Контракт на чувства

Наступила суббота. Желанный выходной, наконец-то. Можно было спать сколько угодно, никуда не спешить, не думать о школе, об учителях, о том, кто на кого смотрит, а кто отворачивается. Но суббота была тихой. Слишком тихой. Адель проснулась поздно — солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь щели в жалюзи, и комната была залита бледным, ещё зимним светом. Первым делом, ещё не успев толком открыть глаза, она потянулась к телефону, который лежал на подушке рядом. Палец скользнул по экрану, разблокируя его. Ничего. Ни одного уведомления. Ни сообщения, ни пропущенного звонка, ни даже уведомления из социальных сетей, которое могло бы отвлечь. Она зависла на секунду, глядя в чёрный экран, на котором отражалось её собственное лицо — заспанное, с прилипшими ко лбу волосами, с следами вчерашней туши под глазами. Потом фыркнула — громко, презрительно, как будто хотела показать самой себе, что ей всё равно, — и откинула телефон на подушку. Тот глухо стукнулся о ткань и замер. «Ну и ладно», — подумала она, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. — «Я вообще не собиралась ему писать. Он сам всё сказал в пятницу. Сам решил. Сам ушёл». Но тогда почему так бесит? Почему внутри всё кипит, как вода в закрытой кастрюле, которая вот-вот сорвёт крышку? Почему она снова и снова прокручивает в голове его слова, его лицо, то, как он развернулся и ушёл, не оглядываясь? «Я не хочу быть тем, кого держат на всякий случай». Этот голос звучал в голове, как заезженная пластинка, и Адель не могла его остановить. Она полежала ещё немного, глядя в потолок и пытаясь не думать ни о чём. Получалось плохо. Тогда она резко села на кровати, скинула одеяло и побрела на кухню. Ноги сами несли её, привычным маршрутом, который она прошла тысячи раз. Холодильник, йогурт, ложка — всё делалось на автомате, без участия мозга, который был занят совсем другим. Завтрак прошёл в тишине. Мама ещё спала — суббота, можно было не вставать рано, — и в квартире было спокойно. Только часы тикали на стене, отмеряя секунды, и где-то за окном лаяла собака. Адель жевала йогурт без вкуса, смотрела в одну точку на стене и чувствовала, как внутри разрастается какая-то странная пустота. Не та, которая была после разговора с Эмбер — острая, режущая, заставляющая хвататься за сердце. А другая. Тягучая, как патока. Которая засасывает и не отпускает. После завтрака она оделась в первый попавшийся образ — джинсы, свободный свитер, который когда-то подарила ей Эмбер, но сейчас Адель не думала об этом, просто натянула его, потому что он был мягким и тёплым. Волосы собрала в небрежный пучок на макушке, даже не расчесав как следует. На лицо не нанесла ничего — ни тонального, чтобы скрыть синяки под глазами, ни помады, ни даже туши. В зеркало смотрела ровно столько, чтобы убедиться, что ничего страшного не случилось, и отвернулась. Зачем краситься, если идти не к кому? Если тот, кто смотрел на неё с таким вниманием, что у неё внутри всё переворачивалось, теперь избегает её? Если та, кто называл её «sunshine», теперь молчит? Адель вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Февраль заканчивался, но весна и не думала начинаться — серое небо, мокрый асфальт, противный ветер, который норовил залезть под куртку. Всё как всегда. Ничего не изменилось. Кроме неё. Она зашла в родное «Красное-Белое» — магазин, который знал её лучше, чем некоторые люди. Здесь она покупала газировку, когда было грустно, и газировку, когда было весело. Здесь она пряталась от дождя и от разговоров, которые не хотела вести. Сегодня она взяла «Милкис» — розовую бутылочку, которая всегда её спасала, — острые колбаски, которые мама запрещала есть, потому что они «вредные», и чипсы. Много чипсов. Продавщица, уже привыкшая к её странным наборам, пробила товар, не задавая лишних вопросов. Адель вышла из магазина, села на лавочку у входа и открыла бутылочку. Сладкий вкус, приятный запах — это единственное, что могло вывести её из мыслей. Хотя, уже ничего не поможет. Она отпила глоток, потом ещё один, но привычного облегчения не пришло. Газировка была такой же сладкой, как всегда, но язык не чувствовал вкуса. Или чувствовал, но мозг отказывался регистрировать. Она не понимала, что с ней. О чём она думает, кто ей важен, кто на самом деле дорог — всё это смешалось в один большой комок, который застрял где-то в груди и не давал дышать полной грудью. Адель допила «Милкис», закинула бутылочку в урну и просто пошла гулять. Без цели, без маршрута, без желания куда-то прийти. Улицы Питера, такие родные, такие знакомые, обнимали её серыми домами и мокрым асфальтом. Она шла по набережной, смотрела на воду, которая казалась чёрной и тяжёлой, на чаек, которые кружили в поисках еды, на редких прохожих, которые куда-то спешили. Всё шло своим чередом. Только она стояла на месте. Ноги сами принесли её на ту самую площадку. Ту, где они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание. Ту, где она чуть не сделала то, о чём потом думала всю неделю. Адель села на качели — холодные, железные, с облупившейся краской. Рядом бегали дети, смеялись, кричали, звали друг друга по именам. Качели скрипели, ветер свистел в ушах, и Адель смотрела в пол, не поднимая головы. Она качалась, отталкиваясь ногами от земли, и думала. Думала о том, почему всё так сложно. О том, почему она не может просто взять и сказать то, что чувствует. О том, почему она боится даже самой себе признаться в том, что, возможно, что-то изменилось. Спустя несколько часов, когда начало темнеть, а дети разошлись по домам, Адель встала с качелей и медленно побрела домой. Пальцы замёрзли, щёки горели от ветра, и внутри всё так же ныло, тупой, непрекращающейся болью. Воскресенье прошло смутно. Адель проснулась поздно, но на этот раз даже не потянулась к телефону. Зачем? Там всё равно ничего не было. Она доела те колбаски, что брала в магазине, и чипсы — сидела перед телевизором, смотрела какое-то кино, но не запоминала ни сюжета, ни имён героев. Просто смотрела, чтобы чем-то занять глаза. Чтобы не думать. Мама несколько раз заходила в комнату — спросить, сделала ли она уроки, когда будет готовиться к ЕГЭ, не хочет ли позвать Петю в гости. Адель отвечала односложно, не поворачивая головы. «Да». «Нет». «Не знаю». Полина вздыхала, но не настаивала — решила, что дочь просто устала за неделю. Если бы она знала. Вечером Адель сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За стеклом темнело, зажигались фонари, кто-то гулял с собакой, кто-то возвращался с работы. Обычная жизнь. Та, в которой у неё не было места. Или она сама из него выпала. «Почему мне так хреново?» — спросила она себя, но ответа не нашла. Вот и наступил понедельник. Будильник зазвенел противно, настойчиво, вырывая из тяжёлого, липкого сна, в котором не было ничего хорошего. Адель открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Тело было ватным, голова — чугунной, и всё внутри кричало: «Не вставай. Останься. Зачем тебе туда?» Но она встала. Потому что надо. Потому что если она пропустит ещё один день, мама устроит скандал. Потому что если она останется дома, то сойдёт с ума от этих четырёх стен. Она начала собираться уже на автомате. Всё было приготовлено с вечера — форма, учебники, тетради. Так научила мама: «Соберёшь с вечера — утром не будешь нервничать». Адель следовала этому правилу всю жизнь, но сегодня даже оно не помогло. Она умылась холодной водой — слишком холодной, чтобы окончательно проснуться. Посмотрела в зеркало. Бледная. Синяки под глазами стали темнее — даже тональный, который она нанесла ровным слоем, не мог их скрыть полностью. Губы потрескались — она забывала пить воду последние дни. Адель провела по ним бальзамом, добавила немного помады, чтобы выглядеть живой, и отвернулась от зеркала. Если долго в него смотреть, можно увидеть то, что не хочешь видеть. Рюкзак на плечи — тяжёлый, как будто набили его камнями, а не учебниками. На кухне она налила себе кофе, сделала глоток. Горький. Нормальный. Она уже привыкла пить его без сахара — экономия времени. За завтраком она думала о том, как сегодня будет общаться с Петей. После вечернего диалога перед его уходом в пятницу между ними было напряжение. Она чувствовала его кожей, когда они стояли у подъезда, когда он смотрел на неё этим своим спокойным взглядом, который теперь казался не спокойным, а усталым. Она не знала, как себя вести. Сделать вид, что ничего не случилось? Или просто промолчать, как он? «Решу всё на месте, — подумала она, допивая кофе и ставя чашку в раковину. — План для всего невозможно придумать». Она вышла из квартиры, зашла в лифт, нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись, и кабинка медленно поползла вниз. Адель смотрела на цифры — четвёртый, третий, второй, первый. Сердце билось быстрее обычного, и она не могла понять — отчего. От страха? От надежды? От того, что скоро увидит его? Вот — первый этаж. Двери открылись. Она вышла из подъезда и… Никого. Петя не пришёл. Адель остановилась, огляделась по сторонам. Двор был пуст — только машины у тротуара, да мусорный бак, который вечно стоял не на месте. Ни одной знакомой фигуры в чёрной куртке. Ни длинных волос, развеваемых ветром. Ничего. Она посмотрела на часы. 8:46. Обычно он стоял здесь с 8:40, иногда даже раньше. Она привыкла к его пунктуальности — к тому, что он всегда ждёт, всегда протягивает руку, всегда рядом. А сегодня — нет. Может, опаздывает? Может, заболел? Хотя в пятницу он выглядел здоровым — может, чуть уставшим, но не больным. Она подождала. Минуту. Две. Пять. Ветер дул в лицо, и она поёжилась, но не уходила. Смотрела на дорогу, по которой он обычно приходил, и ждала, что вот-вот покажется его фигура. В 8:55 она поняла, что опаздывает сама. Если она не побежит сейчас, то попадёт на первый урок с опозданием, а учительница русского языка терпеть этого не могла. Адель развернулась и быстро зашагала к школе, потом побежала — через дворы, мимо гаражей, по узким тротуарам, распихивая редких прохожих. Она бежала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не от бега — от того, что его нет. От того, что утро без него было не таким. Его рука больше не грела её ладонь. Его спокойный взгляд, который она сначала не замечала, а потом привыкла к нему, теперь был где-то далеко. И она с ужасом понимала, что скучает. По этому молчаливому парню с длинными волосами, который никогда не задавал лишних вопросов, но всегда был рядом. Она залетела в школу в 8:59 — на секунду раньше, чем прозвенел звонок. Приложила карточку к турникету, пробежала мимо дежурного, которая что-то крикнула ей вслед, и залетела в гардеробную. Вещи полетели в шкафчик — рюкзак, куртка, которую она никак не могла повесить на крючок, потому что руки дрожали. Адель чертыхнулась про себя, наконец справилась с крючком и побежала на третий этаж. Она влетела в класс в 9:03 — три минуты опоздания. Учительница русского языка, Анна Викторовна, подняла голову от журнала и посмотрела на неё поверх очков. Взгляд был неодобрительным — тот самый, который Адель видела уже много раз за свои одиннадцать лет в школе. — Петросян, мне тебе поставить пропуск за опоздание? — спросила она голосом, не терпящим возражений. — Пожалуйста, не надо, — выдохнула Адель, пытаясь отдышаться. — Я больше не буду. — Проходи. И чтобы я больше такого не видела. Адель кивнула и быстро прошла на своё место. Третья парта у окна. Пустая. Эмбер давно отсела, и теперь это место принадлежало только ей. Она села, положила руки на парту и только тогда заметила. Что-то изменилось. Петя с Владом вернулись на свой второй ряд, вторую парту. Ту самую, где они сидели до того, как он пересел сзади неё. Адель смотрела на их спины, на тёмные волосы Пети, которые сегодня были распущены, и не понимала. Что? Почему? Когда он успел пересесть? Или он сидел здесь с самого утра, просто она не заметила? Она весь урок пыталась отвлечь себя. Смотрела в доску, записывала что-то в тетрадь, даже поднимала руку, когда учительница задала вопрос — но делала всё механически, не вникая. Мысли были заняты другим. «У Пети нет сзади неё возможности сидеть, — думала она. — В классе же рассадка, утверждённая завучем. Может, ему было комфортнее сидеть за второй партой? Может, Влад перехотел сидеть сзади?» Она пыталась убедить себя, что это ничего не значит. Что он не обязан её водить за руку. Не обязан сидеть сзади неё. Не обязан ждать у подъезда каждое утро. И вообще, вся эта «игра» была её идеей, её планом, её проблемой. Он просто согласился помочь. А теперь, может, решил, что помог достаточно. Но на деле становилось не легче. Адель понимала, что ей стало тяжело без этой игры. Без его руки в своей. Без его молчаливого присутствия. Без того, как он смотрел на неё — спокойно, внимательно, как будто видел что-то, чего не видели другие. На переменах она никак не могла поймать Петю. Он словно испарился — то уходил куда-то, может, в столовую, может, в другой конец школы, то был с Владом, который, заметив Адель, отводил друга в сторону, то просто исчезал из поля зрения. Специально? Она не знала. Но чувствовала, что он избегает её. И это было больнее, чем если бы он просто сказал: «Отстань». «Нет, — сказала она себе после третьей неудачной попытки поймать его между уроками. — Мне надо прекратить. После школы я поговорю с Эмбер, и всё встанет на свои места». Она повторяла это как мантру, как заклинание, которое должно было спасти её от самой себя. Уроки прошли быстро. Время растягивалось и сжималось одновременно — то ползло, как черепаха, когда она смотрела на часы и ждала звонка, то пролетало незаметно, когда она погружалась в свои мысли и не замечала ничего вокруг. Последнюю перемену Аделия провела одна, сидя на подоконнике перед кабинетом, куда должен был прийти следующий учитель. Мимо проходили ученики, кто-то кидал на неё любопытные взгляды, кто-то здоровался, но она отвечала не глядя. И вот прозвенел звонок на седьмой урок. Он прошёл скучно, нудно — учительница по истории рассказывала что-то про девятнадцатый век, но Адель не слушала. Смотрела в окно, на серое небо, на мокрые ветки деревьев, и думала о том, что скажет Эмбер. Как начнёт разговор. Что сделает, если та снова откажется и уйдет. Когда прозвенел последний звонок, Адель не вскочила, как обычно. Не потянулась за рюкзаком. Посидела ещё секунду. Две. Смотрела в одну точку на доске, не видя ничего перед собой. Одноклассники собирались, смеялись, обсуждали, куда пойти после школы. Всё шло своим чередом. Только не для неё. Потом она встала. Медленно. Рюкзак на плечо. Куртка. Всё на автомате. Она не смотрела назад — туда, где сидел Петя. Не проверяла, встал ли он, ушёл ли, смотрит ли на неё. Не потому что не хотела. Потому что боялась. Боялась увидеть пустоту. Боялась увидеть, что ему всё равно. Боялась увидеть, что он уже ушёл, даже не попрощавшись. Аделия поймала Эмбер не сразу. Пришлось подождать, пока та выйдет из кабинета — одна, без своей новой компании. Это уже было странно. Раньше Эмбер почти никогда не оставалась одна — вокруг неё всегда кто-то был, кто-то смеялся, кто-то что-то рассказывал. А сегодня она вышла последней, медленно, как будто не хотела никуда спешить. Адель сделала глубокий вдох и шагнула к ней. — Можно тебя на минуту? — голос прозвучал ровнее, чем она себя чувствовала. Внутри всё дрожало, но она заставила себя говорить спокойно. Эмбер обернулась. Без удивления. Как будто ждала. Как будто знала, что этот разговор состоится — рано или поздно. — Yeah? («Ну?») Не «что случилось». Не «всё нормально?». Просто «ну». Коротко. Отрывисто. Как будто Адель отрывала её от чего-то важного, хотя та просто стояла в пустом коридоре и смотрела в окно. Это уже резануло. Адель почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна раздражения — та самая, которая помогала ей не плакать. Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними. — Нам надо поговорить. — We already talked, — спокойно ответила Эмбер. — You just weren't listening. («Мы уже говорили. Ты просто не слушала.») — Я слушала, — резко сказала Адель, чувствуя, как голос начинает звенеть. — Просто ты несёшь бред. Эмбер чуть приподняла бровь. Даже не обиделась. Даже не повела плечом. Просто стояла и смотрела на неё с выражением, которое сложно было прочитать. — Then why now? («Тогда зачем сейчас?») Пауза. Адель на секунду потерялась. Она правда не знала, зачем. Просто не могла больше смотреть, как та живёт дальше, как будто ничего не было. Как будто они не держались за руки на задней парте, не шептали друг другу «I love you» на переменах, не строили планы на будущее, в котором были только вдвоём. Как будто всего этого не случилось. — Ты серьёзно вот так просто… — Адель запнулась, подбирая слова. — Переключилась? Эмбер усмехнулась. Тихо. Без злости. В этой усмешке не было ни торжества, ни желания уколоть. Только какая-то усталая ирония, от которой у Адели сжалось сердце. — And you seriously think I was supposed to just stand there and wait? («А ты серьёзно думаешь, что я обязана была стоять и ждать?») — Я не это сказала. — That's how it sounds. («А звучит именно так.») Адель сжала зубы. Челюсть свело от напряжения, и она почувствовала, как начинает болеть голова — там, где обычно начинается мигрень после долгого сна. — Ты даже не попыталась, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё — и обида, и злость, и горечь, которую она копила внутри всю неделю. — I tried, — спокойно сказала Эмбер. — Longer than you think. («Я пыталась. Дольше, чем ты думаешь.») И это уже не было холодом. Это было… усталостью. Настоящей, глубокой усталостью человека, который устал быть единственным, кто держится за отношения. Адель замерла. Слова застряли в горле, и она смотрела на Эмбер, не зная, что ответить. — Когда? — спросила она наконец. Голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — When you were playing your perfect life, — ответила Эмбер. — When it mattered more to you what your parents thought than what I felt. («Когда ты играла в свою идеальную жизнь. Когда тебе было важнее, что скажут родители, чем то, что чувствую я.») — Это неправда, — вырвалось у Адели, но слова прозвучали неубедительно. Даже для неё самой. — It is true, — перебила Эмбер. Всё так же спокойно. Без крика. Без слёз. Просто поставила точку. — You just didn't choose me. («Правда. Ты просто выбрала не меня.») Слова ударили. Тяжело, как кувалдой. Адель почувствовала, как к глазам подступают слёзы — те самые, которые она сдерживала всю неделю, которые пила таблетками и запивала газировкой, лишь бы не плакать. — Я тебя не выбирала? — голос сорвался, зазвенел. — Серьёзно? — Yes. («Да.») Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Адель смотрела на Эмбер и не узнавала её. Перед ней стоял человек, который когда-то держал её за руку под партой, когда никто не видел. Который писал ей записки с сердечками и смешными рожицами. Который называл её «sunshine» и от чьей улыбки у Адели замирало сердце. А сейчас — чужой. Холодный. Недосягаемый. — You chose the easy way, — продолжила Эмбер, и в её голосе проскользнула едва заметная горечь. — You chose no problems. You chose everyone leaving you alone. («Ты выбрала удобство. Выбрала, чтобы не было проблем. Чтобы все отстали.») Адель нервно усмехнулась. Губы дрожали, и она сжала их, чтобы это скрыть. — А ты, значит, вся такая сложная и принципиальная? — No, — покачала головой Эмбер. — I'm just tired of being the only one trying. («Нет. Я просто устала быть единственной, кто старается.») Тишина. И вот тут стало больно по-настоящему. Не так, как когда ругают родители или когда получаешь двойку за контрольную. По-другому. Глубоко. Там, где не видно, но чувствуется каждую секунду. Адель смотрела на неё и вдруг поняла, что проиграла. Не сегодня. Не в этом разговоре. А намного раньше. Когда решила, что ложь — это защита. Когда выбрала Петю, чтобы спасти их отношения, и тем самым их же и убила. — И тебе нормально? — тихо спросила Адель. — Вот так? Эмбер пожала плечами. Жест вышел слишком небрежным, слишком лёгким для того, что творилось сейчас. — Easier, — сказала она, и это слово прозвучало как пощёчина. Вот оно. Не «мне всё равно». Не «я тебя не любила». «Легче». Контрольный в голову. Адель посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно. В её глазах мелькнуло что-то — может, сожаление, может, облегчение. А может, просто усталость. — Хорошо, — сказала она. — Если ты так хочешь..  — I want, — быстро ответила Эмбер. Слишком быстро. Петросян кивнула. Эмбер развернулась. И ушла. Не оглядываясь. Так же, как когда-то ушёл Петя. Та же прямая спина, те же ровные шаги, то же ощущение, что дверь захлопнулась и ключ потерян навсегда. Адель осталась стоять в коридоре. Одна. Она не помнила, как закончился день. Как будто кто-то просто вырезал последние уроки, оставив вместо них пустое место. Звонки были. Учителя что-то говорили. Одноклассники смеялись, обсуждали, куда пойдут после школы. Всё шло своим чередом. Только не для неё. Когда прозвенел последний звонок, Адель не вскочила, как обычно. Не потянулась за рюкзаком. Посидела ещё секунду. Две. Смотрела в одну точку, не видя ничего перед собой. Потом встала. Медленно. Рюкзак на плечо. Куртка. Всё на автомате. Она не смотрела назад. Не проверяла, сидит ли он там. Встал ли. Ушёл ли. Не потому что не хотела. Потому что боялась. На улице было холодно. Ветер бил в лицо, трепал волосы, забирался под куртку, но Адель почти не чувствовала этого. Она шла вдоль школы, потом свернула во двор, потом ещё куда-то — привычный маршрут, который тело помнило лучше неё. Не смотря ни на кого. Ни на Алену с Алисой, которые махали ей с другого конца улицы. Ни на Петю, которого тут 100% нет. Ни на Эмбер, которая шла где-то сзади, но Адель не оборачивалась. Люди проходили мимо. Кто-то толкнул плечом — она даже не обернулась. Кто-то смеялся рядом — звук резанул и тут же исчез. Всё было как будто… не с ней. Только слова крутились. Снова. И снова. «Легче». Она сжала пальцы сильнее, так, что ногти впились в ладонь. — Ну и пожалуйста, — пробормотала она себе под нос. Прохожая женщина на секунду обернулась, но Адель этого даже не заметила. — Пусть ей будет легче. Слова звучали уверенно. Почти. Она шла быстрее. Потом ещё быстрее. Как будто пыталась от чего-то убежать, хотя сама не понимала — от чего. От него? От Эмбер? От себя? Мысли путались. «Я не выбирала удобство». «Я не…» «Я просто…» Она резко остановилась посреди двора. Потому что не смогла закончить мысль. Не было ответа. Подъезд встретил её тем же холодом, что и утром. Двери всё ещё не было, ветер гулял внутри, лампочка мигала. Адель стояла на пороге несколько секунд. Смотрела в пустоту. И вдруг поняла, что не хочет заходить. Потому что там — тишина. Потому что там — снова думать. Она тяжело выдохнула и всё-таки шагнула внутрь. Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Зеркало в кабине отразило её лицо — бледное, с потёкшим макияжем, с какими-то чужими глазами. Адель на секунду задержала взгляд. — Ну и вид, — тихо сказала она. И отвернулась. Когда двери открылись, она вышла, не глядя. Ключ в замке провернулся с привычным щелчком. Дом встретил её тишиной. И вот тут стало по-настоящему тяжело. Адель прошла в комнату, не снимая куртки. Села на кровать. Посидела несколько секунд. Потом просто легла, уткнувшись лицом в подушку, и замерла. Не плакала. Не кричала. Просто лежала, чувствуя, как подушка впитывает тепло её дыхания, как тишина давит на уши, как внутри всё сжимается в тугой комок, который невозможно развязать. Мама пришла с работы, заглянула в комнату, сказала что-то про ЕГЭ, про то, что надо готовиться, что время идёт, что она волнуется. Адель отвечала односложно, не поднимая головы. Ей было всё равно. На ЕГЭ, на оценки, на будущее. Она потеряла всё. Эмбер, которая сказала «легче». Петю, который исчез без объяснений. И себя — где-то по дороге. Мама вздохнула, покачала головой и вышла, оставив дочь одну. Вот так и тянулось время до четверга. Адель не спала ночами. Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове разговоры, которые уже ничего не меняли. Воровала у мамы успокоительные — по одной таблетке из коробки, чтобы та не заметила, — чтобы совсем не плакать. Ничего не ела — еда вызывала тошноту, а может, просто не хотелось. Надоедающие подруги — Алиса и Алена — замечали, что она будто бы восстала из мёртвых и снова мечтает о похоронах. Они пытались шутить, пытались её развеселить, но Адель смотрела сквозь них и отвечала односложно. На пробниках она спала. Литература — еле-еле тройка, сочинение она написала на полстраницы и уснула. Русский — четвёрка, на автомате, потому что правила въелись в память ещё в начальной школе. Математика — чистое два, она весь пробный экзамен проспала, положив голову на руки и прикрыв глаза. По биологии — тройка, потому что она хотя бы прочитала вопросы, но отвечала наугад. Мать с каждым днём становилась всё злее. Говорила, что отберёт гаджеты, что запретит гулять, что посадит под домашний арест до самого ЕГЭ. Но что можно доказать семнадцатилетнему подростку, которому уже всё равно? Адель слушала, кивала, и в мыслях была где-то далеко — там, где её никто не трогал, где не было ни оценок, ни родителей, ни этого дурацкого ЕГЭ. После третьего урока в четверг Аделии надоело. Надоело видеть, как Пете всё равно. Он избегал её — это она чувствовала кожей, каждой клеточкой. Он не смотрел в её сторону, не подходил, не пытался заговорить. Когда их пути случайно пересекались в коридоре, он отводил взгляд и ускорял шаг. Как будто она была пустым местом. Как будто её не существовало. Она понимала, что на её вопросы он не ответит — даже если она подойдёт и спросит прямо. Он просто посмотрит своим спокойным взглядом, скажет что-то ровное и уйдёт. Поэтому она пошла к другому человеку — к Владу. Он стоял у окна на втором этаже, листая что-то в телефоне, когда Адель подошла к нему. Почти резко. Слишком близко. Влад поднял голову и посмотрел на неё с лёгким удивлением — она не была из тех, кто ищет с ним разговоров. — Ты с ним общаешься? — спросила она без приветствия, без предисловий. Влад посмотрел на неё, как на что-то странное. Прищурился, чуть склонил голову. — С кем? — Не делай вид, что не понимаешь — резко сказала она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — С Гуменником. Он хмыкнул — коротко, без насмешки. Спрятал телефон в карман. — Общаюсь. И что? — Куда он уходит после школы? Прямо. Без заходов. Без попытки сделать вид, что ей просто интересно. Влад прищурился — теперь внимательнее, как будто пытался заглянуть ей в душу. — А тебе зачем? — Просто скажи. — Нет. Коротко. Спокойно. Адель замерла. Она не ожидала отказа — не от Влада, который всегда казался ей довольно простым и открытым. — В смысле «нет»? — В прямом, — пожал плечами он. — Это не моя информация, чтобы её раздавать. — Ты серьёзно сейчас? — Более чем. Пауза. Адель смотрела на него, не веря своим ушам. Влад стоял, скрестив руки на груди, и не отводил взгляда. В его глазах не было злости — только какая-то спокойная уверенность, которая бесила её ещё больше. — Ты вообще… — она усмехнулась, но в голосе зазвенело. — Ты понимаешь, что я просто спрашиваю? — Нет, — спокойно ответил Влад. — Ты не просто спрашиваешь. Он наклонился чуть ближе — так, чтобы никто не услышал. — Ты начала им интересоваться только когда он от тебя отлип. Тишина. Слова ударили точнее, чем если бы он ударил её по лицу. Адель открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она знала, что он прав. До того, как Петя согласился на эту игру, она не замечала его. Совсем. Он был для неё «чудиком», «тем парнем с длинными волосами», «странным типом». А теперь, когда он исчез, она вдруг поняла, что ей его не хватает. Что она скучает по его молчанию. По его руке в своей. По тому, как он смотрел на неё — спокойно, тёпло, как будто она была чем-то важным. — Это не так, — резко сказала она, но голос дрогнул. — Угу, — кивнул он. — Конечно. И отвернулся. Разговор окончен. Аделия стояла ещё секунду. Две. Смотрела на его спину, на то, как он снова достал телефон и начал листать ленту, как будто её не было рядом. Потом резко развернулась и ушла. Внутри уже не было пустоты. Там было что-то другое. Неприятное. Жёсткое. Как будто её выбросили. Как ненужную вещь, которая отслужила своё. Дни смешались в одну серую кашу, от понедельника до пятницы. Аделия перестала замечать разницу между утром и вечером, между уроками и переменами, между домом и школой. Всё слилось в одно сплошное «надо» — надо встать, надо пойти, надо сделать вид, что всё нормально. Она сама того не замечала, но ей стало всё равно. На оценки, на родителей, на то, что о ней говорят. На то, что Эмбер теперь сидит с другой и смеётся над её шутками. На то, что Петя больше не ждёт её у подъезда. Спустя неделю он не подошёл. Не утром. Не на переменах. Не после школы. Вообще. Адель ловила себя на том, что ищет его взглядом — в столовой, в коридоре, на выходе из школы. Смешно. Глупо. Он просто жил своей жизнью — ходил на уроки, разговаривал с Владом, делал домашку. И это бесило. Бесило, что ему, кажется, всё равно. Бесило, что он не страдает, как она. Бесило, что он просто перестал её замечать — так же, как она когда-то не замечала его. После уроков в пятницу она вышла во двор. Медленно. Без цели. Просто потому что нужно было куда-то идти, а домой не хотелось. Там её ждали мамины вопросы и тишина в комнате, где жираф смотрел с полки укоризненным взглядом. И вдруг она увидела его. Петя стоял у ворот школы. Один. Спокойный. Обычный. Чёрная куртка, тёмные волосы, развеваемые ветром, руки в карманах. Как будто ничего не произошло. Как будто это не он неделю назад говорил ей такие вещи, от которых до сих пор тянет внутри. Как будто она ему была никем. Адель остановилась. Сердце забилось быстрее — глухо, неровно. Можно пройти мимо. Можно сделать вид, что всё нормально. Можно развернуться и уйти в другую сторону, не оборачиваясь. Она уже сделала шаг в сторону — туда, где была дорога домой, — и вдруг замерла. Нет. Она пошла к нему. Быстро. Не давая себе подумать, не давая себе испугаться, не давая себе отступить. Подошла почти вплотную — так близко, что могла разглядеть, как блестят его глаза в свете солнца, которое редко посещает Петербург.  — Гуменник. Он поднял взгляд. Спокойный. Чёрт бы его побрал. В его глазах не было ни удивления, ни радости, ни злости. Только какая-то тихая усталость, от которой у Адели сжалось сердце. — Привет, — сказал он. Просто «привет». Как будто они никто друг-другу. Как будто не было этих недель, этих разговоров, этого момента на площадке, когда он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание. — Нам надо поговорить, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — О чём? И вот тут её накрыло. Все эмоции, которые она копила внутри всю неделю — злость, обида, боль, страх, — вырвались наружу, как вода из прорванной плотины. — Ты серьёзно сейчас? — голос сорвался, зазвенел. — Ты просто взял и… исчез? Не приходишь утром, не смотришь в мою сторону, ведёшь себя так, будто меня не существует! — Я не исчезал, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — Да? — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Тогда как это называется? Он смотрел на неё. Внимательно. Но не подходил. Между ними было расстояние — не физическое даже, а какое-то другое. Будто между ними выросла стена, которую она не знала, как разрушить. — Я просто перестал делать то, что тебя раздражало, — сказал он спокойно. И это было хуже всего. Потому что если бы он кричал, если бы злился, если бы обвинял — она могла бы ответить. Могла бы защититься. Могла бы снова спрятаться за своей колкостью. А так — она стояла перед ним, голая, беззащитная, и чувствовала, как каждое его слово снимает с неё очередной слой. — Меня это не раздражало! — вырвалось у неё. Он чуть наклонил голову. В его взгляде мелькнуло что-то — сомнение? Ирония? Адель не могла разобрать. — Правда? Пауза. И вот тут она поняла, что говорит не то. Что всё летит не туда. Что она снова врёт — себе, ему, всем вокруг. Потому что раздражало. Его присутствие раздражало её — сначала. Когда он появился у подъезда в первый раз, когда начал брать её за руку, когда стал частью её жизни без её на то согласия. Она злилась на него за то, что он не вписывается в её планы. За то, что он слишком хороший в этой роли. За то, что родителям он нравится. За то, что он вообще существует. Но теперь… — Ты ведёшь себя так, будто я вообще… — она запнулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Будто меня нет. — А ты раньше замечала, что я есть? — тихо спросил он. Тишина. Удар. Точный. Прямо в сердце. — Я… — Только когда тебе плохо, — продолжил он. Всё так же спокойно. — Только когда удобно. Когда нужен кто-то, кто будет рядом, пока твоя… — он запнулся, подбирая слово, — пока она не вернётся. — Это неправда, — сказала она, но голос дрогнул. — Ты не… — Тогда докажи, — перебил он. Слова повисли в воздухе. Докажи. Как? Что сказать? Что она не знает, что чувствует? Что ей просто… не всё равно? Что она просыпается по утрам и думает о нём — о том, придёт ли он сегодня, будет ли ждать у подъезда, протянет ли руку? Что она ищет его взглядом в коридоре, хотя сама себе запрещает? Что она злится на него за то, что он не пришёл — и в этой злости понимает, как сильно он ей нужен? Смешно. Глупо. Она сама не понимала, что чувствует. Как она могла объяснить это ему? Адель смотрела на него. На его лицо, которое вдруг стало чужим. На глаза, в которых больше не было той тихой готовности быть рядом, которая была раньше. На то, как он стоял — спокойный, отстранённый, как будто уже попрощался с ней мысленно. И вдруг ей стало страшно. По-настоящему. Не так, как когда ругают родители. Не так, как когда Эмбер сказала «легче». А по-другому. Глубоко. Там, где она прятала самые страшные свои страхи. Страх, что он правда уйдёт. Не «в игре». По-настоящему. — Ты идиот, — выдохнула она. — Возможно, — сказал он. Он даже не спорил. Стоял и смотрел на неё, как будто ждал чего-то. Или уже не ждал. И это окончательно её выбило. Сломало последнюю стену, которую она строила годами. — Да ты вообще ничего не понимаешь! — сказала она уже тише, но с каким-то отчаянием, которое прорывалось сквозь каждое слово. — Ты думаешь, что всё так просто? Что можно взять и… и просто сказать «докажи», и я… Она не договорила. Потому что не знала, что сказать. Потому что доказательств у неё не было. Только чувства — те самые, которые она боялась признать даже перед собой. — Нет, — ответил он. — Я просто не хочу быть запасным вариантом. Снова это. Снова. «Не хочу быть тем, кого держат на всякий случай». И вот тут что-то щёлкнуло. Резко. Без предупреждения. Как будто внутри неё что-то перегорело — и одновременно зажглось. Адель шагнула вперёд. Слишком близко. Он даже не успел отреагировать — может, не ожидал, может, просто не успел. Она схватила его за воротник куртки — ткань сжалась в кулаке, пальцы побелели от напряжения. Дёрнула на себя — резко, почти грубо. И поцеловала.