Мысли тех, кто созидает

      Он возненавидел их.       Осознание пришло со временем, постепенно и мучительно. Боль – то, с чего всë началось и чем закончилось. Склизкая, горькая, плотная как пластилин – она заполняла лëгкие, перекрывало горло и охватывало сердце мëртвой, губительной хваткой каждый раз, как ему приходилось лицезреть итог своей работы. То, что с ней происходит, то, как его творчество, его идеи, его одержимость падает в их руки. Общество называло это “здравой критикой”, “трезвой оценкой”, “разбором по делу” – но под всей этой маской ему открывалась страшная, непостижимая ненависть. Клочки бумаги опускались на землю, он наблюдал за тем, как созданные им целые горы и поля зачëркивались мазком столь яркой и язвительной красной ручки. Они возненавидели его творчество, его потуги, а следом и его лик, его голос, его взгляд, его эмоции. Он долго ломал голову над причиной этого, над тем, за что ему всë это. Но это давило, скручивало, словно он сам смыкает ладони на своëм горле.       — Боже! Это мои лучшие работы! — кричал он в пустоту, перебирая пальцами края старого, уже выцветшего наброска. — Это всë, что у меня есть… Почему?       Его руки сжимали бумагу с такой силой, что кончики пальцев начинали белеть, оставляя на листе вмятины. Синяк на запястье, казалось, становился всë более и более заметным с каждым движением кисти.       Набросок полетел в камин. Бумага скрутилась, краски вспыхнули, а улыбка нарисованного на ней низкого скелета постепенно превращалась в небольшую горстку жалкого, бесцветного пепла. С каждой новой искрой воздух наполнял странный, напоминающий горящую плоть запах. Едкий до такой степени, что, казалось, останется с ним навсегда.       И этот треск. Треск. Треск-треск-треск! Костëр сковал его взгляд, его мысли и телодвижения. Спина плавно опустилась на спинку старого, обшарпанного кресла, что недовольно скрипнуло. Разглядывая красочные языки пламени, с упованием рассматривая каждую искру исходящую от некогда его творения, в его голову пришла мысль. Решение. Чудное, но действенное.       Он создаст свой мир. Свои грëзы, свои цели, свой путь – всë это теперь может стать большим рисункам и кратким, написанным текстам. И там уже не будет этих голосов, пустых споров и той жгучей, давящей и всепоглощающей тоски. Не будет того общественного отторжения, что преследовало его последние года. Он даст своим творениям лучшую, великую и беззаботную жизнь. Подарит свободу и не для себя, для них, даст им такое существование, о котором самому можно было разве что мечтать в этом бренном и терновом мире. Он станет отцом для тысяч существ, сотен городов, десятков историй. Только мысль о том, сколько монстров обретут счастливый дом, новую, великую и славную историю, дурманила его разум.       — Я дам вам всë. Всë то, что даст вам лучшую жизнь, — прошептал он в пустоту кабинета, и голос его прозвучал почти нежно. — А вы должны быть… Просто счастливы.       Он медленно поднялся на ноги. Края пиджака, прижатые к спинке кресла, слегка помялись. Руки выпрямились и прохрустели, направившись в направлении камина. С каждым шагом к огниву этот тяжëлый запах горящей плоти становился всë более… Слышимым. Первый шаг, второй. На третьем его лицо немного сморщилось, но он продолжил идти. Руки устало опустились на столик перед камином. Карандаш, лежащий рядом с листом, покатился к краю. Резким движении тот схватил его так, что ножки стола задребезжали.       Как только грифель коснулся листа, его наполнил такой спектр эмоций, такой всплеск чувств, который он, казалось, никогда не испытывал рисуя. Огонь творчества полностью охватил его. Руки и голову жгло от усталости, но мозг настойчиво игнорировал, лишь продолжал рисовать.       Грифель сломался, он выбросил карандаш куда-то в сторону, жадно схватив другой, и продолжал, продолжал. И синяк на запястье его уже не волновал.

***

      Новое тело. Новый взгляд. Новый мир.       Он создавался на удивление легко. Всë, как и полагалось любой альтернативной вселенной, началось с горы. Он не видел смысла показывать свою идею через излишки, стараться показаться “не таким” намеренно. Если не понравится – поменяет, так он думал…       Или. Нет. Это не то, чего бы он хотел. Не то, чего бы хотели его творения.       Гора Еботт далеко не то, о чëм бы тот так грезил, не то, что даст местным обитателям настоящее, неподдельное счастье. Она не предоставит монстрам и шанса на спокойную и великую жизнь, далëкую от мирских конфликтов и суеты, далëкую от насущных проблем. Рука опустилась на холст, краски ложились как будто сами, как ему показалось, словно веками так и ожидали его присутствия. Из взмахов рождались леса, где деревья возвышали свои концы к солнцу; реки, чьё журчание играло незабываемую меланхоличную мелодию; горы, чьи заснеженные концы касались облаков. Даже он, находясь далеко отсюда, мог лицезреть это в живую.       — Хорошо… — говорил он сам себе без устали, задумчиво приложив кисть к своему лицу. — Даже лучше, чем я ожидал.       Пауза застряла комом в его горле. Он остановился, наклонив голову перед холстом. Брови нахмурились. Рука вновь и неспешно опустилась на холст.       — Нет. Лучше, чем они бы могли себе даже представить. Прекрасно.       Разве огромный колпак над головой, ограниченный мир, полный проблем и трудностей, суровых климатов и угроз внешнего мира – ключ к счастью? Еботт теперь в прошлом, в далёком прошлом. Как он и по настоящему хотел, как монстры бы хотели. Он усмехнулся, снова налегая на холст.       Первых обитателей он создавал с особенной тщательностью, с такой скрупулёзностью, вкладывая в них всё своё желание и мечты. Эти монстры должны быть прекрасны, прекрасны настолько, насколько требовал этот чудесный, новый мир. Он вкладывал в них частичку себя – ту, что ещё верила в счастье. Ту, что мечтала о том мире, где его творчество станет началом чего-то прекрасного и живого, того, что будет искренно и честно. Пальцы словно скульптор строили тела – скелетов, ящериц, оленей и козлов, роботов и призраков. Он высматривал каждую деталь, каждую шероховатость, каждую кривую линию минутами, поправляя всё точечными и невероятно осторожными движениями. Иногда, когда монстр был уже почти полностью готов, он, разглядывая тело десятками минут, полностью стирал его, ведь “столь прекрасные создания недостойны такого ужасного тела”. Этот процесс продолжался беспрерывными часами, а может и днями. Он, настолько поглощëнный собственной искрой, настолько утонувший в собственных, столь блаженных потугах, совершенно потерял счëт времени.       И когда первые монстры открыли свои глаза, он пошëл им на встречу.       — Живите, — сказал тот, разводя руками и обводя природу вокруг себя. — Этот мир я создал для вас.       Та небольшая группа монстров, совершенно разных, от скелетов до антропоморфных рыб, с неописуемым восторгом смотрела на него и на окружающую природу, и в их глазах он видел то, чего ему так не хватало долгие, долгие года. Признания, честного, искреннего, чистого, без лести и осуждения. Он ощущал, как сердце наполняется теплом, заставляя тоску уступить давно занятое место.       Он наблюдал за ними часами, днями. За тем, как они учатся ходить, как осваивают первые слова, как осознают наличие у себя магии. Он с упованием наблюдал за тем, как они создают первые орудия, впервые используют магию на полную, как с помощью неë они строили свои первые, небольшие домики, как разводят костры и готовят еду. За тем, как они спорят, шутят, мирятся и смеются, строят свои маленькие, но не менее великие истории, наблюдение за которыми откликалось в его сердце глубоким наслаждением.       — Правильно. Да, так правильно, — проговаривал он себе из раза в раз. — Именно так, как ему хотелось. Прекрасно.       Но тут, как гром среди ясного неба, стал вопрос человека. Любой андертейл вселенной необходима человеческая душа, путь, через который игрок смог бы пройти и понять всю прелесть воссозданного мира. Он долго думал над этим. Вопрос счастья и несчастья встал остро, каждое решение имело свои плюсы, так и минусы.       Если он даст этому чудесному миру человека, даст будущему игроку оболочку, каков шанс того, что он принесëт в этот мир несчастье? Он боялся того, что человек даст его миру… Страх. Боль и геноцид. И тогда, местная меланхолия будет нарушена. Убежище для всех живых существ потеряет свой смысл, свою цель и ту завораживающую действительность.       Он думал над тем, как к этому отнесутся другие миры, голоса и игроки. Но счастье тех, кого он создал, целостность их тел и рассудка – это то, что волновало его в первую очередь. Нет, он решил лучше пока отложить этот вопрос далеко-далеко, в пыльный ящик идей и предложений.       Но теперь, после этих рассуждений, тяжело ему было держать на них спокойный взгляд. Шли недели, месяцы, пролетали года его наблюдений и… переживаний. Он более никогда к ним не спускался, не отлипая от своего холста неделями. Он продолжал творить – создавал богатые пещеры, дабы дать им металлы; стирал горы там, где они мешали монстрам, где мешали его обзору; сажал новые деревья там, где они вырубали леса.       Но в один момент, наклонившись над холстом, его взгляд зацепила небольшая бумага, что монстры передавали из руки в руки. Законы.       Он дал им свободу, дал им волю и чувства, искренность и трудолюбие, а они начали придумывать свои правила, свои ограничения, свои своды и наказания. Он создал для них язык, скрупулëзная работа – итог месяцев труда, а они начали его менять, упрощать и усложнять. Он дал им искусство из реального мира – дал им кузнечное дело, дал им живопись и скульптуры. А они начали создавать то, чего он не понимал, культурные объекты, что не поддавались его логике.       Глаза бегали по холсту, он вскочил, небрежно бросив кисть на пол. Он спустился на горы, что опоясывали их город и понял, что уже не способен охватить взглядом всë то, что они построили, все те городки и деревни, все крепости и магазины. Он увидел, как они используют те заклинания, такую магию, которую он никогда не видел.       — Всë так и должно быть, — повторял он себе. — Я ведь и дал им всë это – свободу мысли, свободу творчества и выражения. Это же всë закономерно!       Улыбка на его лице начала борьбу со смятением. Он часам наблюдал за маленькими точками, бегающими под его взглядом. За загорающимися лампами и уличными магами. За новообразованным королевским домом Дримурров. Пальцы слегка сжались, он глубоко выдохнул, приняв решение спустится к монстрам, приняв облик рядового скелета.       То, что он увидел, не способно было поддаться даже самым восторженным возгласам. Улицы, полные запаха свежего хлеба, жареного мяса и овощей; дома, украшенные картинами и клумбами; фестивали и праздники, столь полные красок и монстровой радости, столько детского смеха и взрослого бурчания, столько живых существ, не знающих смерти, боли и страданий. Его глаза цеплялись за каждый переулок, за каждую фреску и вазу. Лицо само расплылось в радостной улыбке, словно перед ним – самый счастливый день его жизни. Нет, “словно”? Это венец его творения, то, что он всегда хотел, то счастье и радость, о котором он так грезил. Костяные руки медленно опустились на грудь в попытках остановить ревущее от радости сердце, хотя, формально, его и не было, дабы избавить его от нахлынувшего жара эмоций. Его творение. Прекрасно.       И тут, он вышел на площадь. Огромная, полная света и шума, радости и животрепещущей красы. По середине стояло древнее древо, украшенное королевским знаменем, а перед ним – мольберт. Он медленно подошëл к холсту. Огромная надпись над ним взбудоражила его - “Наш Великий Бог”.       Его рука осторожно легла на холст, обвела костяшками изображëнного рыцаря в прекрасной, золотой броне. Интересное представление божества и не единой мысли о том, почему его изображают именно так. Стоило ему только представить, как в его руках появилась кисть. Нет, так не пойдëт. Он не должен быть в их глазах таким. Пучок кисти медленно опустился на бумагу. Влево-вправо. Влево-вправо. Он аккуратно водил кистью по холсту, изнурительно вырисовывая каждую складку на мантии, что он накладывал поверх.       Но его остановили. Рука вздëрнула от холста, как только услышала чей-то недовольный возглас. Монстр-скелет со странной, словно маниакальной улыбкой, бежал на него сломя ноги. Но творец не убежал, наоборот, встал как вкопанный, напрочь забыв как звали того монстра в оригинальной вселенной. Казалось, приближение незнакомца его совершенно не волновало, наоборот, его взор упал на книгу в его руках. Пророк.       — Так он пророк? — прошептал тот себе, немного усмехнувшись… — Как же тебя там звали…       Расстояние между ними нещадно сокращалось, пока он лишь рассматривал его лицо в тяжёлых потугах вспомнить…       — Гастер, — сказал тот тихо, но достаточно для того, чтобы бегущий на него скелет остановился, в удивлении раскрыв свои глазницы. Не намеренно.       Словно одумавшись, он тут же убрал кисть, свернув в ближайший переулок и пропав прямо на глазах незнакомца столь быстро, сколько ему позволяло это тело монстра.

***

      Это стало его окончательной точкой, последний раз, когда он решится спуститься к монстрам без надлежащей на то причины. Хотя он и не представлял, какая причина может стать необходимостью. Он снова вернулся к холсту, но теперь, правая рука, которая держала кисть, работала немного медленнее. Он сам того не замечал, как добавлял всё больше и больше деталей в одних и тех же местах, ведь холсту было уже некуда расти. Некуда расширятся. Теперь всё сводилось к минимуму – уточнить, какие цветы растут на той поляне; добавить новый вид деревьев, дабы разнообразить их мебель; создать новый окрас для случайного кота. Монстров он почти не трогал, они развивались сами по себе достаточно быстро… Даже слишком быстро для него.       В те редкие дни, когда у него заканчивались идеи, всё его действо сводилось к немому и завораживающему наблюдению за этим странным, чудным миром. За его творениями. Чаще всего данное странное, но по своему увлекательное время падало на ночь. Тогда, как ему казалось, всматриваться в мельчайшие детали было наиболее… Наиболее прекрасно. И каждый раз что-то новое. Казалось бы, как мала жизнь этих созданий по сравнению с его. Да, хоть они не знают смерти, не знают знакомого ему старения, не знают горя от утраты близкого, но каждый раз, они создают то, что вызывает интерес их творца, сколь не было оно бы мелочно или, наоборот, громоздко.       Какая-то черепаха, чьего имени он не помнил, но оно точно начиналось на “Г”, написала свой трактат о природе мироздания и странное пророчество, которым намеревалась предсказать будущее. Он тут же создал копию этой книги, отложив на край стола. Первая литература его творений, как же это было необычайно приятно и... Даже немного пугающе, учитывая, что он чуть не пропустил это.       Какой-то розовый призрак, механическое тело которому создала странная, жёлтая ящерица, изобрёл невиданный музыкальный инструмент. Состоящий из трубок и металлических кнопок, он спокойно помещался в руках и при этом издавал такое непривычное и по своему удивительное звучание, что ему хотелось как можно быстрее понять суть данной технологии.       А какой-то монстр…       — Кто-то задал вопрос, — прошептал он себе, нахмурившись. Он медленно склонился к холсту, в надежде услышать этот голос. Вопрос был простым: “Зачем мы здесь”?       Он резко пошатнулся, отведя свою голову от холста. Он не знал ответа. Или же не хотел знать. Собственная воля – то, что могло бы подойти. Но это его не устраивало. Странное чувство наполнило его, словно внутри стало резко пусто, томно. Он медленно отошёл от своего рабочего места, оглянув пустоту вокруг. Абсолютный беспорядок. Везде разбросаны листы, сломанные палитры, старые краски и порванные холсты с переломанными карандашами. Он сделал шаг назад – что-то под его ногой хрустнуло. Он устремил свой взгляд вниз – сломанная кисточка, старая, которую он выбросил неделями работы ранее. Он осторожно попытался поднять обломок – тот раскрошился ещё сильнее, а пучок упал, словно полностью окаменевший. Он вновь нагнулся, подбирая баночку засохшей краски. Его взгляд осторожно упал на лежащую сбоку стопку бумаг. И сверху был рисунок. Игрок.       Впервые за долгое время он почувствовал, как краска в его руке дрогнула.