Контракт на чувства

Когда пальцы рук перестали дрожать, Петросян взяла в руку новую пудреницу — ту самую, что купила на прошлой неделе, потому что старая разбилась, когда она уронила её в ванной. Внутри было маленькое зеркальце, и она взглянула на своё отражение. Бледное лицо, глаза чуть припухшие — следы слёз, которые она так старательно прятала от всех, — но слёз больше не было. Только пустота. Только чувство, что она сделала что-то непоправимое. В голове была лишь одна мысль, которая билась как птица о стекло: во всём виновата она. Если бы она вела себя нормально, не лезла в их разговор, не подслушивала, не слышала эти слова, которые теперь навсегда застряли в памяти, — может, она не потеряла бы Петю? Может, они бы продолжали танцевать, смотреть друг на друга, делать вид, что всё хорошо? Но что сделано, то сделано. Слова «мы только ломаем друг друга» теперь стали её личным приговором, который она вынесла себе сама. Она резко захлопнула пудреницу — звук получился громким, почти хлестким, — сунула её в карман джинсов и вышла в коридор. Рюкзак остался лежать на лестнице — она даже не заметила, что забыла его. Ноги сами несли её к выходу, в школьный двор, где уже собирались остальные на репетицию. Солнце светило ярко, но для неё оно казалось тусклым, безжизненным, как будто весь мир потерял краски. Влад и Петя уже стояли на улице. Влад что-то активно говорил, жестикулируя так, что его руки описывали в воздухе широкие круги, а Петя слушал, как всегда не выражая эмоций — стоял, засунув руки в карманы куртки, смотрел куда-то в сторону, но Влад знал: друг слышит каждое слово. Он всегда слышал, даже когда делал вид, что нет. — Я её так люблю, — тихо сказал Петя, глядя куда-то в сторону входа, где вот-вот должна была появиться Аделия. Его голос был почти беззвучным, но Влад уловил каждое слово — слишком хорошо он знал эту интонацию, эту боль, которую друг пытался спрятать за спокойствием. Влад ударил себя ладонью по лбу — громко, театрально, так, что проходящие мимо одноклассники обернулись, — и закатил глаза к небу, будто прося у высших сил терпения. — Дикиджи, ты чего? — нахмурился Петя, не понимая этой реакции. — Да ты, Гуменник, уже в розовых очках ходишь! — Влад всплеснул руками, и в его голосе звучала смесь усталости и насмешки. — Буквально забыл все свои обиды, все те разговоры, где ты говорил, что устал. Бороться за твоё счастье уже нет смысла — тебе виднее. — Он вздохнул, но в голосе сквозила мягкая усталость, та самая, которая появляется, когда перестаёшь спорить с человеком, который всё равно сделает по-своему. — Но, видно, что любишь. Только разводил бы ты свои сопли не мне, а самому получателю, а то я уже устал быть вашим психотерапевтом. Влад слабо улыбнулся, заглянув в глаза Гуменнику. Петя дёрнул уголком губ в ответ, но улыбка вышла кривой — слишком много боли пряталось за ней. — А если она не захочет слушать? — спросил Петя, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которую он так тщательно прятал от всех. — Если она скажет, что я опоздал? Что всё это было ошибкой? — А ты попробуй, — пожал плечами Влад. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. Петя хотел что-то ответить, но в этот момент в дверях школьного двора показалась Изабелла Рафаэлевна. Она похлопала в ладоши — громко, несколько раз, — привлекая внимание учеников, которые болтали и не замечали, что репетиция вот-вот начнётся. — Все на свои позиции! Живо-живо! Репетируем проходку, а потом прогон! Не тяните время, у нас его осталось совсем мало! Влад и Петя обменялись быстрыми взглядами — тем самым, который они использовали ещё с начальной школы, когда нужно было сказать что-то важное без слов. И подняли вверх большие пальцы — их старый знак «всё путём». Хотя Петя чувствовал, что всё далеко не путём. Внутри у него было такое ощущение, будто он стоит на краю обрыва и не знает, прыгать или отступать. Аделия уже стояла на своём месте. Она вышла из тени крыльца, и Петя увидел её лицо — бледное, с каким-то странным выражением, которого он никогда раньше не замечал. В нём не было привычной колкости, не было и тепла, которое начало появляться в последние дни. Только холод. Только отстранённость. Она смотрела на него, и в этом взгляде… не было ничего. Пустота. Бездна. Он подошёл, занял позицию напротив. Сердце колотилось где-то в горле, и он надеялся, что она не слышит этого бешеного ритма. Он слабо улыбнулся — тот самый знак, который она уже давно выучила. Это значило, что он смущается, но готов танцевать, что он рад её видеть, что всё будет хорошо. Это был их молчаливый язык, который они создали за эти недели репетиций. Аделия посмотрела на него с холодом. Её фраза всё ещё отдавалась громким эхом в её голове: «Мы только ломаем друг друга». Она видела его улыбку — ту самую, которую так любила, — и внутри у неё всё сжалось. Она опустила глаза. Ей не стоило смотреть на него, не стоило видеть эту улыбку, которую она так долго ждала и которая теперь причиняла такую боль. Это было слишком больно. Петя заметил это сразу. Её глаза, опущенные вниз. Её плечи, которые были напряжены, как струна. Её рука, которая дрожала, когда она поднимала её, чтобы положить ему на плечо. Что не так? Он давно не видел её такой… грустной. Такой потерянной. Что-то случилось за те несколько минут, пока они не виделись. Что-то, о чём она не говорит. Но спросить не успел — заиграла музыка. «Раз-два-три, раз-два-три» — нежный, но строгий голос Изабеллы Рафаэлевны диктовал ритм. Но в их паре шёл разлад. Аделия держала руку на весу — ту, которая должна была лежать на плече Пети. Она не клала её, просто держала в воздухе, как будто боялась касаться его. Она отодвигалась от него при каждом повороте, создавая между ними лишние сантиметры, которые раньше никогда не существовали. Петя чувствовал её сопротивление, её напряжение, и это сбивало его самого. Он пытался вести, как учила Изабелла Рафаэлевна, но каждый раз, когда он тянулся к ней, она отстранялась. Это было как танец с призраком — она была здесь, рядом, но одновременно где-то далеко, в другом мире, куда он не мог достучаться. Влад, танцевавший с Илоной рядом, косился на них с тревогой. Его брови были нахмурены, и он то и дело переводил взгляд с Пети на Аделию, пытаясь понять, что происходит. Что случилось между ними за последние полчаса? Изабелла Рафаэлевна тоже заметила, но молчала, сжав губы в тонкую линию. Она видела, что пара не в порядке, но решила не вмешиваться — может, они сами разберутся. Или нет. А потом случилось неизбежное. Аделия, пытаясь сделать резкий поворот и заодно вырваться из его рук, ошиблась в шаге — и всем весом наступила Пете на ногу. Она сделала это намеренно? Или случайно? Она и сама не знала. Он дёрнулся, пытаясь удержать равновесие, но запутался в её ногах, в собственных ногах, в ритме, который потерял за секунду до этого. На одну страшную секунду они оба покачнулись, и кто-то из них — она не поняла кто — едва не упал. По двору прокатился нервный смешок — кто-то из одноклассников заметил их неловкость и не удержался. — СТОП! — громко крикнула Изабелла Рафаэлевна, и музыка затихла. Её голос был таким резким, что все пары замерли на месте. — Ну что это за танец, я вас спрашиваю? Что у вас случилось? Петросян, руку — сюда, на плечо партнёру! Гуменник, веди увереннее! Ближе будьте! И не забывайте под ноги смотреть, а то переломаете друг другу конечности перед выпускным! Аделия вздрогнула при последних словах учительницы — «переломаете друг другу конечности» прозвучало как злая насмешка над тем, что происходило между ними, — и опустила глаза, стараясь не смотреть на Петю. Она чувствовала, как её щёки горят от стыда и злости — на себя, на него, на всю эту ситуацию. Влад вопросительно посмотрел уже в грустные глаза Пети, приподняв бровь, как бы спрашивая: «Что случилось? Что ты сделал?» Петя лишь едва заметно покачал головой: «Я не знаю». Он и правда не знал. Ничего не случилось. Они просто танцевали. А потом она превратилась в лёд. Остаток репетиции прошёл плохо. Аделия танцевала так, будто её тело было здесь, а душа где-то далеко. Она двигалась механически, повторяя шаги, которые уже выучила наизусть, но в каждом её движении чувствовалась пустота. Она приняла решение. Почему вечно он решает, что будет с их взаимоотношениями? Почему он решил, когда прервать игру, когда сказать «хватит», когда уйти? Раз ему так больно с ней, раз они «всё ломают» — пожалуйста. Она уйдёт. Сама. Так будет лучше. Для них обоих. И как только музыка затихла в последний раз — финальный аккорд, который прозвучал громко и протяжно, — Аделия вырвалась из рук Пети. Буквально выскользнула, как вода сквозь пальцы, и помчалась к выходу, не оглядываясь, не сказав ни слова. Её шаги гулко отдавались по асфальту, и она бежала, не разбирая дороги, лишь бы скрыться от его взгляда, от его молчания, от всего. Петя остался стоять, глядя ей вслед, с ощущением, что мир рухнул, а он даже не понял, с какой стороны пришёл удар. Его рука всё ещё была поднята в том же жесте, которым он держал её за талию, но там было пусто. Холодно. — Чего это с ней? — нахмурился Влад, когда Аделия почти убежала из двора в школу. Он подошёл к другу, и его голос был встревоженным. — Не знаю, — ответил Петя, и голос его звучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Вы же вроде нормально были. Вчера танцевали, она улыбалась, ты улыбался… — Были. — Поссорились? — Нет. — Тогда почему она смотрит на тебя так, будто ты котёнка пнул? — Влад прищурился, пытаясь понять, что происходит. — Что ты сделал? — Если бы я знал, — Петя провёл рукой по лицу, убирая волосы, которые лезли в глаза. — Она пришла на репетицию — и просто… перестала быть собой. Влад вздохнул и похлопал друга по плечу. — Разберитесь, — сказал он. — Поговори с ней. Пока не поздно. Петя кивнул, но в его голове было пусто. Он не знал, о чём говорить с ней, если она даже не смотрит в его сторону. Не знал, как достучаться до неё, если она закрылась на все замки. Аделия вбежала в раздевалку, почти упав на колени. Она трясущимися руками схватила свою сменную обувь и прижала её к груди, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его стук в ушах. Из-за стены раздевалки вышла Эмбер Гленн. Она стояла там всё это время, поправляя макияж перед маленьким зеркальцем, которое держала в руке, и, кажется, слышала, как брюнетка вбежала. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах читалось любопытство. — Is the show over already? — спросила Гленн, убирая телефон в карман джинсов. («Шоу уже закончилось?») — Отстань, — бросила Адель, не поднимая головы. Её голос дрожал. — Wow. That bad, huh? — Гленн чуть приподняла бровь. («Ого. Значит, всё совсем плохо».) Аделия ничего не ответила. Она стояла, прижав сменку к груди, и пыталась справиться с дыханием, которое никак не хотело выравниваться. Гленн несколько секунд смотрела на неё. Её взгляд был внимательным, изучающим, но без той тёплоты, которая была раньше. Только холодная наблюдательность. — You two fought again? — спросила она. («Вы с Гуменником опять что-то натворили?») — Не твоё дело, — резко ответила Адель, и в голосе её послышались стальные нотки. — Suit yourself. — Гленн пожала плечами и уже собралась уйти, но остановилась у двери. Её рука замерла на ручке, и она обернулась. — You know what's funny? («Как скажешь. Знаешь, что смешно?») — Что? — Адель подняла голову, и в её глазах мелькнула надежда — слабая, почти невидимая, — что Эмбер скажет что-то, что облегчит её боль. — He looks no better than you right now. — Гленн сказала это без насмешки, почти равнодушно. («Он сейчас выглядит ничуть не лучше тебя».) Аделия замерла. Слова ударили сильнее, чем она ожидала. Петя тоже страдает? Он тоже чувствует эту боль? Но зачем тогда он сказал Владу, что они «ломают друг друга»? Зачем он вообще так говорил? — Поздравляю, — продолжила Эмбер, и в её голосе мелькнула лёгкая ирония. — You're both miserable equally. («Вы оба страдаете одинаково».) — Очень смешно, — выдохнула Адель, но в голосе не было злости — только усталость. — I wasn't joking. — Гленн развернулась и вышла из раздевалки, оставив дверь приоткрытой. («Я не шутила».) Аделия осталась стоять. Слова Эмбер застряли в голове, как заноза. «Он выглядит ничуть не лучше тебя». Что это значит? Что он тоже страдает? Что он тоже хочет, чтобы всё было по-другому? Или она просто пытается сделать ей больно? Но думать об этом было слишком тяжело. Она взяла свою курточку — белую, ту самую, в которой проходила все эти месяцы, — и натянула её на плечи. Схватила рюкзак, который так и лежал в раздевалке, и выбежала из школы. На улице было холодно. Апрельский ветер дул в лицо, и она на секунду зажмурилась, пытаясь прийти в себя. В кармане завибрировал телефон — Алиса написала в их общую группу с девочками: «Адель, сегодня мы решили немного у меня посидеть. Ты снова дома?» Нет. Она не будет больше переживать всё одна в своих четырёх стенах. Не будет сидеть на кровати и смотреть на засохшие розы, которые напоминают о нём. Не будет прокручивать в голове его слова, которые разбивают ей сердце. Не будет. Ответ пришёл мгновенно: «Я иду. Давай адрес» Алиса обрадовалась — её сообщение было полным смайликов и восклицательных знаков, — и скинула адрес. Двоеглазова жила далеко от школы, в другом конце города, и Адель поняла, что придётся ехать на метро. Она спустилась в подземку, купила жетон, прошла через турникет и встала на платформе. Поезда приходили и уходили, люди сновали туда-сюда, и она чувствовала себя маленькой точкой в этом бесконечном потоке жизни. Станции мелькали одна за одной — «Василеостровская », «Гостиный двор», «Маяковская», — и Аделия смотрела в тёмное окно вагона, на своё отражение, которое смотрело на неё с тоской. Вот долгожданная станция «Горный институт». Аделия вышла, разглядывая недавно открывшуюся станцию — она была правда красивой, с высокими потолками и современным дизайном. Поднимаясь на эскалаторе, она старалась не думать о Пете и о том, что он говорил Владу на лестнице. Не хочется даже вспоминать. И вот, она подошла к зданию. Набрала номер квартиры — 29. Шли гудки, а после дверь подъезда открылась с характерным щелчком. Аделия зашла внутрь — подъезд был гораздо красивее её собственного. Новый ремонт, красивые почтовые ящики, новые лампы и потолки, без единой трещины. Она прошла к лифту, нажала кнопку — этаж 10. Лифт был однотонным, без граффити и надписей, и ехал так плавно, что она почти не чувствовала движения. И вот, когда двери открылись, Аделия вышла в коридор и направилась к квартире Алисы. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносилась громкая музыка — что-то современное, ритмичное, с басами, которые сотрясали стены. Она толкнула дверь и вошла внутрь. О, господи. Что там происходило. Квартира Алисы была большой — с просторной гостиной, где стоял огромный диван, стол и множество стульев, которые, кажется, специально расставили для гостей. Но гостей было так много, что они уже не помещались на этих стульях. Много незнакомых лиц — хотя, если присмотреться, она узнавала своих одноклассниц и девочек из параллели. Кто-то сидел на диване, кто-то на полу, кто-то стоял у окна с бутылкой в руках. В воздухе пахло чем-то сладким и кислым одновременно — алкоголем, фруктами, духами, смешанными в один плотный коктейль. Алиса подошла и обняла её — крепко, по-дружески. — Проходи! — воскликнула она, сияя. — Ой! А что ты в школьной форме?! Ты после репетиции так и осталась в форме? — она оглядела Адель с ног до головы, но тут же махнула рукой. — Ладно, не суть, проходи! Тусовка была уже в разгаре. Кто-то включил музыку громче, кто-то танцевал, кто-то сидел на подоконнике и курил, не обращая внимания на то, что окно закрыто. Пьяные подростки были везде — как и соответственно бутылки алкоголя: пиво, вино, что-то покрепче, что стояло на столе в центре комнаты. Алиса пододвинула бутылку Аделии. — Я не пью, — сказала Петросян, робко отодвигая бутылку. — Да ладно! — воскликнула Алиса. — Оторвись! Ты же постоянно напряжённая. Последнее время ты вообще как тень ходишь. Расслабься хоть раз! Адель посмотрела на бутылку. Вспомнила Петю, его лицо, его слова. Вспомнила, как он смотрел на неё сегодня на репетиции — с растерянностью, с болью, с непониманием. Вспомнила, как он улыбнулся ей, а она не ответила. Вспомнила, как он стоял у лестницы и говорил Владу: «Мы только ломаем друг друга». Гуменнику хорошо, а почему ей не может быть хорошо? Она устала быть правильной. Устала держать всё в себе. Устала думать о том, что будет завтра. Аделия взяла бутылку и сделала один огромный глоток. Алкоголь обжёг горло — острый, горький, непривычный, — но она заставила себя проглотить. Потом сделала ещё один глоток. И ещё. Она пила и чувствовала, как внутри разливается тепло. Как мысли становятся тягучими и медленными, как перестают быть такими острыми. Как наступает забытьё. Сколько Аделия выпила бутылок? Она не знала. Не считала. Она просто сидела на диване, смотрела на танцующих людей и иногда вставала, чтобы взять ещё одну. Музыка играла громко, но для неё она была где-то далеко, как будто через толщу воды. Кто-то подходил к ней, что-то говорил, но слова проходили мимо, не задерживаясь в голове. Она была полностью пьяна. В голове шумело, мир слегка покачивался, а ноги плохо слушались. Она чувствовала себя так, будто парит где-то над телом, наблюдая за собой со стороны. Как вдруг Алиса в панике крикнула: — Мои родители вернулись! Я вижу их машину из окна! Все на выход! В комнате началась паника. Кто-то хватал вещи, кто-то выбегал в коридор, кто-то пытался спрятать бутылки под диван. Двери открывались и закрывались, люди бежали, толкались, смеялись от испуга. Алиса действовала быстро — она открыла входную дверь и выталкивала всех, как овец. Аделия даже не успела сообразить, что происходит, как оказалась в тамбуре, а потом на лестнице. Она стояла на площадке между этажами, держась за перила, и пыталась понять, где она и что происходит. Ей стало душно. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много всего. Она открыла дверь на балкон подъезда — тот самый, где можно было надышаться свежим воздухом. Холодный ветер ударил в лицо, и она сделала глубокий вдох. Голова кружилась. Пальцы еле держали телефон, который она всё это время сжимала в руке. Экран был тёплым, и она смотрела на него, не понимая, что видит. А потом, сама того не понимая, она нажала на номер Пети. Рука дрогнула, и звонок пошёл. Петя был дома. Он пылесосил квартиру — бабушка и дедушка уехали на дачу на несколько дней, и он остался один, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Пылесос гудел ровно, и он уже почти закончил уборку, когда его спокойствие прервал звонок. Он выключил пылесос, посмотрел на экран — и замер. Аделия. Что случилось? Она вообще ему не звонила. Никогда. Даже когда они были в «отношениях» по договору, она всегда писала, предпочитая сообщения. А сейчас — звонок, в десять вечера, когда она должна была быть дома или, может, уже спать. — Аделия? — сказал он, поднимая трубку. Голос его был встревоженным. — Гуменник, — протянула она, и в её голосе слышалась пьяная усмешка. — А ты козёл. Он замер. Это было настолько неожиданно, что он не нашёл слов. — Что? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — У тебя всё нормально? — Ещё ты такой эгоист, — продолжала она, не обращая внимания на его вопрос. Она икнула — громко, некрасиво, но ей было всё равно. — Самый эгоистичный человек, которого я знаю. Ты просто… просто взял и решил всё за нас, да? И даже не спросил меня. — Ты напилась? — понял он, слушая её странные, сбивчивые фразы. Его голос стал твёрже, но в нём всё ещё слышалась тревога. — Ну, Алиса… меня… эх… пригласила к себе! — выпалила она, и её голос был таким весёлым, каким он не слышал его уже очень давно. — И чуть-чуть дала попить, а потом выгнала! Она такая… наверное, брюзга… и душная! Представляешь? Пригласила, а потом выгнала! Она засмеялась — громко, почти истерично, и этот смех резанул по сердцу. — Деля, — сказал он медленно, стараясь говорить спокойно, — где ты? — Ну, у неё в подъезде! — ответила она, и в её голосе слышалась лёгкая обида. — Я на балконе стою. Тут свежо. И красиво. Фонари горят… Светло… А ещё звёзд нет. Почему? — она запнулась, будто забыла, о чём говорила. — Почему, Петь? Почему ты всё решил за нас? — Дай мне адрес подъезда, — сказал он, уже начиная искать куртку. — Ещё чего! — фыркнула она. — Ты хочешь? Ты сам такой… брюзга! И козёл! Ты… ты даже не спросил меня, хочу ли я… чтобы ты уходил! И хочу ли я, чтобы ты... сюда приходил!  — Понял, — сказал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха за неё. — Никуда оттуда не уходи. Он положил трубку и сразу открыл Телеграм. Нашёл контакт Алисы — она была у него в списке ещё со времён общего проекта по литературе, — и набрал сообщение: «Привет, это Петя. Дай мне адрес твоего подъезда. Срочно» Ответ пришёл через минуту. Алиса прислала адрес, а потом добавила: «Зачем тебе? Что случилось? Аделия ушла, я всех выгнала» Петя не стал объяснять. Только набрал: «Спасибо» Он схватил куртку, натянул кроссовки на босую ногу, сунул в карман ключи, телефон, бумажник. Сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали — он не мог унять эту дрожь, сколько ни пытался. Он выбежал из квартиры, захлопнул дверь и помчался вниз по лестнице, потому что лифт, как назло, был на верхнем этаже и не двигался. На улице было холодно. Ветер дул в лицо, но он почти не чувствовал этого. Он бежал к метро, перепрыгивая через лужи, обгоняя редких прохожих, и думал только об одном — она там, одна, пьяная, на холодном балконе, и она звонила ему. Она звонила ему. В метро он ехал, сжимая поручень так сильно, что побелели костяшки. Станции пролетали одна за одной, но ему казалось, что поезд движется слишком медленно. Он считал остановки, мысленно проклиная каждую секунду задержки. «Никуда не уходи», — говорил он сам себе. — «Пожалуйста, не уходи». И вот, он стоит у нужного подъезда. Высокое здание, новое, с красивым фасадом и ярко освещённым входом. Петя заметил курьера, который стоял у двери с коробкой пиццы в руках и набирал номер квартиры на панели домофона. Он не стал ждать — просто подошёл сзади, когда дверь открылась, и проскользнул внутрь, почти не замеченный. Подъезд был красивым — новый ремонт, чистые стены, никаких надписей, — но Петя не обращал на это внимания. Он смотрел на лестницу, на площадки, на двери лифта, пытаясь понять, где она может быть. А потом он увидел её. Она стояла почти у выхода с лестничной площадки, и пыталась спуститься. Её шаги были нетвёрдыми, она держалась за перила, но всё равно покачивалась из стороны в сторону. Её лицо было бледным, волосы растрёпанными, а в руке она всё ещё сжимала телефон, который, кажется, уже разрядился. Она подняла глаза и увидела его. Петя. Запыхавшийся, волосы выбились из хвоста, одет непонятно во что — куртка нараспашку, под ней футболка, которую он, кажется, надевал второпях, даже не глядя. Он стоял на лестничной площадке, тяжело дыша, и смотрел на неё с таким выражением, от которого у неё внутри всё сжалось. В его глазах было беспокойство, страх, облегчение — всё одновременно. Петросян попятилась назад, но действие не вышло. Ноги не слушались, мир качнулся, и она лишь упала на пятую точку, глухо ударившись об пол. После падения она нахмурилась, чувствуя, как обида и злость закипают внутри. — Ты совсем дура? — выдохнул Петя, подлетая к ней. Он опустился перед ней на корточки, и его глаза обежали её лицо, проверяя, не ушиблась ли она. — Я тебе сказал никуда не уходить. Ты хоть представляешь, как я испугался? — Не подходи, — нахмурилась она, отталкивая его руку, которая потянулась к ней. Он замер. Посмотрел на неё, на её закрытое лицо, на то, как она сжалась в комок, будто защищаясь от него. И понял — что-то не так. Что-то случилось. Но сейчас не время было спрашивать. — Сначала встань, — сказал он, отходя назад, давая ей пространство. — Пожалуйста. — Не хочу, — буркнула Аделия, отворачиваясь. — Аделия, — строго сказал Петя, и в его голосе послышались стальные нотки, которых она раньше не слышала. Он не злился — он боялся. Боялся за неё, за то, что она может натворить в таком состоянии. — Ты козёл, — огрызнулась девушка, потирая руками глаза. От этого движения макияж размазался, и она выглядела ещё более потерянной. — Это мы уже выяснили по телефону, — ответил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Уйди от меня! — воскликнула Аделия, снова пытаясь встать, но снова спотыкаясь об ступеньки. Она почти упала, и Петя дёрнулся, чтобы подхватить её, но она отшатнулась. Он выдохнул. Тяжело. Устало. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалась решимость. — Раз не хочешь по-нормальному… Он подошёл к ней вплотную, и прежде чем она успела понять, что происходит, закинул её к себе на плечо — будто она была мешком с картошкой. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и это только усилило его тревогу. — А ну отпусти меня! Козёл! Я тебя ненавижу! — восклицала пьяная Аделия на его плече. Она колотила его своими маленькими кулачками по спине и пыталась вырваться, дрыгая ногами. — Отпусти! Слышишь?! — Аделия, успокойся, — сказал Гуменник, крепко держа её на руках, пока выходил из подъезда. — Да что ж с тобой такое? — Это ты не в порядке! — воскликнула Петросян, почти что упав с его рук, когда он перехватил её поудобнее. Он остановился прямо посреди улицы, перевёл дыхание и посмотрел на неё. — Давай поменяем положение, — сказал он, и прежде чем она успела ответить, перехватил её так, что она оказалась у него на руках — как принцесса из старых сказок, которых он никогда не любил, но которые теперь казались ему такими правильными. Аделия замерла. На несколько секунд. Потом попыталась вырваться — снова, но пьяное тело не слушалось, и она только сильнее запуталась в его руках. Вырывалась, дёргалась, что чуть не упала, но он держал её крепко, уверенно, не давая упасть. Спустя несколько попыток выбраться, девушка всё же сдалась. Она обвила свои руки вокруг его шеи, уткнулась носом в его плечо, но всё ещё была зла на него. Зла так, что внутри всё кипело. Он зашагал в сторону метро, чувствуя, как она дрожит в его руках. Он вошёл с ней в вестибюль метро. Людей было немного — поздний вечер, почти нет людей, только редкие пассажиры, спешащие к последним поездам. Но даже их было достаточно, чтобы почувствовать на себе взгляды. Кто-то улыбнулся, кто-то равнодушно прошёл мимо, кто-то даже присвистнул, глядя на пару. Гуменник был похож на принца — нёс свою миниатюрную принцессу в руках, и эта картина выглядела почти сказочно. Он спустился на эскалаторе, стараясь держать её ровно, чтобы она не упала. Аделия обхватила его за шею руками и прижалась щекой к его плечу, закрыв глаза. Она всё ещё была жуть как пьяна, и, кажется, начинала проваливаться в сон прямо у него на руках. Когда они зашли в вагон — почти пустой, только пара человек сидели в конце, — Петя наконец поставил её на пол, аккуратно, чтобы она не упала. Она качнулась, но он поддержал её за плечи. — Обещай, что не убежишь, ладно? — сказал он, глядя на неё сверху вниз. Аделия фыркнула и отвернулась от его глаз, которые смотрели на неё с такой нежностью, что у неё внутри всё переворачивалось. Она старалась не смотреть на него — потому что если бы посмотрела, то, наверное, расплакалась бы. — Если бы мы были на улице — я бы убежала, — сказала она, немного шатаясь и хватаясь за поручень. Поезд тронулся, и Аделия чуть не улетела вперёд — ноги подкосились, и она потеряла равновесие. Петя мгновенно схватил её за руку и притянул к себе, крепко обхватив за талию. — Ещё перелома тебе не хватало, м? — сказал он с лёгкой улыбкой, стараясь разрядить обстановку. — Я бы тебе сломала пару костей, — буркнула Аделия, пытаясь вырвать свою руку, но он держал её крепко. — Не сомневаюсь, — усмехнулся он, не отпуская. Она пнула его локтем под бок — не сильно, скорее символически, — и отвернулась, но больше не пыталась вырваться. Так они и стояли — в почти пустом вагоне, она, прижатая к нему, он, обнимающий её за плечи, и тишина между ними, которая была громче любых слов. Всю дорогу они молчали. Поезд мчался сквозь туннели, станции мелькали за окнами, но ни один из них не смотрел по сторонам. Она чувствовала его тепло, его руки, его дыхание — и от этого кружилась голова. Или это был алкоголь. Или оба варианта. Когда они вышли из вестибюля метро, было уже совсем темно. Холодный ветер дул в лицо, заставляя щуриться, и Адель поёжилась, но он не отпускал её. — В таком состоянии тебя к родителям отправлять — это как преступление, — сказал Петя, глядя на девушку, которая еле стояла на ногах. — Брось меня тут, я дальше сама, — пробормотала она, отстраняясь от него и пытаясь пойти вперёд. Но через пару шагов чуть не врезалась в столб, и Петя подхватил её за руку. — Извини, Адель, завтра утром ты мне скажешь спасибо, — сказал он и снова взял её на руки. Он зашагал быстрым шагом по тёмной улице. Она была лёгкой, почти невесомой в его руках, и он чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от всего, что произошло. Он прижал её к себе крепче, стараясь согреть. Тёмные улицы Питера мелькали мимо — старые дома, редкие фонари, пустые дворы. Петя знал этот район, знал, где можно сократить путь, где есть проходные арки. Он шёл быстро, иногда переходя на бег, чтобы не замёрзнуть, чтобы доставить её домой быстрее, чтобы она наконец оказалась в тепле. Аделия молчала. Уткнулась носом в его куртку, обхватила его за шею, и тихо дышала. Иногда она бормотала что-то невнятное — и Петя улыбался, хотя она этого не видела. Вот, Аделия с Петей зашли в его квартиру. Знакомая обстановка — прихожая с вешалкой, на которой висели его куртки, старая обувь у двери, запах дома, который она уже узнавала. Но на этот раз на кухонном столе не было красивого сервиза, предназначенного для неё. Только обычные чашки, пустые, и вазочка с конфетами, которую бабушка всегда ставила для гостей. Он помог ей снять куртку, повесил её на крючок. Она качнулась, но он подхватил её за талию, не давая упасть. — Всё нормально, — сказал он тихо. — Я здесь. Она подняла на него глаза. В них была такая смесь злости и боли, что он на секунду растерялся. — Ты всегда такой? — спросила она. — Какой? — нахмурился он, не понимая. — Неважно, — ответила она, отворачиваясь. — Тогда зачем спрашивать? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она усмехнулась и покачала головой — жест получился резким, почти вызывающим. — Потому что ты невозможный, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь. — Спасибо, — ответил он, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело. — Это не комплимент, — отрезала она. — Я догадался. Он прислонился к стене прихожей, скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на неё. Она стояла перед ним — растрёпанная, в школьной форме, и выглядела такой потерянной, что у него сжалось сердце. Но он знал — сейчас нельзя показывать слабость. Ей нужно, чтобы он был твёрдым. — А теперь объясни, что произошло, — сказал он. — Ничего, — бросила она, отводя взгляд. — Аделия. — Что? — Не начинай. — Не начинать что? — она резко повернулась к нему, и в глазах её зажглась злость. — Вот это, — он кивнул на неё. — Ты злишься, но не говоришь почему. Я устал гадать. Она фыркнула — громко, театрально. — Смотри-ка. Теперь ты ещё и командуешь. — Я пытаюсь понять, почему ты весь вечер смотришь на меня так, будто я тебя смертельно оскорбил, — сказал он, и в голосе его послышалась усталость. — А может, оскорбил? — выпалила она, и в этом вопросе было столько боли, что он замер. — Когда? — Да какая разница, — махнула она рукой, отворачиваясь. — Большая, — сказал он, делая шаг к ней. Она раздражённо провела рукой по волосам, запутывая их ещё больше. — Тебе обязательно всё разжёвывать? — Желательно, — ответил он, и в голосе его не было злости — только усталая просьба. — Господи, — выдохнула она. — Деля, — позвал он снова. — Что? — Я серьёзно. — И я серьёзно, — ответила она, глядя ему в глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Он ждал. Она отворачивалась. Воздух между ними был плотным, как вода. Тишина давила на уши. — Ты хоть понимаешь, что иногда ведёшь себя просто ужасно? — наконец сказала она, и голос её дрогнул. — Иногда — да, — честно ответил он, не отводя взгляда. — Хотя бы честно, — усмехнулась она, но в этой усмешке не было веселья. — Так что я сделал? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. — Вот именно, — сказала она, и в её голосе была горечь. — Это не ответ, — покачал он головой. — Потому что ты сам должен знать, — почти выкрикнула она. — Но я не знаю — сказал он, и в голосе его послышалось раздражение. — Конечно, — фыркнула она, отворачиваясь. Петя устало выдохнул. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как наваливается усталость — от этого вечера, от её злости, от того, что он никак не мог до неё достучаться. — Если бы я знал, я бы не стоял тут и не пытался вытянуть из тебя каждое слово, — сказал он, и в голосе его послышалась мольба. — Тебя никто не заставляет, — бросила она. — Вообще-то заставляет, — ответил он, глядя ей в глаза. — Кто? — она резко повернулась, и в глазах её мелькнуло что-то — вызов, боль, страх. — Ты, — сказал он просто. Она замолчала. Смотрела на него, и в её глазах что-то менялось — злость уступала место чему-то другому. Чему-то, что она пыталась скрыть. — Знаешь, что бесит больше всего? — наконец спросила она, и голос её стал тише. — Что? — Ты сейчас выглядишь искренне растерянным, — сказала она, и в голосе её слышалась боль. — Потому что я растерян, — ответил он честно. — Не верю, — качнула она головой. — Это уже твои проблемы, — сказал он, и в голосе его послышалась усталость. Она подняла на него взгляд. В нём горело что-то — вызов, боль, желание уколоть его побольнее. — Мои проблемы? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Да, — сказал он, не отступая. — Потому что я полвечера пытаюсь понять, что случилось, а ты только злишься. И я не знаю, что делать. Я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, что сказать. Я просто стою здесь, и чувствую себя виноватым без причины. Она смотрела на него. Долго. Несколько секунд, которые растянулись в вечность. В её глазах что-то дрогнуло — злость начала таять, уступая место чему-то другому. Чему-то, что она так долго прятала за холодными взглядами и резкими словами. — Может, я имею право злиться? — спросила она, и голос её стал тише, почти неуверенным. — Имеешь, — ответил он без колебаний. — Тогда не мешай, — сказала она, но в голосе её уже не было прежней злости. — Не получится, — покачал он головой. — Почему? — спросила она, и в этом вопросе слышалось что-то, чего он не мог назвать. Петя посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден. Будто она должна была знать это без слов. Будто это было написано у него на лице, на его руках, в его глазах. — Потому что мне не всё равно, — сказал он тихо. Она замолчала. Смотрела на него — и в её взгляде больше не было злости. Только усталость, боль и что-то ещё. Что-то, от чего у него перехватило дыхание. А потом она шагнула ближе — резко, почти вызывающе. — Ненавижу тебя, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Но в её голосе не было злости — только боль и отчаяние. — Не похоже, — тихо ответил он, чувствуя, как у него срывается голос. — Очень даже похоже, — выдохнула она, но её голос дрожал. В нём не было прежней злости. Только усталость и желание, чтобы он понял. Чтобы он увидел. — Нет, — сказал он, качая головой. — Да, — ответила она почти шёпотом. — Нет. — Да! — Адель… Он не успел договорить. Она схватила его за воротник толстовки и поцеловала. От неожиданности Гуменник наклонился — она потянула его на себя, и он не мог сопротивляться. Не хотел. Это слишком долго копилось в нём. Все эти дни, недели, месяцы — всё это время он сдерживался, боялся, отступал. А теперь она была здесь, в его руках, пьяная, злая, потерянная, и она целовала его так, будто от этого зависела её жизнь. Его руки сами легли на её талию, притягивая ближе. Она пахла алкоголем и чем-то сладким — её шампунем, тем самым, который он запомнил ещё в феврале. Её губы были тёплыми, мягкими, и они двигались в такт с его, как будто всегда знали этот ритм. Поначалу поцелуй был резким, почти агрессивным — она будто пыталась доказать ему что-то, вложить в этот жест всю свою злость и боль. Но потом он стал глубже, мягче, и она расслабилась в его руках, позволяя ему вести. Внутри у него всё горело. Он чувствовал, как она дрожит, как её пальцы вцепились в его толстовку, как она прижимается к нему всем телом. И он отвечал — нежно, осторожно, боясь спугнуть её, боясь, что она снова закроется. — Петь… — прошептала она, отрываясь от его губ на секунду, чтобы вдохнуть. — М? — выдохнул он, касаясь лбом её лба. — Я так устала, — сказала она, и голос её дрожал. — Знаю, — ответил он, обнимая её крепче. — Я знаю. Её руки жадно хватались за него, за его плечи, за шею, за спину — она не хотела отпускать. А он нежно держал её за талию, боясь сделать больно, боясь, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Она снова потянулась к его губам — и он ответил, прижимая её к себе. Как они переместились на кровать? Никто из них так и не понял. В один момент они были в прихожей, в следующем — уже в его комнате, и он чувствовал, как они падают на мягкое покрывало, как её руки скользят по его плечам, как она пытается стянуть с него толстовку. Его сердце билось так громко, что он слышал его в ушах. Но когда её пальцы коснулись его живота, пытаясь зацепиться за край футболки, он замер. Внутри что-то щёлкнуло — голос разума, который кричал: «Остановись». Он оторвался от неё, тяжело дыша. Сегодня она была не в себе. — Что тебе сейчас не так? — спросила она, глядя на него с недоумением и обидой. — Так нельзя, — сказал Петя, аккуратно «скидывая» её с себя. Он отодвинулся к краю кровати, стараясь дышать ровно, хотя внутри всё горело. — В смысле нельзя? — переспросила она, приподнимаясь на локтях. — Ты пьяна, — сказал он, проведя рукой по лицу. — Ты не понимаешь, что делаешь. — Я всё понимаю, — возразила она, и в голосе её слышалась обида. — Нет, не понимаешь, — твёрдо сказал он, глядя ей в глаза. — Ты пьяна, Адель. И если я сейчас… если мы… — он запнулся, подбирая слова, — завтра ты будешь ненавидеть себя. И меня заодно. Я не хочу этого. Она смотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то — обида, разочарование, злость. Но за всем этим стояла боль. Та самая боль, которую она не могла выразить словами. — Ты всегда такой правильный? — спросила она, и голос её дрогнул. — Нет, — ответил он, улыбнувшись уголком губ. — Но сегодня я должен быть правильным. Он встал, подошёл к шкафу, достал свою футболку и спортивные штаны. Положил их на кровать рядом с ней. — Как переоденешься — позови, — сказал он и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Аделия осталась одна. Она сидела на его кровати, сжимая в руках его футболку — большую, мягкую, пахнущую им. Внутри всё кипело от обиды — на него, на себя, на эту ситуацию. Но где-то глубоко, на самом дне её души, было понимание: он прав. Он всегда был прав, когда дело касалось её. Слёзы сами собой потекли по щекам. Она медленно стянула с себя одежду — дрожащими руками, путаясь в рукавах, — и натянула его футболку. Она была огромной на ней, почти до колен, и пахла так, как пахнет он — свежестью, стиральным порошком, и чем-то ещё, что невозможно было описать словами. Штаны она натянула с трудом, они были слишком широкими, и она подвязала их шнурком, чтобы не спадали. — Готово, — сказала она тихо, почти шёпотом. Дверь открылась, и Петя вошёл обратно. Он посмотрел на неё — на свою футболку, которая скрывала её фигуру, на спутанные волосы, на раскрасневшееся лицо. Внутри у него сжалось сердце. — Ложись, — сказал он, кивая на кровать. — Спать. Завтра будет новый день. Аделия кивнула и легла, укрывшись одеялом. Он повернулся, чтобы уйти на диван, но она вдруг тихо сказала: — Петь… Он обернулся. — Не уходи, — прошептала она. Он замешкался. На секунду, на две. Потом подошёл, сел на край кровати рядом с ней, и она сама придвинулась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. — Хорошо, — сказал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она уснула почти сразу — алкоголь, усталость и эмоции взяли своё. Её дыхание стало ровным, и она прижималась к нему во сне, будто боялась, что он исчезнет. Петя ещё долго сидел рядом, глядя в темноту. На шее до сих пор ощущалось её дыхание, а в голове крутилась только одна мысль: завтра будет очень тяжёлый разговор. И впервые за долгое время он не знал, как его начать.