый зелёный цвет, готовила ей любимые десерты и непозволительно долго не могла оторваться от чужих губ. В последнее время Коколия стала всё больше экспериментировать с макияжем, и Сервал любила ей в этом помогать. Коколия купила новую палетку, специально, чтобы Сервал ни в чём себя не ограничивала, смешивая на её лице новые оттенки. И каждый цвет смотрелся на ней потрясающе. Раньше всё их свободное время уходило на написании песен Сервал. Теперь же той приходилось врать о том, что нет вдохновения и вообще, кроме скучных лабораторных бумажек на ум ей больше так ничего и не лезет. А вдохновение, на самом деле, было, но оно всё было сосредоточено на промелькнувшей в уголках её пухловатых губ улыбке. Песни от этого дерзкими больше не получались, это, скорее, было нытьё безнадёжного романтика. И никакого панк-рока в этом не было. Делиться с ней было стыдно не из-за признаний в любви, а потому что в этих текстах от её остроумия остались одни лишь метафоры про секс. Показывать Коколии свою нежную сторону будет тяжело, она же рассмеётся. Электричество они экономили, особенно под вечер. Света у них было мало, могли позволить себе разве что лампочки от приборов, с которыми работали, да свечи. Сервал неловко вздрагивает, замечая, что в лаборатории стало холоднее. Только вот чтобы согреться, нужно было подняться в кабинет, взять куртку, проверить, не кончился ли у них кипяток. Здесь с куртками нельзя, не стерильно. Но термобельё уже не спасало, Сервал робко улыбается. Только взглядами на неё и оставалось греться. А Коколия, в свою очередь, лишь тяжело вдыхает, выписывая какие-то данные в журнал, дублирует с компьютера. У неё никогда не получалось доверять технике до конца. Новенький к ней в журнал подглядывает, а Сервал всё не может понять, как можно быть таким сосредоточенным, когда под белоснежной блузкой Коколии скрывается такая аккуратная грудь. Сервал вот своего взгляда оторвать просто не могла. Даже хорошо, что она стоит на другом конце комнаты. Коколия, не поднимая глаз, поправляет воротник халата. Она делает это медленно, словно даёт себе время, чтобы решиться на что-то. Проверяет, хватит ли у неё смелости обернуться, ведь она прекрасно видит, что Сервал не сводит с неё жадных глаз. Как только посмотрит на неё, так сразу признает, что она не против – что ей даже нравится, когда она на неё так смотрит. И смелости всё же не хватает. Сервал опускает взгляд, сжимает в кармане замёрзшие пальцы. Подойти? Сказать что-нибудь? Напрямую признаться, что ждёт уже слишком долго и терпения больше не хватает. Но Коколия уже переключилась на попытки объяснить лаборанту, что и как делать дальше. Отчего-то смеётся, улыбаясь нелепому юноше, и у Сервал внутри всё замирает – как это глупо, не найти в себе сейчас силы задать хотя бы один глупый вопрос, чтобы просто обратить на себя её внимание. Она знает её лучше, чем кто-либо, лучше, чем этот парень когда-либо сможет её узнать, но произнести ничего не может. Что за дура! Стоит, сомневается головой, когда тело кричит громче, чем на метал-концерте, сдерживаться больше не хочет. Дай волю и тут же сожрёт заживо. В итоге Сервал находит в себе силы на то, чтобы молча подойти, встать рядом, как истукан, и просто наблюдать. Ждёт подтверждения, что не одна она сейчас с таким усердием спорит с голосами у себя в голове. Коколия пробегает по ней взглядом, протягивает флакон с подготовленной пробой, никак это не комментирует. Сервал слушается, делая всё, чтобы их пальцы соприкоснулись, думать об исследованиях уже не получалось. Её руки всегда оставались горячими. Коколия явно не подходила для этих заснеженных земель. А может, наоборот, подходила как раз, раз так стойко выдерживала местные морозы. Сервал настойчиво вглядывается ей в глаза, быть может, сегодня она могла показаться по-особенному странной. Ведущий научный сотрудник Коколия и инженер-исследователь Сервал. Звучало слишком гордо, как в учебниках. К тому же, Сервал дёргает плечом, это звучало ещё и сексуально. Она нередко представляла, как срывает с девушки белый халат, отрывая её от наблюдения за какой-то химической реакцией, потом сюда входят студенты-практиканты, и начинают визжать от страха. От настоящего ужаса – это же две самые сексуальные учёные всего Белобога! Такой вот дешёвый сюжет из порно-журналов под кроватью в общаге. Коколия знает, Сервал необходимо было попробовать на вкус каждый участок кожи, который скрывался под её бесконечными чёрными блузками. Разве это было не взаимно? Каждый случайно-намеренный взгляд здесь считывался обеими девушками как неловкий интересующийся вопрос – когда же всё это начнётся? Сервал была уверена, это было не просто пустым самовнушением. Коколия убирает руку, розовея на щеках. Она поворачивается к ней спиной, и в нос Сервал ударяет собранный в тяжёлом пучке светлых волос аромат шампуня. Почему-то на ней даже запах еловых веток казался сильным и привлекательным, хотя этим шампунем пользовалась большая часть города, и даже сама Сервал. В последнее время этот аромат был единственным, что она только и могла слышать. —Избегаешь меня. —Э, — запнулся парень, теряя линейку из рук, — м-можно отойти ненадолго? Маме позвонить. Волнуется. Метели… —Конечно, — торопливо кивает Коколия, — метели. —Можешь даже уйти сегодня пораньше, чтоб дойти до дома без проблем! — кричит Сервал вслед растерянному юноше, — мы здесь справимся! Он, кажется, даже не знает, что на это ответить. Но глупым точно не был, правильно счёл атмосферу. Коколия закатила глаза, она всегда ругала Сервал за то, с какой лёгкостью та забывала, что кроме них двоих в помещении чаще всего были ещё люди. —Потому что ты, кажется, совсем забыла… над чем именно мы здесь работаем. Какое будущее может оказаться в наших руках, — Коколия склоняет голову в бок, переходит на шёпот, — тебе разве не страшно? Сервал съёживается, подходит к девушке сбоку, наклоняет голову так, чтобы точно увидеть затаённую в глазах Коколии эмоцию. Да, полное отсутствие карьерной перспективы, это действительно страшно. Девушка ухмыляется, словно успела придумать ироничный и едкий комментарий на ещё не озвученный ответ. Рука Сервал легко касается светлых прядей Коколии, в этот момент лампа в детекторе окончательно перегорает. Сервал отвлекается на резко погаснувший свет, пока Коколия накрывает её губы своими. Дыхание Сервал в ту же секунду сбивается, она неловко кладёт руку на лопатки девушки и жалеет о том, что не может увидеть, как именно та сейчас выглядит. Большое упущение, ведь именно эта её серьёзность, смешанная с легкомыслием вечной студентки, и была главной музой Сервал. Момент, о котором она мечтала часами напролёт, сгибаясь над пробами веществ рядом с ней, длится недолго. Коколия медленно отстраняется, слышно ставит кулак на стол, чтобы опереться, и произносит одно только: —Тебе тоже… лучше пораньше пойти домой… —Что?.. А в голове, перебивая друг друга, одни только мысли: неужели ты не устала? От этих игр. Да я тебя здесь уже пятьсот раз раздела глазами, на этом самом столе – пошли лучше к тебе, как обычно, ты так мне нравишься, я чувствую себя на самом деле сумасшедшей, просыпаясь по утрам с осознанием, что в который день, который раз всё также ничего не происходит. Почему между нами ничего не происходит? —Сервал. Сервал чешет внутреннюю сторону ладони, не решаясь притронуться к девушке снова. Она оборачивается на ближайшую свечу, начиная теряться в пространстве. Когда приятный, почти эйфорический шок прошел, к ней вернулась чувствительность, и она услышала, как сердце стучит в висках. Оно стучалось в разы безудержнее, чем после смешивания кофе с энергетиком, отчего становилось даже некомфортно – после таких миксов у неё обычно начиналась тревога. Накрывало по-страшному. —Н-на улице совсем плохо, — возвращается обеспокоенный парень, с халатом, сползшим с плеча, — я правда могу идти? В целом, я уже прикинул, чем буду заниматься завтра, и… —Да. Да, всё в порядке, спасибо за работу! —Спасибо, товарищ Коколия! Товарищ Сервал!.. Прошу извинить… И он снова скрылся, оставляя после себя тягучую тишину. —Почему?.. Ты… —Просто иди домой, Сервал, — тише повторяет Коколия. Звучит она странно, словно сама не хочет это произносить. Острые скулы, подсвеченные снизу свечой, делают её лицо почти жестоким. Она всегда была такая, модельной внешности, строгая на вид, только вот глаза у неё были чувствительными, выдавали её ранимость и мягкость с головой. И даже сейчас в них была растерянность, которую Коколия с таким усердием пыталась выдать за стойкое безразличие. Сервал сглатывает, чувствует, как под рёбрами начинает разрастаться ледяная тревога. Перед кем она пытается сейчас притворяться? Почему пытается скрыть – свои чувства – к ней? Она же тоже решилась, она же тоже ждёт её у себя каждый день, тоже размышляет о том, насколько сильно они изменились в глазах друг у друга. — Я сделала что-то не так? Коколия поднимает глаза, робко качнув головой. Глупый вопрос. Это не Сервал сделала что-то не так, это Коколии нужно было гораздо больше времени, чем ей. И ничего с этим поделать было нельзя, как сильно того Сервал бы не хотела. Сервал сбрасывает с себя халат, забирая сумку с запасными вещами, берёт с собой одну из свечей и тяжёлым шагом поднимается наверх, к выходу. Она быстро накидывает на себя утеплённую куртку, достаёт находу зажигалку и подносит к губам сигарету. На улицах Белобога также, как и всегда, темно, безлюдно, и холодно. От слов её холодно, Сервал кидает сумку на лестницу перед входом в здание, садится сверху, чтобы не отморозить самое важное. Вдыхает сигаретный дым, обиженно смотря на пустое безмолвное небо, пока на её волосы приземляются десятки безразличных снежинок. Даже так перед глазами были одни только пухловатые губы, из которых в лучшие времена разносились самые едкие оскорбления и самый дерзкий флирт. Сервал чувствует на щеках застывшие от низкой температуры слёзы, и злобно улыбается. Та тоже дура. Для своего возраста они были слишком глупые. Или, быть может, как раз в этом возрасте люди только-только начинали быть тупее некуда. На самом деле, никому из них не хватало решительности просто дойти до конца и с уверенностью сказать, что просто подругами быть им уже невозможно. Сервал медленно встаёт, перекидывает сумку через плечо и поворачивается обратно к двери. Так просто, сделать шаг, побежать обратно к ней без всякого халата и умолять её не обдумывать их в одиночестве, в темноте с медицинским запахом. Её взгляд невольно перемещается на появившийся в крайнем окне свет от свечи. Тёмный силуэт Коколии плавно продевает руки в рукава любимой искусственной шубы, замирает, точно также заметив в который раз остановившиеся на ней голубые глаза. Сервал скованно выдыхает, бросает сигарету в ближайшее медное ведро и торопливо уходит прочь.