В доме повешенного не говорят о веревке

Жилка на шее бешено билась, прижатая холодной ладонью. Оцепеневшие пальцы прилипли к горлу, и, вминаясь в раскромсанную веревкой плоть, терли и жамкали рубцы. Грубая пенька разодрала шею аж до мяса, а каждый вдох откликался адовой болью и бешеной пульсацией в висках. Валентин Сергеевич зажмурился, и, как при панической атаке, медленно и глубоко вдохнул, сквозь звон и хрипы ловя струи прохладного воздуха из распахнутой форточки. Снова накрыло, на минуту ослепив. Прожгло до свиста, до белизны, как если бы в сонную артерию вплеснули кипящий металл. Конечности сковала ватная немота, тело, казалось, больше не принадлежало хозяину, и только пылающий расплавленным свинцом мозг да саднящая шея напоминали Валентину Сергеевичу, что он еще жив. Жив вопреки собственному желанию. Вопреки всему. Мылил, казалось, от души. Мыла казенного не жалел — но, видно, недостаточно, чтобы перебить шейные позвонки и сдохнуть быстро и безболезненно. Сопляк еще этот, Лагунов. Ну вот до всего ему дело. Сдалась ему, мелюзге, эта лагерная жуть. Приехал отдыхать — так и отдыхай, лови лягушек, рисуй стенгазеты, гоняй в футбол, так нет же... Даже помереть не дал. Из петли вытащил, спиногрыз чертов. И, главное, зачем? Для чего?.. Он и спустя годы не забудет, как веревка царапала шею, рвала плоть, как накатывало удушье — не до смерти, даже не до обморока. До состояния на грани, до вспышки в глазах. До полного бессилия — когда болтаешься в петле и не умираешь, и помочь сам себе не можешь. Вот это самое жуткое — а не смерть. Слишком жуткое, чтобы повторить, даже другим способом — нажраться снотворного, залезть в Рейку с головой. Вдруг снова что-то оборвется, надломится, пойдет не так... И дальше куда? Упиваться собственным отчаянием, жалеть себя — или взять яйца в кулак, доползти до шкафчика с бинтами и ватой, забинтовать шею и продолжать жить, коль суицид сорвался. Хорошо ли, плохо ли — как получается. Он — опытный врач Валентин Носатов, а здесь медблок «Буревестника», его владения, его территория. Не сдох от странгуляционной асфиксии — не загнется и от болевого шока. Доковылял до стеклянного шкафчика. Соорудил ватную подушечку, наложил жгут. Умелые руки, отточенные движения... Мастерство не пропьешь, и даже в полубреду Валентин Сергеевич сделал все идеально. Кровотечение остановил, но на самочувствии это отразилось слабо. Дыхание восстанавливалось с трудом. Едва нырнув в липкую дремоту, Валя тут же просыпался от собственных надсадных хрипов и удушья — не то в дыхательные пути насыпали песок, не то снаружи что-то давило. Незримая сущность без лица и имени нависала над ним, сжимала шею, просачивалась сквозь кожу и мышцы внутрь, проникала в кровь. Или это повязка и подушка душили его?.. В ящике письменного стола хранились снотворное, и обезболка, но в таком состоянии он и в вену-то не попадет. Он хрипел и стонал, но крики повисали в ночном безмолвии, никем не услышанные. Возможно, и к лучшему... Ничего. Ночь продержится, а там посмотрим... ...Вот ударили в дверь. Трижды. Будто гвоздь в череп заколачивали. Кого черти несут?.. На крик пришли — или среди ночи приспичило? Открыл бы — всегда открывал. Но сейчас самого хоть на неотложке увози. Голову зажало: скверная вещь гипоксия, можно и сознание потерять. Проспать остаток ночи без кошмаров ему не суждено даже при открытой форточке. Какое тут помогать, в самом жизнь еле теплится... И разве там заперто? Последним из медпункта Лагунов уходил... и Валентин Сергеевич, убей, не помнил, вставал ли он с койки, чтобы закрыться, или нет. Снаружи подергали дверь. Закрыто. Вставал, значит... ...Стук не прекращался. — Валя, открой, я знаю, что ты здесь! Захваткин. Руслан Максимович. Физрук-завхоз. По телу градом скатился ледяной пот. Ватные ноги словно приросли к кушетке. Укусили... Как же так? «Только бы не он, — повторял он каждый раз как молитву при появлении очередного ночного гостя. — Только бы не Руслан...» И, как бы ни болела его душа за мальчишек и девчонок, для которых лагерное лето станет последним, все же за Руслана сердце болело куда сильнее. Не должно, с какой стати-то, кто ему этот Захваткин, — но болело! И вот — пожаловал. Не руку же во сне сломал. После отбоя в медблок приходят только с одним недугом: не поддающимся врачебному анализу, и, увы, неизлечимым. Новый приступ — до удушья. Снова спину окатило ледяной испариной. Сквозь муть и головокружение Валя услышал, как рядом что-то упало и надрывно грохнуло по полу. Так и есть. Смахнул со стола вентилятор. Прикрыв поврежденную шею воротником халата, доктор поплелся к двери, стараясь не обращать внимания на дурноту и простреливающую виски острую боль. Пару дней назад они с Захваткиным жестко поссорились на пустом, можно сказать, месте, а теперь... — Валя! Ты что, уснул при свете?.. Странный голос. Нехороший. То ли в нос говорит, то ли... Нет, гипотетически это может быть что угодно. Для похмелья не то время суток, а вот переохладиться после ночного заплыва — как два пальца об асфальт. На осу наступил, палец во время отжиманий вывихнул. Речная тварь за ногу тяпнула... Или не речная. И не за ногу. Да, этот сумасброд рано или поздно должен был нарваться на неприятности со своими ночными заплывами и прогулками по заброшкам. Что ж, значит, укусили... Слабая надежда, загоревшаяся на миг в воспаленном мозгу, тут же скончалась в агонии, придавленная беспощадным, бьющим наотмашь житейским опытом. ...Дополз до двери. Открыл. — Тебе чего? — прохрипел Носатов. Поднял глаза на ночного гостя — и тяжелый липкий ком застрял в горле. Еще несколько часов назад Руслан Захваткин курил на площадке с наглой улыбкой первого красавца смены, глубоко уверенного в своей неотразимости. Сейчас же черты точеного лица болезненно заострились, побледневшие губы дрожали, желваки играли на щеках. Лицо покрывали пятна грязи и крови, на шее и около виска кровь подсохла и образовала бурую корку. И сам — трясется то ли от страха, то ли от злости, сдирая прилипшую к телу разодранную грязную футболку. Дернул носом, выплюнул кровавый сгусток. Провел под носом тыльной стороной ладони, и на загорелой коже остался темный след. Взгляд тревожный, дурной. Сверкнули в полумраке огневые темные глаза, ох уж эти сверкающие черные бусины. То сверлят пристально, то пламенем жгут. Не успеешь опомниться, как сгорел в чертовой бездне. Укушенные вампирами — у тех глаза неживые, стеклянные, ледяным ужасом скованные. Не манят и не опаляют. — Ты живой вообще? — вырвалось у доктора. — Нет, блядь, мертвый... Руслан вынул сигарету, закурил. Затягивался, будто несколько часов не курил — долго, глубоко и жадно, чуть не заглатывая сигарету вместе с дымом. Смерил доктора взглядом. — Сам-то живой? Тоже весь в кровище... Или не твоя? — Работа такая, — Носатов поморщился. — Грязная, местами кровавая. Как себя чувствуешь? — Ты дурак? — Захваткин мазнул кончиком языка по верхней губе. Слизнул кровь. — Сам не видишь?.. Спасибо, хреново. Помощь нужна, Валь. У новообращенных вампиров всегда все хорошо, и чувствуют они себя лучше некуда, точно одурманены сывороткой, отключающей и парализующей все ненужные эмоции. Доктор посмотрел на Руслана повнимательнее, анализируя состояние пациента, но вместо симптомов и диагнозов упорно видел сжимающие сигарету гибкие пальцы, капризный изгиб манящего рта, мерцающий огонек, выразительно очертивший скулы... Даже с разбитой физиономией этот пижонистый тип будоражил в нем, полудохлом, корчащемся от боли и удушья, все, что мог. И проще сдохнуть или напиться до беспамятства, чем внять голосу здравого смысла и перестать пожирать его глазами. — Нос расквасил?.. И как будто даже полегчало. Всего-то — нос! Ссадина. Выеденного яйца не стоит. Заживет как на собаке. Вата и перекись в помощь. — Ну наконец-то, — проворчал Захваткин. — Дошло до дуба: здравствуй, дерево! Докурил, выбросил окурок за порог, затоптал. Прошел внутрь, по обыкновению забрался на подоконник, свесив изящные ноги. — Что случилось-то? — Да с местными подрался. — Физрук виновато отвел взгляд. Врал, ясен пень. — Что, в деревню в десять вечера ходил? — Валя чуть не выронил флакон с перекисью. — Какого хрена? Пирожков на станции в такое время не купишь. Даже сельпо закрыто. А полдевятого ты еще нормальный был, так что не морочь мне голову... Губы сжал, молчит. На убедительное вранье не хватает фантазии, а правду сказать почему-то не может. Бестолковый, безбашенный. Но красивый, до чего ж, падла, красивый... Валя аж слюни проглотил, метнув взгляд на виднеющиеся сквозь рванину загорелые участки кожи и мокрый от крови и пота трикотаж, бесстыдно облепивший соски. — Не хочешь говорить — хрен с тобой. Только умойся, — Валя указал новоявленному пострадавшему на кран с холодной водой. Руслан спрыгнул с подоконника, в очередной раз дернул травмированным носом, высморкался и принялся умываться. Стянул через голову то, что осталось от футболки, скомкал и выбросил в корзину для бумаг. Протер мокрым полотенцем грудь и плечи. Капельки воды поблескивали на влажных бугорках мышц, золотистые блики играли на бронзовой коже. И соски эти, дразнящие темные горошины... Доктор судорожно выдохнул и, не в силах спокойно смотреть на эту невыносимую красоту, притворился, что отвлекся на сломанный вентилятор... Захваткин вальяжно прошелся по кабинету, по привычке присел на краешек стола. Закинув ногу на ногу, взял со стола забытый Валей граненый стакан. Повел расквашенным носом как кот возле миски с едой, вдохнул запах спирта — аж глаза заблестели... — Поставь на место! — рявкнул Носатов. — Поставил, поставил, знаю, что не нальешь... — Поставил демонстративно, аж звякнуло о столешницу. — Уж и понюхать нельзя... Кровь прилила к паху, когда Руслан по обыкновению высунул из разомкнутого рта сочный розовый язык, медленно облизнул губы. — Тебе оно не надо, — отрезал доктор. — И так без царя в голове, а перебрать и глупостей натворить — с тебя станется. Захваткин ехидно взглянул на Валю. — А ты откуда знаешь, что мне надо? — Я врач или где? — Валя ощупал нос пациента. — Носовое кровотечение остановить надо... Так, перегородка цела, что там еще? — ...Ссадины обработать, укол противостолбнячный поставить... И спиртное сюда, уж извини, не впишется дня три. — Даже вино? — Руслан не скрывал разочарования. — Такое вино у местных взял... яблочное. Домашнее. Вкуснейшее. Три дня слюни глотать?.. — Ничего, потерпишь, — отмахнулся Валя. — Не поверишь, наименьшая из проблем... И то правда. Вампирам ни пить, ни курить ни к чему, и, если Руслан остается при своих пороках, значит, все с ним относительно хорошо. — Насладишься, когда вакцина приживется. Нет, не укусили — ни синих вен, ни «стекла» во взгляде. Руки теплые, нос теплый. Впрочем, мог и сразу догадаться. Как был пижон и раздолбай, таким и остался. Простые у него мечты, понятные — яблочное вино, дискотека, джинсы с американским флагом на заднице... А главное — чтоб на него все смотрели и штабелями у ног укладывались, вот за это он черту душу продаст!.. И ему попроще. Исполняй свой долг, и все. Напихал пациенту в нос ваты, смоченной перекисью, уложил на кушетку, сунув под голову две подушки. Наказал лежать до полной остановки крови. Руслан послушно прилег, расправив обтянутые ярким трикотажем длинные ноги. Сквозь гробовую тишину Валя услышал собственное шумное дыхание. Что, черт возьми, творится? Кто он вообще такой? Озабоченный подросток или взрослый человек с высшим образованием, коему не пристало терять голову при виде полуголого мужского тела?.. А этот разлегся, выставил напоказ бесстыже пунцовые влажные соски, и словно дразнит доктора, медленно и порочно водит языком по верхней губе... Так, на что, старый хрен, уставился? Работай, кому сказано. На плече и около виска содрана кожа. Раны неглубокие, поверхностные, даже не раны, а ссадины, но обработать надо. Спиртом, йодом... вот, хорошо. Так, теперь укол. Рука дрожала, когда Валя заряжал шприц противостолбнячной вакциной. На свой страх и риск дотронулся до его плеча и на долю секунды задержал руку в паре сантиметров от раны — как током ударило! Даже о боли в гортани забыл — говорят, что если наступить на хвост коту, у которого болят зубы, то ему сразу полегчает. Вале же, сам того не ведая, наступил на хвост Захваткин... Неправильно, все неправильно. Так нельзя. Всю жизнь считал себя прожженным материалистом, который верит только в скальпель и в показания градусника, да в то, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь. И тут... вампиры, живые мертвяки, еще черт знает что. Еще и втрескался по уши... И в кого? В красавца спортсмена, на которого вся смена слюни пускала — от пионерок до главной вожатки и директора столовой?.. Да и старый хрен Серп Иваныч, этот «свадебный генерал» местного разлива, нет-нет да бросал голодный взгляд на красоту эту невиданную... — Валь, — подал голос пострадавший. — А переночевать у тебя в медблоке можно? — Нужно. Все лучше, чем ночью по пересеченной местности бегать, — здесь хотя бы стены от упырей защитят. — Пошли в лазарет, постель приготовлю... — Да мне и тут нормально, — Руслан просветленно улыбнулся и, схватив его за руку, мягко сжал ладонь, игриво пощекотал кончиками пальцев, и от этого дурашливого заигрывания сердце чуть не выскочило из груди. Пальцы эти с первого дня смены являлись ему в непристойных снах, будоражили воображение, и Валя старался не думать, каково это — целовать их, вбирая в рот, вдыхая запах кожи, оставлять отметины на запястьях... — Впервые встречаю человека с такой нежной и мягкой кожей, — Валя старался говорить отстраненно и небрежно, но шумный вдох все же вырвался из груди. — Как шелковая... — У меня везде кожа такая. — Пациент расплылся в широченной улыбке. — Можешь пощупать... — Руслан положил Валину ладонь к себе на грудь. — Скажи ведь, приятно, когда под рукой не шерсть, а кожа?.. Валя сглотнул. Нарочно, что ли, дразнит, падла... Взгляд этот томный с поволокой, кончик языка виден сквозь приоткрытые влажные губы. Дышит шумно и жарко, как после пробежки. Их разделяло ничтожно малое расстояние, и от резкого запаха ужасно модного одеколона щекотало в носу, царапало в горле, обостряя боль. Валя закашлялся, и потянувшись к графину с водой, обнаружил, что ладони их все еще сплетены. Руслан заворочался на койке. — Жестко, блядь... как ты вообще здесь спишь?.. — Привык. — Валя глотнул противно теплой, с мерзким привкусом, воды. — Ко всему человек привыкает. И к тебе, красивому, прикипел... Нет, с собственной «ненормальностью» он уже прожил не один десяток лет, и относился к ней как к малоприятной, но неопасной для жизни хронической болезни. Но в присутствии Захваткина эта «хронь» обострялась немыслимым образом, так что хотелось кричать от боли в пустоту, биться лбом о стену, глушить отчаяние всеми доступными способами... И глушил. Напивался до посинения, мешал водку со снотворным. Не помогало. Валя не представлял, чем мог заинтересовать этого выпендрежника. Но с первого же дня смены красавец физрук неизвестно почему избрал в приятели неприметного и нелюдимого лагерного врача и позвал его в тихий час на заброшку — отдохнуть и позагорать. Валя отвертелся от провокационной прогулки, сославшись на риск перегрева и солнечного удара, утаив настоящую причину своего дезертирства. Как удержать «пионерское» расстояние, лежа рядом с ним, обнаженным и таким желанным? Избегать случайных прикосновений, шарахаясь как от электрического разряда. Стояк в трусах не спрячешь... Потом ни с того, ни с сего Руслан приперся в медблок и, забравшись с ногами на Валин рабочий стол, болтал без умолку и так самозабвенно курил, что доктор едва не кончал, глядя на сигарету в этих потрясающих пальцах. Сводил с ума, заставляя бесстыдно пялиться и глотать слюни. Красивый, соблазнительный, нахальный. Порой Вале казалось, что Захваткин прекрасно знал о чувствах доктора, и намеренно играл на его слабости, упоенно купаясь в лучах обожания. Или подталкивал к решительным действиям. На которые Носатов так и не отважился: не пойдет под статью за мужеложество, так окажется в дураках, мало ли что ему там померещилось. Так и оставались каждый при своем. Пока не поссорились. Нет, Валя и впрямь поступил по-идиотски, наорал на Захваткина за «разврат» в детском лагере. И что греха таить, не забота о моральном облике товарища побудила доктора устроить скандал на пустом месте — банальная, древняя, как само человечество, ревность взыграла, когда изящная рука Руслана очутилась на тощей джинсовой заднице сопляка-вожатого. Объяснил Руслан популярно. Запали ему в душу штаны мажорские. Американские, с лейблом. Всю жизнь мечтал о таких. Ткань пощупать хотел. А у Игорька Корзухина папаша моряк, барахло дефицитное ему привозит... Объяснил, но обиделся. Состроил оскорбленную невинность. Как отрезало. Рассекло по живому. Два дня ходил мимо и не здоровался. И вот приперся в крови и соплях. Устроился на кушетке, стройные ноги вытянул, обнаженным торсом светит, хорош, сил нет... Сидеть рядом и любоваться — только душу травить... Нет, все-таки надо вколоть это чертово снотворное. Валя направился в лазарет. — Валь, не уходи... Вот симулянт хренов. — Чего тебе? — Побудь со мной... просто побудь рядом... Сел на краешек кушетки, и Руслан тут же крепко схватил его ладонь, прижал к груди. Валя замер в неподвижности и безмолвии. Затекшие пальцы касались теплой, гладкой кожи, под которой ритмично билось сердце. Боль в гортани как будто отступила, растворилась в жгучем потоке эмоций, в этой мимолетной близости, и иная, светлая тоска наполняла душу, обволакивая и окутывая чем-то стыдным и сладким... — Что нервный такой? Упырей боишься? — сам не зная почему спросил доктор. — Выпил вина и наслушался пионерских страшилок? — Шуточки у тебя, конечно... — Руслана аж передернуло. — Я думал, хоть ты здесь нормальный... Точно, что-то знает. — Да и не пил я сегодня! Некогда было. То баскетбол судить, то нарушителей на отжимания гонял... Хотел перед сном расслабиться, стаканчик-другой пропустить, а тут ты со своим столбняком... Валентин Сергеевич вытащил сигареты и закурил. Дым нещадно драл раненое горло: физическая боль отвлекала от душевной. Оживившись, Руслан потянулся к пачке и тут же схлопотал по рукам. — Совсем сдурел? Кровь из носа хлещет, а тебе то пить, то курить? Чтоб пуще прежнего хлестануло?.. — Черт... — стиснул зубы Захваткин. Ну сейчас будет истерика... — Я уже две после этого выкурил, и ничего... — Тем более потерпишь. — И что же мне теперь, карандаш грызть?.. — Хочешь — грызи, если оральная фиксация покоя не дает, — Носатов пожал плечами. — Только опилок с грифелем не нажрись. А то желудок промывать придется... — Да ну тебя... Руслан вывернулся, отпустив Валину руку, но изловчился и успел-таки затянуться из его пальцев. Облегченно выдохнул, возвращая сигарету доктору. Валю бросило в жар, когда, затянувшись после Руслана, он ощутил на фильтре вкус его губ и их тепло. Живое. Настоящее. Валя снова положил ладонь на гладкую грудь и провел по ней пальцами. — Живой... Сердце живое... Остальное неважно. Руслан вздрогнул, из приоткрытого рта вырвался тихий стон, когда Валя вдруг инстинктивно нажал на твердый сосок. Поспешно отдернул руку. Так, какая часть мозга за инстинкт самосохранения отвечает? Не ее ли случаем повредил, когда в петлю полез? А этот так и светится сытой довольной улыбкой. Рот до ушей. Черные маслянистые глаза мерцают в полумраке. Только что не замурлыкал по-кошачьи. Подался вперед, обхватил Валино лицо руками и приник к его губам, не замечая, что они искусаны в кровь. Кончик языка ласково и игриво пощекотал нижнюю губу, обвел линию рта — куда уж красноречивее?.. Скользнул меж разомкнутых губ, попробовал на вкус то верхнюю, то нижнюю, унося боль и заживляя ранки… Невнятный шелест листьев за окном выдернул доктора из блаженного оцепенения. Носатов дернулся, резко отпрянул, стряхнув с себя обвившие шею ладони Руслана. — Ты чего? — Руслан перехватил его трясущуюся руку, медленно огладил запястье. — Тебе ж нравится… По глазам вижу. — Охренел совсем, — Валя покосился на окно. — Сидим тут как в телевизоре… Свет горит, окна нараспашку. Руслан хмыкнул, потрепав Валю по щеке. — Ну сам подумай, кому тут смотреть, спят уж все… Разве что белки с воробьями. Но если тебя это смущает, тогда… — Вскочил, и задернув занавески, торжествующе посмотрел на доктора. — А так? Что на это скажешь, Валь? — Скажу, что один из нас спятил... — Я или ты?.. — Похоже, я. В кои-то веки со мной на трезвую голову поцеловались. Я, видимо, должен радоваться до усрачки, но какое там радоваться... Я даже не знаю, что с этим делать. А тебе, Руслан Максимович, зрение проверить надо... Получше никого себе не нашел. Физрук коротко прыснул, глянул на Валю как на дурака, до которого не доходит очевидное. Придвинулся ближе, потерся лицом о его плечо. Валя невольно сглотнул, изо всех сил сдерживая порыв схватить в объятия этого наглеца и зацеловать до засосов. Руслан же сдерживаться не хотел. Сменил позицию, устроил голову у Вали на коленях и обнял бедра, удовлетворенно наблюдая, как приливает кровь к паху. Огладил его стояк сквозь брюки — щекотно и больно. До морока в глазах, до пульсации в мозгу. Ишь, прыткий какой, быстрый! Брать — так штурмом. Буря и натиск. Как бы койка под ними не загорелась... Валя не хотел напористой атаки, он жаждал прожить каждое прикосновение, словно глоток за глотком пробуя на вкус дорогое вино. Мебель в медблоке оставляла желать лучшего. В мертвой тишине протяжный скрип ржавых пружин отзывался гулким эхом, стоило кому-то из них пошевелиться, и казалось, что весь лагерь слышит эту возню. И если Носатов еще по привычке тревожно вздрагивал от малейшего звука за окном, то Руслана, конечно, не смущала ни собственная горячность, ни час тишины. Привстав, он снова прижался к Валиным губам, вовлекая в поцелуй. Валя хрипло застонал, когда бесстыжий этот язык оказался у него во рту. Горячее дыхание опалило лицо, и Валя прищурился, погружаясь в бездну ощущений. Кончик языка дразняще щекотал нёбо. Последний отголосок здравого смысла скончался в муках, оставалось только ринуться в омут собственного неутолимого желания. Он все еще старался не делать резких движений, чтобы не тревожить рану, пока губы Захваткина не спустились ниже, к шее и не наткнулись на повязку. — Валь, что это с тобой? — Руслан испуганно отстранился. — Ты что... ранен?.. Откуда это? — Ниоткуда, — отрезал Валя. — Несчастный случай. Галстуком пережало — давно не завязывал. — Врешь. — Черные маслянистые глаза яростно сверкнули в полумраке. — Сроду ты галстуки не носил. А последний раз надевал, когда пионером был... Кто это сделал? — жарко выдохнул он Вале в шею. — Кому ребра пересчитать?.. — Никто, — процедил сквозь зубы Носатов. — Сам... Вот черт, ну кто его за язык тянул. — Веревка, что ли?.. — Ну, веревка, веревка... вервие простое... — Из-за меня? — фыркнул Захваткин. — Ну, дурак... Из-за того, что я Корзухина за жопу схватил?.. Тьфу ты, за джинсы, а не за жопу… за лейбл с полосатым флагом. - Ты не при чем… - начал было Валя, но правдоподобного мотива придумать не смог. Руслан додумал все за него. - От тебя не ожидал, - Руслан оборвал его на полуслове. - Все вы тут отбитые на всю голову, я думал, хоть с тобой все в порядке... Доктор зашевелился, стряхнув одурь. Вот он, оказывается, как все вывернул! Ну что ж... пускай лучше лагерный врач Валентин Носатов останется в глазах Захваткина спермотоксикозным идиотом, который полез в петлю из-за несчастной любви. Все лучше, чем приблизиться к истине. — Прости уж меня, Валь, — выдавил из себя Руслан. — Вел себя как мудак. Да гори они синим огнем, джинсы эти, вместе с Игорем... Ложись вот рядом, вдвоем спокойнее... — Руслан подвинулся к стенке, освобождая Вале место рядом с собой. — Лежбище, конечно, так себе, но и мы с тобой не жирные, уместимся. Тот прилег рядом, сграбастав Захваткина в объятия. К сердцу подступила щемящая тоска. Руслан всем существом своим льнул и жался к нему, целовал в висок, шепча вполголоса, что больше и близко к этому Корзухину, хрен его дери, не подойдет. Да что там Корзухин… в Москву, во Внешторг на работу пригласят с правом выезда - без Вали не поедет! Валя обнимал его как влюбленный дурак, вслушиваясь в его дыхание, упиваясь нежданной близостью, бесстыдно вжимался в Руслана бедрами. Лицо и шея горели — от поцелуев, не от боли. К члену прихлынула кровь. До чего ж некстати. Валя кряхтел, терся и ерзал: как ни ляжет — неудобно! То стояк выпирает, то шея саднит. И спать невмоготу, а трахаться... И казалось, именно эта нерешительность выводила физрука из себя. — Ну что ты маешься, как пионэр тупой на школьной дискотеке? У тебя стояк, а ты выеживаешься... Ты уж определись, хочешь ты или нет, — проворчал он. — И есть ли силы... Я, знаешь ли, тоже не хочу, чтоб ты тут в моих объятиях коньки отбросил... — Не отброшу... Лицо пылало, кровь стучала в висках, когда Валя в полубреду, не отдавая себе отчета в том, что делает, жадно прильнул к этим губам. Желанным. Пьянящим. Приоткрытым в предвкушении. И гори оно все синим пламенем. Пусть завтра снова будет больно и тяжело. Пусть наутро Захваткин об этом больше не вспомнит, а сам он вынужден будет внушить себе, что это пьяный бред и ничего больше... И, черт возьми, пусть Руслан помолчит. Пусть говорят только ощущения и глаза. Узкая жесткая койка противно скрипела от резких движений, но Руслана это не останавливало. Валин поцелуй, скупой и неловкий, подхлестнул его, разгорячил, и вот уже Руслан выгнулся в его руках, жарко дыша в раненую шею. Боль смешалась с возбуждением, жаркая волна прокатилась по телу. Дыхания смешивались, бедра терлись друг о друга, тела сплетались в мучительно-восторженном экстазе. Целовались они долго и ненасытно, на грани, так, что сводило голову. Но каждый поцелуй любовника вливал в уставшее и больное Валино тело свежую силу, новую жизненную энергию, которая тут же выплескивалась в ответных поцелуях... Когда Руслан сделал передышку, стремительно стянув с себя спортивки, Валя чуть дар речи не потерял, любуясь упругой подтянутой задницей в черных трусах. — Ну, твоя работа, твоя... - Руслан вертелся перед ним, как перед зеркалом в примерочной универмага. Повернулся лицом, с гордостью демонстрируя стояк. - Раздевайся, что уставился? Или хочешь, чтобы я униформу твою спермой забрызгал? — Труселя-то импортные? — сам не зная почему спросил Носатов. — Боксеры. Фирма, — с гордостью заявил Руслан. — Думал, у меня там панталоны с начесом окажутся?.. Так, пургена ему, что ли, дать, чтобы наглую лыбу с красивой физиономии стереть?.. Ситуация, конечно, дурацкая, да и выбора особо нет — когда еще он окажется в одной постели с обнаженным красавцем, который неизвестно почему склоняет его к однополой связи? Прекрасно зная, что рискует не только спортивной карьерой. Не иначе, на корзухинские джинсы поспорил, что затащит его, Носатова, в постель. За размышлениями казалось, что пуговиц на халате и рубашке бесчисленное множество, и пока их все расстегнешь, Захваткин передумает. — Ну наконец-то... — томно протянул Руслан, когда Валя, наконец, добрался до брюк, снял их и по привычке аккуратно свернув, положил на стул. Все поплыло перед глазами, когда Захваткин опрокинул Валю на кушетку и снова набросился на него с поцелуями. Влажные губы скользнули от рта к подбородку, задержались на больной шее, прихватили кожу, не кусая, а бережно посасывая. Мягкое тепло лилось по телу, успокаивая и топя боль в чем-то щемяще сладком и нежном. Горячие руки скользнули под Валину спину, сомкнувшись на заднице, огладили ягодицы, и казалось, что от прикосновений Руслана усталые, забитые мышцы расслабляются. Все это, запретное, безудержное зрело между ними с начала олимпийской смены и именно сейчас прорвалось, разливаясь дерзкими флюидами и сжигая обоих в порыве разделенной страсти. Ладони Руслана блуждали по телу доктора, то оглаживая, то щекоча спину и бедра, но Руслану было этого мало, и его ненасытный рот спустился к паху любовника. — А ты горяч! — Руслан вывернулся, соскочил с кушетки и, присев на пол, широко и смачно лизнул головку. Вобрав возбужденный член в рот, он немного пососал его. — Хочешь попробовать меня на вкус? А может, в рот возьмешь? Я это люблю! Руслан провел языком по внутренней стороне бедра, закусив кожу и, поднявшись, снова впился в его губы. Руслан ласкал его рот языком, наполняя вкусом его собственного семени. Стыд не стыд, ощущения странные, но пьянят куда сильнее, чем разведенный спирт. — Валь... — Руслан вдруг резко отпрянул от него, на минуту вернув доктора в реальный мир. — Где у тебя вазелин лежит? Не хочу тебе задницу порвать... — В шкафчике, на третьей полке, — машинально ответил Валя, ворочаясь на кушетке в попытке размять затекшие конечности. Руслан достал заветную «норку», но прежде чем приступить к делу, на мгновение замер на месте, напряженно раздумывая. — Так, — сказал он наконец. — А резинки у тебя где? — Какие еще резинки? Захваткин посмотрел на него как на идиота. — Презервативы, деревня. Резиновые изделия номер два! — С дубу рухнул? — не выдержал Носатов. — Зачем они в детском лагере? Пионерам на дискотеку под расписку выдавать?.. Извини. Я за это последствий не хочу. — Ну… может для вожатых, — Руслан сконфуженно посмотрел на доктора. А вожатые — ребята взрослые, сами свой досуг обеспечат. В том числе и средствами индивидуальной защиты. — А у тебя разве нет? — удивился Носатов. — Ты ж продвинутый, знал куда едешь… Или на медблок надеялся? А, первый красавец на районе? — Так я сюда не трахаться ехал, — Руслан словно оправдывался. — Думал, и не с кем будет — вожатые, повара, местные да Серп Иваныч, ничего интересного. А оказалось, очень даже интересно… Вот и что мне с тобой делать? В рот взять?.. Но ты ж большего захочешь… Раздумывал да чесал в затылке: как быть. Для быстроты мыслительного процесса даже сигарету вытащил. Из Валиной пачки, конечно. Сунул в рот, но даже поджечь не успел — придумал. — Ладно, Валь, что уж делать, если ты такой неорганизованный… Сделаю, что смогу. Растяну. Аккуратно, точно… уж поверь, не промахнусь! — Опыта много? — сдавленно простонал Валя, с трудом сдерживая приступ ревности. — Достаточно, — небрежно бросил Руслан. — И сейчас это скорее достоинство, чем недостаток. Завтра, будь уверен, сгоняю за резинками в сельпо. Будет тебе все в лучшем виде. — И что, в рот возьмешь? — спросил Валя, сам в шоке от собственного бесстыдства. — Вот так, на трезвую голову? — Конечно, возьму. Только что брал же. Еще и свой дам пососать, — Руслан томно провел языком по нижней губе. — А сейчас смажь у меня, — он подал Вале мазь. — Хочу, чтобы это сделал ты... тебе ж приятно, вот так, подержаться, потрогать. Еще бы. Все тебя, наглеца красивого, хотят потрогать... Валя медленно привстал на кушетке и, взяв на руку немного мази, аккуратно растер по члену Руслана, с удовольствием наблюдая, как тот пульсирует под его ладонью. Красивое лицо озарила расслабленная улыбка. Захваткин постанывал, облизывался — томно, призывно, сладко. Когда процесс смазки закончился, Руслан развернул Валю, уложил на живот и впечатал в кушетку. Губы коснулись его ключицы, ладони огладили зад, продвигаясь к цели. Руслан ощупал вход, растягивая пальцами, умело и аккуратно, стараясь не причинить боли. Валя не видел лица Руслана, не видел, что он делает, но момент, когда член проскользнул в него, уловил весьма четко. Из Валиной груди вырвался хриплый стон, он дернулся в сильных руках Руслана, ловя острое наслаждение. Руслан брал его со вкусом и страстью, с уверенностью опытного соблазнителя, то ускоряясь, то замедляясь и прекрасно улавливая его настроение. Когда наступила разрядка, и Руслан бережно опустил Валю на кушетку и улегся рядом. Поцеловал в плечо, потом прихватил губами сосок и полизал его. Уткнулся в плечо, прильнул к нему всем телом. Такой красивый и невозможно горячий, и нет сил ни отодвинуться, ни отпихнуть его. Вот так лежать и лежать в обнимку. — И обещай больше не творить херню, — Руслан осторожно и бережно погладил Валину шею. — На себя посмотри, — выдал Валя в ответ. — Таскаешься по заброшкам, гуляешь после заката, пьешь каждый день, куришь натощак... И джинсы еще эти... — Да хрен с ними. — Руслан снова чмокнул Валю в шею. — И от вина ты меня на три дня отвадил. А не курить натощак не могу. Утренняя сигарета самая сладкая, впрочем, ты и сам знаешь. Слаще только... ну, ты понял... — Руслан тут же сунул ему в руки пачку. Когда это пачка с его стола успела оказаться в руках физрука? — Опять, значит, за свое, — проворчал Валя, невольно любуясь, как Руслан закуривает и делает первую затяжку. — О чем ты? — Вот опять сигареты у меня таскаешь. — Валя мягко отобрал у Руслана сигарету и с удовольствием затянулся. — А что, нельзя? — Захваткин округлил глаза, состроив выражение невинности: — Я думал, мне здесь дозволено все... — И вновь приник к его губам, перехватывая дым. Теперь уже, конечно, все... И это «все» — совсем ничтожная плата за хрупкое мгновение, когда они, до одури счастливые, лежат в обнимку, запутавшись в простынях, а сна ни в одном глазу. Когда Руслан, только войдя во вкус, нахально закидывает ногу Вале на бедро, а тот упоенно оглаживает тугие мышцы. И Валя догадывается, как хочется его новоявленному любовнику повторить это снова и снова, пока не наступит утро, — но Руслан щадит Валю, помня, что с ним едва не случилось за пару часов до любовного безумия, и лишь легонько целует в губы. А потому — хотят они того или нет, но спать им все равно придется. *** Бешеный стук в дверь — как череда ударов по голове! — Валентин Сергеевич! Вы живы?.. — истошно вопила Свистунова. Пока Носатов, привстав на кушетке и щурясь от слепящего солнца, осознавал реальность через неизменную утреннюю мигрень, Руслан мигом скумекал, что делать. Он вскочил как ошпаренный и, подхватив свои вещи, ринулся в лазарет — грозу пересидеть и начальству лишний раз на глаза не попадаться. Либо отчехвостит, либо приставать начнет, третьего не дано. Делать нечего. Доктор набросил рубашку, влез в штаны. Так и быть, вымоется после «педсовета». Свистуха, уперев руки в боки, стояла возле медблока, прислонясь внушительной филейной частью к дощатой стене. — Доброе утро, Валентин Сергеевич, — криво усмехнулась Свистунова. — Здрасьте, Наталья Борисовна, — кивнул доктор. — Что случилось? Да уж, не понос лечить пожаловала, по роже видно. — Завтрак вы с вашим другом Захваткиным пропустили, но это еще полбеды... — начала она. — Разве завтрак уже прошел? — недоумевал Валя. — Здрасьте пожалуйста, — осклабилась Свистуха. — Полчаса как прошел... но, я так поняла, вы с Русланом Максимовичем на спиртовой диете?.. Ведь не клизмы же ставить он к вам ходит. И, кстати, что с шеей стряслось? Потянули или заночевали на сквозняке? Носатов остолбенел. — Во сне травмировал. Устал, вырубился в неудобной позе... — оправдывался он. — День у меня вчера трудный был... — Трудный день у него, — передразнила Свистуха. — Вот, значит, что. На пьянство я еще готова смотреть сквозь пальцы. Но хоть один еще случай рукоприкладства — такие характеристики вам обоим выдам, что даже в тюрьму не примут! У меня связи. Понял? — Какое еще рукоприкладство? — недоумевал Валя. Свистуха хмыкнула. — А Захваткин тебе вчера не похвалился, как твою честь в бою отстаивал? — С кем? — Да с Корзухиным. Отделал под орех. А мне что делать? Комиссия на носу, а вожатый с фонарем ходит! — Ну хорошо... — Спорить со Свистуновой — себе дороже. — А я здесь при чем? — Друга своего вразуми — меня он шлет на три буквы еще до начала разговора. Боится, что приставать начну, — она скривила рожу, как будто сожрала лимон целиком. Когда доктор вернулся в медпункт, Руслан уже принял душ и теперь с нагловатым видом сидел на подоконнике, закинув ногу на ногу, наслаждаясь утренней сигареткой и светя перед ним обнаженным торсом. — Зубную щетку нашел? — спросил Валя перед тем, как войти в уборную, чтобы смыть с себя следы тяжелой ночи. — Нашел, — кивнул Захваткин. — Спасибо, Валь, — он энергично смял окурок в пепельнице и собрался уже уходить. Но Валя остановил его. — Ты в курсе, что мы завтрак проспали? — Да плевать, — поморщился Руслан. — Опять, наверное, размазню давали... Вот мне интересно, сами они свое жужево хоть раз пробовали? И хвать еще одну сигарету из Валиной пачки. Чувственно обхватил губами, выдохнул дым сквозь зубы... — Позавтракаем бутербродами с вареньем, — сказал доктор. — А я вот с чем... Свистунова мне все рассказала. О вчерашнем. — И что? — вскинулся Руслан, уронив столбик пепла на отполированную столешницу. — Пусть засранцев своих лучше воспитывает... И засранок тоже. Носатов закурил и нервно заходил по кабинету. Дело принимало неожиданный оборот. — Слушай, Валь, — собрался Захваткин с мыслями. — Она тебе не объяснила, с какого такого перепугу эта соплячка меня в кусты зашвырнула? И почему Титяпкин кислотой в товарищей из водяного пистолета поливается? Между прочим, пистолетик у меня. Конфисковал. Могу тебе содержимое на экспертизу отдать... — Кого он... кислотой? — спросил Валя. Драка с Корзухиным, разборки между пионерами — все это упорно не желало складываться в единую картину, но в его дурацкой ситуации самым разумным было сделать вид, что он кое-что знает. — Милованову. Клялся, что вода, но я-то видел, у нее шея волдырями кровавыми пошла. Хотел ее к тебе в медблок отвести — а она, не поверишь... Как вмажет мне с разбегу, и в кусты забросила. Откуда в этой малявке столько силы? Кое-что прояснилось... Может, для Руслана это и было хулиганской выходкой, немыслимой для хрупкой воспитанной пионерки, но Валя знал, как обстоят дела на самом деле, знал больше, чем хотелось бы ему самому. Он помнил, как девочка эта приходила в медблок с остекленевшими глазами. Новообращенная. Неживая. Помнил, как битый час успокаивал ее, бьющуюся в конвульсиях, привязывал к кушетке, как она истошно кричала... Он знал, как опасна для этих несчастных вода из Рейки, и какой неконтролируемой физической силой они подчас могут обладать. А теперь и Руслан разделил с ним частичку этой тайны. Тайны, по сравнению с которыми драка с Корзухиным и яйца выеденного не стоит... И что тут скажешь? А этот так и сверлит его темным своим жгучим взглядом. — Валь, я же вижу, ты что-то знаешь... — Руслан подошел к нему вплотную и, коснувшись его лица, аккуратно приподнял за подбородок, не сводя с доктора пристального взгляда. — Ты знаешь, в чем дело. — Уезжай, — Валя, словно со стороны, услышал свой охрипший голос. — Нечего здесь тебе делать... — Нет, — твердо сказал Руслан и коротко поцеловал его в уголок рта. Черные глаза призывно сверкнули. — Теперь точно не уеду. Теперь я с тобой... и не слезу с тебя, пока не узнаю всей правды, что ж за долбаная хрень тут творится. И если кто тебя хоть пальцем тронет — живьем в землю закопаю! Сумасшедший. — Девочка больна... — Носатов, наконец, собрался с мыслями. — Строго между нами. Меньше года осталось. — Бешенством, что ли? — Никто не знает, я тоже. И не одна она на смене такая. — А остальные кто? — Извини, не скажу. Врачебная этика, — отрезал Валя. — В Рейке вода не очень чистая, аллерген какой-то, который они не переносят. Симптомы в ночное время обостряются. Агрессия, приливы физической силы... Я наблюдаю за ними, пытаюсь понять, что происходит, и как им можно помочь. Что ж, полуправда лучше... — Так что — не таскайся ночью по лагерю, понял. Веди себя осмотрительнее... Руслан умолк, переваривая информацию, затем вновь внимательно посмотрел на Валю. — Говоришь, Свистуха знает?.. Ты не представляешь, что она может за молчание потребовать! — Почему же, — усмехнулся доктор, — очень хорошо представляю. А вообще — НатальБорисовна про драку с Корзухиным говорила. Сказала, ты мою честь в бою отстаивал. Это правда? Захваткин облегченно выдохнул. — Было такое, — смутился он. — Подумаешь, в табло ему сунул... Нечего было про тебя всякие гадости говорить! Якобы по-товарищески. Чтобы я под дурное влияние не попал, — Захваткин криво усмехнулся. — Он думал, я к тебе водку пить хожу... ну, а зачем еще, не на процедуры же. Вот скажи — мы с тобой хоть раз вместе пили?.. — Ни разу, — подтвердил Носатов. — Не наливал — вот и не пили. Только зря ты себя в трезвенники записываешь... — Тут если не пить — с тоски повесишься!.. — выпалил Руслан. — Ой, — осекся он, погладив Валину шею и виновато посмотрел в глаза. — Прости... Ну, ляпнул невпопад, бывает. Не знал, что в доме повешенного не говорят о веревке. Но Руслан долго молчал, напряженно раздумывая. — Ты не из-за меня, да? — наконец заговорил он. — Из-за них? И пьешь тоже из-за этого?.. Доктор молча кивнул. — И все равно — не смей больше этого делать! Ты умный. И храбрый. Я бы так не смог... Они, конечно, тупые и бесят по самое покуда некуда, но... не поверишь, я тоже не хочу, чтобы кто-то из них умер у нас на глазах... Хоть и опозорился я через них. Представь, спортсмен, пловцов тренирую, и тут какая-то соплюха меня в нокаут отправила... Значит, Свистуха не знает?.. — Не знает, не знает, спи спокойно... — И у тебя в медблоке? — снова оживился Руслан. В медблоке. На узкой жесткой койке. На смятых в пылу любовной горячки простынях. В обнимку. — Ну, у меня по крайней мере безопасно... Захваткин расплылся в блаженной улыбке. В глазах его плясали чертики, и Вале вдруг стало легче и светлее от мысли, что они наконец-то поняли друг друга правильно. И словно в подтверждение Руслан снова обнял его и расцеловал, сплетая свои изящные пальцы с Валиными. И впервые за три гребаных лета Валя поверил, что, может, не так уж все и хреново в этой жизни и в этой смене. Которую он тоже переживет. Которую они вместе переживут.