Playing dead

— Ох да, дядя, я исправила задолженности по анатомии, — голос сбивчивый, слегка хрипловатый. — Я очень рада за нее! Да! — Кажется, ты задыхаешься? Фурина, все в порядке? — обеспокоенно спросил Нёвиллет, прерывая свой рассказ о подруге детства, с которой недавно встретился. — Да! Все в порядке! Просто… Мне сейчас не совсем удобно говорить, — она делает паузу, прикладывает телефон к груди, чтобы тяжелый вздох и полустон не были слышны. — Можем мы поговорить чуть позже? Или, может, я зайду к тебе и мы поболтаем с глазу на глаз? — Чем ты занята в такое время? Судя по моим наблюдениям, ты сейчас должна быть на паре… — договорить ему не дали. — Нёвиллет! Все позже! — Фурина прикрикнула на него и тут же бросила трубку. Телефон выпал из рук, потому что сзади раздался резкий толчок. Де Фонтейн уперлась в спинку переднего сиденья руками — иначе она полетела бы прямо на водительское место. — Ты так мило общаешься с ним, — низкий голос раздался над ухом. — Такая нужда в разговоре с единственным родственником… — Арлекино. Она чуть ли не рычала, ее дыхание обжигало шею блондинки хлеще кипятка. — Мне не понять. Резкий толчок бедер заставил их обеих простонать в унисон. Все это время полуголая Фурина сидела на члене Арлекино в черном ягуаре — машине старшей. Арлекино позволила студентке ответить на звонок, когда они были в самом разгаре, а сейчас просто забирала свое. — Ах… — Фурина уронила голову на спинку переднего сиденья, пальцы вцепились в кожаную обивку. Сзади послышался тихий, довольный смех. — Только попробуй снова кому-то позвонить, — прошипела Арлекино, и ее руки скользнули по талии девушки, притягивая ближе, вжимая спиной в собственную грудь. — Я ревнивая. С этими словами она вошла глубже, одним резким, точным движением. Фурина вскрикнула, закусила губу, чувствуя, как стенки влагалища судорожно сжимаются, принимая чужую плоть. Поза была неудобной — колени упирались в сиденье, спина выгнута дугой, голова запрокинута на плечо Арлекино, — но именно эта неловкость, эта теснота салона делали все еще острее. Арлекино не торопилась. Она задала медленный, глубокий ритм, позволяя себе наслаждаться каждым миллиметром, каждым сдавленным всхлипом, который срывался с губ Фурины. А затем склонилась ниже. Горячие губы коснулись шеи — сначала невесомо, почти ласково. Фурина выдохнула с облегчением, но расслабиться не дали: острые зубы сомкнулись на нежной коже у самого основания шеи, там, где пульс бился чаще всего. — Ай! — девушка дернулась, попыталась отстраниться, но сильные руки держали крепко. — Не надо… Арлекино, не надо, пожалуйста… — Почему? — в голосе хирурга звучало искреннее недоумение, перемешанное с насмешкой. Она тут же нашла новое место, чуть выше ключицы, и принялась метить его с тем же усердием. — Потому что… — Фурина зашипела от очередного укуса, смешанного с жаром засасывающего поцелуя. — Потому что мне потом идти… К друзьям… Встреча… — слова сбивались, мысли путались. — Они увидят… Будут вопросы… Ох, черт… — Какие вопросы? — Арлекино оторвалась от шеи, и Фурина почти физически ощутила, как та улыбается. — «Фурина, кто так красиво украсил твою шею?» Или «Фурина, почему ты выглядишь такой довольной?» — Ты… издеваешься… — Немного, — Арлекино снова впилась в кожу, на этот раз с другой стороны, и Фурина почувствовала, как под умелыми губами расцветает новый след. — Но тебе ведь нравится, когда я так с тобой? Фурина не ответила. Она закрыла глаза и провалилась в воспоминания, которые нахлынули внезапно, вытесняя боль укусов. Как она вообще снова оказалась здесь? В машине этой женщины, полуголая, сидящая на члене, помеченная, как вещь? Все началось с той фотографии. Арлекино показала ее тогда, в туалете университета, и улыбнулась своей хищной улыбкой. «Я найду тебя позже». Фурина тогда злилась, пыталась вырвать телефон, кричала. А потом… потом не спала три ночи. Ворочалась в кровати общежития, смотрела в потолок и чувствовала, как тело помнит каждое прикосновение, каждое движение. Она ненавидела себя за это. Но еще сильнее хотела повторения. Встреча произошла случайно — или не случайно? Арлекино «случайно» оказалась у ее корпуса после лекции, «случайно» предложила подвезти. Фурина согласилась, хотя могла отказаться. Могла. Но не отказалась. В машине Арлекино не прикасалась к ней. Просто говорила — что-то о хирургии, о пациентах, о скучной жизни. А потом, когда они заехали на пустынную парковку среди десятка чужих машин, резко наклонилась и поцеловала. Настойчиво, жадно, засовывая язык в рот Фурины, словно пробуя на вкус, проверяя, готова ли. И Фурина таяла. Таяла от того, как ее используют, как сжимают в объятиях, как эта женщина с идеальной репутацией хирурга обращается с ней как с дешевой шлюхой. Она помнила, как Арлекино прижала ее к себе, и она почувствовала под бедром твердый орган. Помнила, как сама начала тереться — сначала неосознанно, а потом с отчаянной, стыдливой жадностью. Помнила, как Арлекино тихо рассмеялась и прошептала: «Так хочешь? Садись». И Фурина, возбужденная до дрожи в коленях, беспомощная перед собственным желанием, забралась на нее, позволила снять с себя трусы, расстегнуть рубашку, надеть презерватив и опуститься вниз, принимая член так глубоко, как только могла. Очередной глубокий толчок вырвал ее из воспоминаний. Арлекино вжалась в нее сзади, входя до основания, и одновременно с этим впилась зубами в плечо, оставляя очередную метку. Фурина вскрикнула, пальцы заскребли по коже сиденья. — Не отвлекайся, — прошептала Арлекино ей на ухо, и ее голос был низким, хриплым, полным животной страсти. Внутри Фурины нарастал жар. Мышцы напрягались и расслаблялись в такт движениям, каждый толчок отдавался в низу живота пульсирующей волной. Член бился о матку, принося ту самую боль, которая была неотделима от удовольствия, — острую, сладкую, заставляющую сознание плыть. Она чувствовала, как стенки сжимают его, как каждое движение отзывается дрожью в ногах, как воздух в салоне становится густым от их дыхания, смешанного с запахом пота, духов и секса. Арлекино ускорилась. Ее руки обвили Фурину, прижимая так сильно, что стало трудно дышать. Одна ладонь легла на грудь, пальцы сжали сосок, и Фурина выгнулась дугой, чувствуя, как близко. — Давай, — выдохнула Арлекино ей в шею. — Я чувствую, как ты сжимаешься. Давай. Фурина не могла говорить. Она только мотала головой, пытаясь сдержать крик, но тело не слушалось. Еще несколько толчков — и ее накрыло. Мышцы свело судорогой, перед глазами вспыхнули белые звезды, и блондинка услышала собственный стон, переходящий в сдавленный всхлип. И в тот же миг Арлекино гортанно, низко застонала — не скрываясь, не сдерживаясь. Ее бедра вжались в ягодицы Фурины, тело напряглось, пальцы впились в бедра так сильно, что наверняка останутся синяки. Женщина кончила, замирая на несколько мгновений, прижимаясь к Фурине всем телом, и в этой неподвижности было что-то пугающе интимное. Секунды тянулись. Арлекино выдохнула, расслабляясь, и ее хватка ослабла. Она оставалась внутри еще какое-то время, не торопясь выходить, и Фурина чувствовала, как сквозь презерватив проходит последняя дрожь. Наконец, Арлекино аккуратно отстранилась. Член вышел с тихим влажным звуком, и Фурина ощутила пустоту — физическую и какую-то другую, странную, которой не должно было быть. — Повернись, — голос Арлекино был мягче, чем обычно. Фурина послушалась, разворачиваясь в тесном салоне. Арлекино смотрела на нее — не хищно, не насмешливо, а как-то… иначе. Она протянула руку и поправила белую прядь, выбившуюся из растрепанной прически. Кончики пальцев задержались на щеке, провели по скуле. — Умничка, — сказала Арлекино, и в этом слове не было издевательства. Она наклонилась и поцеловала Фурину в щеку — легко, почти невесомо, губы коснулись кожи, как утренний ветер. — А теперь тебе пора к друзьям. Фурина замерла. Эта нота нежности, эта мимолетная забота… это было так не похоже на ту Арлекино, которая шипела «заткнись» в клубном туалете, которая швыряла ее на пол и поливала спермой, делая унизительные снимки. От этого простого жеста — поправить прядь, поцеловать в щеку — внутри что-то перевернулось. Неужели эта женщина и так умеет? Неужели под всей этой жестокостью и цинизмом есть что-то еще? Фурина не знала. И эта неизвестность пугала сильнее, чем любая грубость. Она натянула трусы, поправила юбку, дрожащими руками застегнула рубашку. В зеркале заднего вида увидела свое отражение: растрепанные волосы, размазанная тушь, шея в красных пятнах засосов, которые невозможно будет скрыть даже высоким воротом. Она провела пальцами по следам, ощутила легкую боль, и внутри кольнуло стыдом. — Удачи, — Арлекино смотрела на нее с ленивой улыбкой, откинувшись на водительском сиденье. Фурина ничего не ответила. Она выскользнула из машины, и холодный воздух ударил в разгоряченное лицо, возвращая в реальность. Дверь захлопнулась с глухим звуком. Ягуар тронулся с места почти сразу, словно Арлекино и секунды не хотела тратить. Фурина стояла на пустынной парковке, глядя вслед удаляющимся красным огням, и чувствовала, как под рваным ритмом сердца зарождается что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать имя. На шее горели чужие укусы. Внутри все еще пульсировало чужое присутствие. Фурина шла неспешным шагом вдоль кварталов, уткнувшись в телефон и проверяя сообщения от друзей. У них был свой чат в мессенджере. Лучшая журналистка университета — Шарлотта; тихая, но милая девушка Линетт; ее брат Лини — полная противоположность, всегда активный, умный и галантный; лучшая подруга Фурины — Эскофье. С последней Фурина, как ни странно, общалась больше всего. Они часто оставались на ночевки друг у друга, обменивались одеждой, сплетнями и проблемами. Эскофье была той, кто первой узнал об ориентации Фурины — та предпочитала женщин. Они договорились встретиться в небольшой пекарне на углу одного из оживленных районов. Там было уютно, пахло корицей и свежим хлебом, витрины ломились от выпечки, а главное — там работала добродушная хозяйка Навия. Фурина иногда называла ее «солнцем» из-за цвета волос и той теплой, жизнерадостной энергии, которую она излучала. Убрав телефон, блондинка сосредоточилась на дороге, но в голову все еще лезли странные мысли. Каждая из них возвращалась к Арлекино, к тем чувствам, которые Де Фонтейн испытывала рядом с этой женщиной. Внутри все горело при каждой встрече, страх и желание смешивались, и никогда не было ясно, что сделает Арлекино в следующий миг — ударит или приласкает. На лекциях она была строгим преподавателем, которого побаивались даже старшекурсники, а наедине — эгоистичной извращенкой, для которой существовало только собственное удовольствие. Этот контраст сводил с ума. Фурина не могла объяснить своего влечения, но с другой стороны… — Хм… Нет, это бред, — Фурина ответила своим мыслям вслух, чтобы отогнать их окончательно. Не удалось. С самого раннего детства Фурина росла в стандартной семье. Отец работал каскадером, вечерами рассказывал ей разные истории, связанные со сценой и театром. Мать была швеей, она учила дочь рукоделию с ранних лет. Все казалось идеальным. Иногда, глядя черно-белые фильмы, юная Фурина ловила себя на мысли, что они живут слишком скучно, а семьи на экране выглядят куда интереснее: там отец бьет мать, дети сбегают из дома, нищета… Юному мозгу казалось, что именно это и есть настоящая жизнь. И Фурина накаркала. В один из субботних вечеров, когда Фурине было семь лет, отец пришел домой и сказал, что уходит. Не в командировку для съемок очередного фильма, не за автомобилем, который давно присмотрел. Он уходил из семьи навсегда. Он понял, что его призвание — посвятить жизнь искусству, и в его планы больше не входила семья. Так случился развод. Так начались крики и рыдания. Так началась та самая жизнь. Мать старалась растить дочь без отца, но денег катастрофически не хватало, и она, тайком, начала продавать свое тело, лишь бы принести лишнюю копейку в дом. Юная девочка, только что окончившая второй класс, порой видела мать с ее клиентами — странными мужчинами разного возраста и вида. Кто-то ухоженный, в дорогом костюме, а кто-то уродливый, с противными усами. Девочка понимала, кем стала ее мать, возможно, даже понимала ее мотивы, но сказать что-то — за или против — не могла. Родная мама становилась с каждым днем все нервнее, все агрессивнее. Женщина умерла от болезни, когда Фурине было шестнадцать. Перед смертью она успела отправить письмо в другую страну своему брату, чтобы тот помог юной Де Фонтейн в этом нелегком мире. Так Нёвиллет стал опекуном Фурины. Так они стали близки, будто он был ее родным отцом и главной опорой. В просторной пекарне стоял запах свежей выпечки и кофе. Людей было довольно много, но многие уже собирались покидать уютное заведение. — Фурина! Сюда! — Эскофье помахала рукой вошедшей подруге. Компания друзей сидела у окна в углу, они ждали только Фурину. — Я уже заказал твои любимые пирожные, — проговорил Лини, дописывая что-то в своей тетради. Лини тоже учился в медицинском, но уже заканчивал, потому большую часть времени проводил на практиках. — Спасибо, — Фурина села рядом с Эскофье, и та тут же положила голову ей на плечо. — Ты даже сейчас пишешь свои нудные конспекты, Лини! И да, привет всем. — Это просто мои наблюдения с практики, — парень беззлобно цыкнул и убрал тетрадь. Может, он действительно слишком много времени этому уделяет? — Жаркая ночь? Так и хочешь инсульт себе заработать. — Лини обратил внимание на засосы на шее подруги. — Ого, да точно! — воскликнула Шарлотта, выныривая из телефона. Кажется, все оживились лишь затем, чтобы пристыдить шею Фурины, отчего та тут же покраснела. — Это не то… — а что ей сказать? Фурина запнулась. Тут не отвертеться. — Ваша выпечка, ребята, — ровным тоном проговорила женщина, ставя поднос на стол. Это была Навия. Она спасла Фурину от этого давления, хотя бы на время. — Давно вас здесь не видела. Ох уж этот мед… — Навия усмехнулась. Сама она по профессии была поваром-кондитером, ей не было и тридцати, но, по наблюдениям Фурины, женщиной она была мудрой и зрелой не по годам. Друзья попытались еще раз затронуть тему засосов, но Фурина отмахнулась, и компания переключилась на другие темы. Это было прекрасное времяпрепровождение — теплое, шумное, полное смеха и привычных подколов. Пекарня почти опустела. Навия лениво стояла у прилавка, выписывая очередные отчеты. У нее и ее небольшой команды наконец-то появились свободные минуты. Тут дверь с привычным звоном отворилась, и внутрь вошла высокая женщина. Ее глаза блестели, губы чуть сжаты, на волосах — полицейская фуражка, которую женщина тут же сняла. На теле — такая же полицейская форма, но она сидела на ней удивительно изящно. Женщина подошла к стойке, и на ее лице наконец появилось что-то вроде улыбки. — Можно мне кофе, как и всегда? — спросила она тоном человека, которому не раз здесь отказывали. Навия посмотрела на нее и слегка хихикнула. — Клоринда, ты почти мой постоянный клиент. Не было ни дня, чтобы ты не заходила ко мне за кофе, — женщина оторвалась от дел и принялась готовить напиток. — По одному твоему взгляду я могу понять, что именно ты хочешь. Клоринда поджала губы, напряглась, но потом расслабилась, позволяя себе быть не серьезным полицейским, а просто гостьей в пекарне. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Здесь вообще-то я полицейский, а не ты! — Клоринда усмехнулась, ее взгляд, ленивый и какой-то по-домашнему теплый, был прикован к хозяйке заведения. Клоринда уже давно ходила сюда, объясняя это тем, что в этом месте продается лучший кофе, который помогает ей лучше соображать. Но все давным-давно поняли, что Клоринде нравится не кофе, а та, кто его готовит. К сожалению, это поняли все, кроме этих двоих. — Спасибо за прием, мисс Навия! — сказали студенты, подходя к стойке, чтобы оплатить счет. Короткое «здравствуйте» некоторые бросили и Клоринде, на что та ответила кивком. Ее взгляд задержался на девушке с блондинистыми волосами — на лице, на шее, на том, как та держится. Клоринда про себя подметила ее вид: с одной стороны, одета скромно, но с другой — эти вульгарные следы… Впрочем, не ее дело. Студенты покинули заведение, и дверь за ними закрылась, снова звякнув колокольчиком. — Хорошие ребята, — заметила Навия, провожая их взглядом. — Особенно эта блондинка. Фурина. Учится на врача, как и большинство ее друзей. — Фурина? — Клоринда прищурилась, что-то припоминая. — Та самая, племянница Нёвиллета? — Она самая. А что? Клоринда промолчала, сделав глоток кофе. Она узнала эту девушку. Не лично, но видела мельком несколько раз. И эти следы на шее… Она видела нечто похожее на невольно увиденных фотографиях своей «горячо любимой» подруги. Арлекино никогда не умела оставлять свои игрушки без автографа. В голове у капитана полиции медленно, но верно начала складываться картина, которая ей совсем не нравилась. — Ничего, — ответила Клоринда, отставляя чашку. — Просто думаю, что некоторым людям стоило бы быть осторожнее с выбором знакомств.