Unbearable addiction

Это невыносимо. Вся их странная до одури игра невыносима. Невыносима, неописуема, непонятна, необъяснима. Слишком, слишком, слишком. Занка был слишком прост. Даже встав на носки и вытянув руку к небу, у него не получалось докоснуться чужой гениальности и кончиками пальцев. У Занки не получалось не то, что понять его, не получалось даже описать. Хотя бы по детски просто, как описывает ребенок желанную игрушку, что увидел на витрине. Но не получалось даже так, основываясь лишь на том, что он видел своими глазами, которым уже и не верит, ведь не понятно, где реальность, а где очередная, щедро залитая в вену галлюцинация. Только ими и остается кормиться. В светлый миг, когда льется она по сосудам, никто не может контролировать её эффект. Никто не может предсказать, что она покажет. Никто не в ответе за эту дикость. Занка не тратил попыток залезть вовнутрь, проследить за действиями и найти хоть какой-то намёк на прогрессию. Отчаянно пытался додуматься, проанализировать и найти подходящую формулу. Но человек не математика, хоть тоже имеет логику. Обычно имеет. Пытался решить, но не прикоснуться. Ведь всё его тело – сплошная отрава, прикосновение равно глотку яда. И это единственное, в чем Занка уверен. Он не смог присвоить этому монстру ни один термин, не смог объяснить ни одного его действия и не смог предугадать следующее. И остался лишь бессмысленный вывод, ставящий крест на тексте несчастного анализа. Джаббер Вонгар не поддаётся описанию. Джаббер Вонгар меняется ежесекундно, каждый раз яростно душа прошлую свою версию и выходя в свет новой, теперь снова абсолютно непонятной для того, кто еле уловил логику в бешеных глазах прошлой. Джаббер будто боится быть скучным, обычным. Понятным. Он загнал самого себя в комнату с кривыми зеркалами, лишь бы не видеть прямое отражение. Не создать случайно себя. Есть вещи в разы страшнее его бешеных глаз с закатившимися зрачками. Страшнее манкиры, о яде в которой он умолчал в их первую встречу. Умолчал он и том, что манкира далеко не так проста. Что он специально не показывал всего. Потому что Занка слаб против него. Страшнее каждого непредугадонного действия. И страшнее всего того, что этот человек с ним делает. Но самое странное и страшное до жути, до мурашек, до кома в горле и бьющей в ушах крови в Джаббере то, что он тоже всё ещё всего лишь человек. Страшно даже подумать. Он человек. Кто-то его родил и вырастил. Хотя ни одна мать не вырастит своего ребёнка таким. Таким... Таким и никаким больше. У Занки нет идей, какой Джаббер в конце концов. И Ниджику уже честно устал думать о нем. Об этом грязном паршивом идиоте. Но тот паразитом запросто обустроился внутри черепной коробки, свил там гнездышко. Кривое, холодное и с дырами, но даже в нем он устроится уютно. Ха, хоть где-то Джаббер сидит смирно. В его голове, мыслях, мечтах, снах, ощущениях, где-то за гранью уже понимая и осознания. Там, куда человеческое сознание добирается миллиметрами тихо, но уже не контролируется. Будто сон, который приходит слишком рано. Когда ты чувствуешь, что уже не уснул, но перед глазами картинка, в которой ты себе не принадлежишь. А Занка не принадлежит себе больше никогда с их первой встречи. Теперь он ни свой, ни его, ничей. Теперь он тряпичной куклой качается на волнах своего сознания, что разбиваются о камни в такт чужому жужжащему имени. Странно, волны не жужжат. Волны бушуют, сталкиваются, разбиваются, но в конце концов остаются океаном. Собираются капля по капле в бесконечную гладь, прямую в штиль и бешеную в бурю. Вода никому не принадлежит, ни о ком не думает, ни от кого не зависит. Занке кажется, что он зависим. Сначала от мыслей, потом от ощущений, снов и желаний. Зависим от Джаббера. А тот либо не догадывается, либо не понимает. А скорее всего полностью осознает и играется специально. Мучает, мучает, но не оставляет. Каждый раз выбирает Занку, каждый раз побеждает его. Один единственный раз думает о других, но тут же забивает, потому что Занка вновь кажется куда интереснее кого-либо на свете. А Занка упивается этой мыслью. Хотя мерзко. Мерзко быть зависимым, мерзко желать до трясущихся пальцев и подрагивающих губ. Он ненормальный. Джаббер – тоже. Минус на минус всё ещё минус. Логика убита и закопана в мусор. В конце концов, Вонгар начал это первым. И возымел слишком огромный эффект. Слишком огромное влияние смог оказать за всего лишь пару встреч. И он не против снова пройти тысячи шагов к нему. Ведь Занка, как бы ни хотел, не сделает ни одного. Из принципа и страха. Но руку протянет, чтобы ограничить между ними жалкий метр расстояния и активировать свой джинки. Этот метр расстояния всё равно будет разодран в мясо ими двумя в бою. В бою на пределе для Занки и в скуке для Джаббера. Но на скуку он не жалуется, он преодолевает свой путь в чужое сердце дальше, раззадоривая того наконец сделать хоть один шаг на встречу. Упасть в капкан его объятий и насладиться пастью звериных зубов на ребрах. Чтобы сперло дыхание, задрожали руки, а с губ сорвался хрип. Это опасно. Это дико. Но Занка остается в его объятиях. Их он тоже не смог предугадать. И так же не сможет предугадать, когда они разорвутся и Джаббер, нервно рассмеявшись, уйдёт. Каждый раз Джаббер проводит в них разное количество времени. Но каждый раз осознает, что оплошался. Когда он впервые ушел, Занка вдруг понял, что насколько бы стремительных шагов тот ни делал к нему и как бы его ни разрывало в момент катарсиса, ему страшно находиться в том, что происходит после. Это после слишком спокойное, слишком нежное. Человеческое. И Джаббер сбегает каждый раз, ему такое не по вкусу. Его такое злит. Это слишком медленно, слишком определенно. В этом можно случайно раствориться и не заметить даже, когда погрязнешь слишком глубоко. Когда комната из зеркал обретет конец и уловит его настоящие черты. Когда Джаббер подумает, что слишком не тот для Занки. Как бы в том не хотелось пробудить что-то скрытое, зловещее и бешеное, такое, что Джаббер любит. Ни на что больше Вонгар не годится. Только разорвать, полюбоваться на сеть чужих органов, да оставить с открытой раной. И Занке это не нравится. Но он не может иначе, не может не желать. А Джаббер... А Джабберу неизвестно, что вообще нравится, кроме яда, от которого бурлит кровь да мир крутится перед глазами. Кажется, это не нравится им обоим.

***

Он сидит на краю кровати и смотрит в стену. По сравнению с другими уборщиками его комната минималистичная, даже слишком пустая. А ему будто нечего ставить на полки, вешать в шкаф и клеить на стены. Даже здесь он холоден и скучен, а может просто боится попытаться что-то изменить. В руках привычным теплом лежит деревянная палка. В его рутину входит уже не только ухаживать за ней, покрывать лаком и оборачивать бинтами, но и просто брать иногда в руки, гладить шершавую поверхность. Её вес в руках успокаивает, она ложится в пальцы так правильно и аккуратно. Иногда Занке смешно с самого себя. Это же просто палка. А в палке этой его души больше, чем в его собственной. Только её не страшно любить. Любить. Им не подходит это слово. Сначала Занка допускал такую мысль, а после – уничтожил полностью. Это не любовь. Не её часть, не её подобие, не даже намек на неё. Это... Да черт знает, что это. Сумасшедшие не умеют любить. Хотя, если подумать, даже у Джаббера есть джинки. Манкира – десять колец, одинаковые, маленькие и странно выглядящие на его мозолистых пальцах. Они такие неуместные, но они же именно то, что делают Джаббера им. Своей странностью и несочетаемостью они холодят его пальцы, оставляют на них шрамы. А вандал только и рад. И Занка тоже тянется к ним украдкой. Сначала просто взглядом, потом – рукой. Проводит невзначай по кольцам, касается. Вонгар тогда сразу отдергивает руки, как не отдергивает от огня или яда. Занка для него страшнее любой смертельной дозы. Страшный своей человечностью и тихим умением делиться ей так, что Джаббер не успевает сдержаться и не прикоснуться к ней. Но Джаббер снова делает эти тысячи шагов и стучит в чужое окно, царапая стекло когтями. Занка вздрагивает, хотя привык уже. Привык к тому, что этот паразит залезет куда угодно, как бы не была сильна охрана. Не выпуская посох из рук, подходит к окну, открывает его. Толкнуть бы сейчас Джаббера, посмотреть, как тот летит несколько этажей вниз, ну или впустить его внутрь, положить голову на плечо, вдохнуть букет запахов из ядов, пыли и плесени. Мерзкий, но привычный. Они живут в мусоре в конце концов. Джаббер пробивается к нему не столь часто, чтобы это вошло в привычку для кого-то из них. Потому что привычкой не становится, а Занка всё равно замирает вечерами в ожидании. Вроде бы не столь часто, ага. Будто он считает. Приходит, когда хочет и уходит так же. И всегда через окно, даже не перепутал ни разу. И на этот раз как всегда со странной грацией спрыгивает на пол и отряхивается от пыли, убирает одним движением руки дреды за спину, прячет манкиру. Смотрит своими розовыми глазищами. Занка хмурится и шипит под нос, закрывает окно и задергивает шторы. Иллюзия безопасности или отсутвия выхода. А есть ещё и дверь, но в неё всегда стучатся, да и закрыта на ключ сейчас. Ждал. Воздух тяжёлый, вязкий. Сейчас должно что-то произойти. То, что происходит всегда. У кого-то из них в голове щёлкнет первее, чем у другого, но оба завалятся на кровать. Она у Занки не особо мягкая, но удобная, а Джабберу на роль кровати хоть кусок картона сгодится. Ему без разницы. У Занки есть секунда, чтобы облокотить свой джинки о стену у окна. У Джаббера целых две, чтобы, вцепившись в него пальцами, толкнуть на кровать. Расплостать под собой, расположиться на удобных бёдрах и смотреть в чужие синие омуты. Занка, пожалуй, единственный человек, у кого и глаза, и мимика лица одинаково красноречивы. Иногда работают вместе, иногда – вразнобой или вовсе противоположно. Вонгару нравятся чужие глаза, в них можно утонуть. Сгинуть на дно под весом волн, наглотаться солёной воды, наполнится ей, вместо крови. Занка бы не оценил такую романтику. Занке мало что действительно нравится в нем, наверное. Джаббер красивый. Если у тебя достаточно духа, чтобы взглянуть на его голое тело. Без единого места без шрама. У Джаббера их не просто много. Их слишком. Переизбыток. И все они разные. Где-то от ножа, где-то от огнестрела, чаще и вовсе ожоги. Химические ожоги выглядят хуже всего. И каждый раз напоминают, кто Джаббер такой и что циркулирует по манкире. А манкира и в виде колец красива. Занку передергивает. Неизвестный порыв тянет его к рукам, что расположились на его груди. Он хватает одну, чтобы не лишать так сразу опоры. Тянет к губам, касается ими пальцев, каждого по очереди. Целует нежно и кожу, и кольца, которые сдавливают её слишком сильно. Запоздало чувствует отсутствие чужого участия. Приоткрывает глаза и специально, открыто и с вызовом смотрит в чужие. А Джаббера будто разбили, уничтожили. Он смотрит в ответ настолько несчастно, что становится мерзко. Но руку не отдергивает, как обычно, будто и вовсе потеряв с ней связь. Будто теперь эта рука не будет его. Отрубит её к черту и не прикоснется больше. Ни к руке, ни к этому. К нежности. Джабберу хочется сбежать. Занка чувствует это по чужому бегающему взгляду и по тому, как напряглось чужое тело. И делает слишком рискованный ход. Тянет к лицу и вторую руку. Касается нежно и её пальцев губами. Задерживается на кольце на безымянном пальце, оно перекрывает длинный шрам, он тянется от середины пальца и дальше по костяшке. Чужие шрамы уродливы и от поцелуев не заживут. Да и хозяин их не позволит к ним прикоснуться в таком ключе. Оставить новый шрам поверх старого? Это можно. Ничего другого не надо. Вонгар не сбегает, позволяет себе забыться на жалкие минуты. Но не дольше. Дольше уже слишком много. Слишком по-другому. А ничего другого Джаббер Вонгар не воспринимает. Джаббер Вонгар боится нежности, привязанности и человечности. И Занка не знает больше ли он похож на простого человека от этого.