Playing dead

Арлекино переступила порог квартиры, и дверь за ней захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Она прислонилась к косяку на мгновение, позволяя телу просто... замереть. Внутри все гудело. Не от алкоголя — во рту не было даже капли спиртного, — а от той тяжелой, вязкой усталости, которая накопилась за последние сутки и теперь давила на плечи, на грудь, на каждый позвонок. Она скинула туфли, даже не поставив их ровно, и прошла в спальню, оставляя за собой темный коридор. В квартире было тихо. Слишком тихо. Тишина стояла такая, что слышалось собственное дыхание — хриплое, сбитое, чужое. В ванной женщина включила воду, даже не глядя в зеркало. Не хотела видеть свое лицо. Не хотела видеть глаза — красные, провалившиеся, с темными кругами, которые выдавали бессонную ночь лучше любых слов. Раздевалась медленно, словно каждое движение требовало усилия, которого у нее больше не было. Рубашка упала на пол, брюки следом. Она не стала их поднимать. Горячая вода обрушилась на плечи, и Арлекино закрыла глаза, позволяя себе просто стоять под струями, чувствуя, как тепло пытается вытеснить ту ледяную тяжесть, что засела внутри. Пар заполнил кабину, запотело стекло, капли стекали по лицу, смешиваясь с тем, что она ни за что не назвала бы слезами. Она водила ладонями по телу — по шее, по плечам, по груди, — словно пыталась смыть с себя все, что было: кровь, слова, мысли. Но кожа оставалась чистой, а внутри — все так же горело. Доктор вышла из душа, накинула махровый халат, даже не вытирая волосы. Капли падали на плечи, оставляя темные следы на светлой ткани, но Арлекино не замечала. Она упала на кровать — на прохладные простыни, которые пахли лавандой и чем-то еще, чем-то домашним, что она сама выбрала когда-то, в другой жизни, когда у нее были силы выбирать. Тело ломило. Каждый сустав ныл, мышцы горели, голова раскалывалась от напряжения, которое она держала в себе весь день. Арлекино закрыла глаза, приказывая себе уснуть. Провалиться в темноту, отключиться, перестать думать. Но сон не шел. Она лежала в темноте, смотрела в потолок, где расплывались тени от уличных фонарей, и в голове прокручивалась бесконечная пленка. Лицо девушки на операционном столе — бледное, спокойное, будто она просто спала. Кровь, заливающая перчатки, теплая, липкая, чужеродная. Монитор, мать, отец. И потом — Фурина. Ее глаза в уборной. Испуганные, жалостливые, преданные. И слова, которые Арлекино бросила ей в лицо, слова, которые до сих пор жгли собственное горло. «Встань на колени и поработай ртом. Это все, на что ты способна». Арлекино перевернулась на бок, сжала подушку, вдавила лицо в прохладную ткань, будто это могло заглушить мысли. Не помогло. Она думала о том, как Фурина стояла в дверях, с дрожащими губами, со слезами, которые так старательно сдерживала. Думала о том, как та не ушла сразу, не развернулась, не хлопнула дверью, а просто стояла и смотрела, и в ее взгляде было не осуждение, а что-то другое, что делало больно еще сильнее. И тут же перед глазами всплывала другая картина — рыжая. Эскофье. Ее руки на лице Фурины, ее пальцы, гладящие щеку, ее глаза, смотрящие с нежностью, которая принадлежала не подруге. Кем она ей приходится? Почему так свободно касается? Почему Фурина позволяет? Почему не отстраняется? Злость поднялась снова, горячая, колючая, неконтролируемая. Арлекино сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как кожа под ними натягивается до боли. «С какой стати меня это волнует? — пронеслось в голове в сотый раз. — С какой стати?» Женщина перевернулась на спину, уставилась в потолок. На часах было уже за полночь. Половина первого. Потом час. Сон не шел. Мысли плыли, путались, возвращались к одному и тому же, как заезженная пластинка. Арлекино резко села на кровати, отбросив одеяло. Халат сполз с плеча, но она не стала его поправлять. Прошла на кухню босиком, не зажигая света, ориентируясь на привычные очертания мебели. На полке стояла бутылка виски. Односолодовый, дорогой, который она открыла несколько месяцев назад и так и не допила. Арлекино взяла ее за горлышко, вытащила пробку, налила в тяжелый стакан на два пальца. Даже не разбавила. Сделала глоток — и жидкость обожгла горло, разлилась теплом по пищеводу, на мгновение заглушила ту тяжесть, что давила на грудь. Серовласая прошла в гостиную, держа стакан в руке. Здесь царил полумрак. Только торшер в углу отбрасывал теплый, янтарный свет на стены, на картины, которые она собирала годами — абстракции, городские пейзажи, одна огромная репродукция Босха, которую она выменяла на операцию у коллекционера, не пожалевшего денег. Большие панорамные окна выходили на ночной город — огни далеких высоток, ленты шоссе, редкие фары машин, которые казались светлячками в темноте. Арлекино любила этот вид. Он всегда успокаивал. Давал ощущение, что где-то там, за стеклом, есть жизнь, есть движение, есть что-то, что не зависит от нее, от ее рук, от ее решений. Сегодня вид не помогал. Арлекино опустилась на большой диван — темно-зеленый, мягкий, в который можно было упасть и провалиться с головой. Рядом стояли пуфики, в углу притаились мешковатые кресла, которые она купила однажды в приступе спонтанности и ни разу об этом не пожалела. Все здесь было ее. Ее выбор, ее вкус, ее крепость. Но сегодня даже стены казались чужими. Арлекино сделала еще глоток, откинув голову на спинку дивана. Волосы, все еще влажные, рассыпались по плечам, оставляя темные следы на зеленой ткани. Она смотрела в потолок, где тени от торшера сплетались в причудливые узоры, и снова в голову лезли обрывки дня. Лекция. Пошатнувшееся тело. Унизительные слова, которые она бросила Фурине. И потом — та сцена, рыжая, руки на лице блондинки, нежность, от которой внутри все переворачивалось. — Черт, — выдохнула Арлекино в пустоту комнаты. Она допила виски одним глотком, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, расслабляя мышцы, но не трогая то, что горело внутри. Поставила стакан на журнальный столик — на темное дерево, где уже стояли несколько книг, пульт и ее телефон. Телефон. Арлекино уставилась на него, чувствуя, как в груди начинает разгоняться что-то незнакомое, опасное, почти запретное. Она знала, что не должна этого делать. Знала, что сейчас глубокая ночь. Знала, что Фурина спит в своей комнате в общежитии. Знала, что та обижена — и есть за что. Знала, что Клоринда права, и эта игра ничем хорошим не кончится. Но внутри, где-то там, где кончался разум и начиналось что-то первобытное, голос шептал: «Набери. Набери. Тебе плевать». Арлекино потянулась к телефону. Пальцы скользнули по экрану, открывая контакты. Номер Фурины она выпросила давно — через знакомого, который знал кого-то, кто имел доступ к студенческой базе. Просто так. На всякий случай. «На случай, если захочется продолжить», — говорила она себе тогда. Сейчас она не была уверена, что хотела продолжать именно то, о чем думала тогда. Палец завис над кнопкой вызова. Арлекино смотрела на экран, и в голове проносились картины — Фурина в клубном туалете, разбитая, красивая, с горящими глазами. Фурина в машине, прижимающая телефон к груди, чтобы не выдать стона. Фурина в уборной университета, с дрожащими губами и слезами, которые она так старательно сдерживала. «На большее ты не годишься». Арлекино нажала вызов. Гудки пошли долгие, тяжелые. Раз. Два. Три. На четвертом она уже почти решила бросить, но в трубке раздался щелчок, и сонный, хрипловатый голос ответил: — Алло? У Арлекино перехватило дыхание. Она сжала телефон сильнее, чувствуя, как внутри все напрягается, как сердце начинает биться чаще. В голове не было ни одного подготовленного слова. Только желание — глухое, настойчивое, непреодолимое. — Приезжай, — сказала она, и голос прозвучал низко, пьяно, хотя алкоголь еще не успел ударить в голову. Возбужденно. Почти требовательно. — Записывай адрес. — Что? — голос Фурины был спросонья, непонимающий. — Кто это? Арлекино? — Я. Слушай сюда. — Арлекино продиктовала адрес, четко, по слогам, будто читала инструкцию к сложной операции. Улицу, номер дома, этаж, квартиру. — Жду. Это срочно. — Сейчас? — Фурина все еще не соображала, в голосе слышалась борьба сна и реальности. — Но уже почти час ночи, я… — Я сказала — приезжай, — перебила Арлекино, и в ее голосе прорезалось то самое, от чего у Фурины подкашивались колени даже во сне. — Жду. Не заставляй меня ждать. Она сбросила вызов, даже не дождавшись ответа, и отбросила телефон на диван, будто тот обжег пальцы. Телефон глухо стукнулся о подушку, отскочил, упал куда-то между пуфиков, но Арлекино не стала его искать. Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза, чувствуя, как внутри все клокочет, как кровь стучит в висках, как по телу разливается странное, почти болезненное ожидание. Что она делает? Зачем позвала? Что скажет, когда Фурина приедет? И приедет ли вообще? Арлекино не знала ответов. И впервые за долгое время ей было все равно. Фурина сбросила звонок и несколько секунд смотрела на экран телефона. Она лежала в кровати, закутавшись в одеяло, рядом на соседней кровати спала Эскофье. Сердце колотилось где-то в горле. «Приезжай. Жду. Это срочно». Голос был пьяным? Нет, не пьяным. Каким-то другим. Низким, возбужденным, требовательным. Тем самым голосом, от которого у Фурины всегда подгибались колени, который преследовал ее в снах, от которого она не могла избавиться, как ни старалась. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. В голове смешалось все: обида, злость, унижение, которые она чувствовала несколько часов назад, и это дурацкое, неистребимое желание, которое просыпалось каждый раз, когда Арлекино оказывалась рядом. Или даже не рядом — просто была. Существовала. Дышала. «Приезжай». Фурина злилась. Злилась на эту женщину, которая сегодня разбила ее несколькими фразами, которая вышвырнула из уборной, даже не взглянув, которая сделала ей больно — не телом, нет, телом она умела дарить удовольствие, а словами, которые были хуже любых ударов. Злилась на себя за то, что все еще думает о ней. За то, что не может забыть тот поцелуй в щеку на парковке. За то, что внутри, где-то глубоко, теплится дурацкая надежда, что та нежность была настоящей. «Приезжай». Фурина села на кровати, осторожно, чтобы не разбудить Эскофье. Посмотрела на подругу — та спала, раскинув рыжие волосы по подушке, беззаботная, спокойная. Сегодня она обнимала ее, гладила по лицу, шептала что-то успокаивающее, и Фурине на мгновение показалось, что это может быть выходом — просто остаться здесь, в этом тепле, в этой заботе, не думать о той, кто делает больно. Но адрес уже впечатался в мозг. Улица, дом, этаж, квартира. Арлекино ждет. Сказала, что срочно. А вдруг что-то случилось? Вдруг ей плохо? Вдруг та самая слабость, что накрыла ее на лекции, вернулась, и она одна в пустой квартире, и некому… Фурина закусила губу. Ей не должно было быть дела. Не после того, что Арлекино сказала. Не после того, как она посмотрела на нее в уборной — с ненавистью, с презрением, с чем-то, что Фурина принимала за что-то другое, но ошиблась. Ошиблась, как всегда. Но руки уже тянулись к джинсам, к свитеру, к теплой куртке. Она одевалась почти беззвучно, чувствуя, как внутри все кипит от противоречий. Злость на Арлекино смешивалась со злостью на себя — за слабость, за то, что не может сказать «нет», за то, что снова идет, снова позволит этой женщине делать с собой что угодно. «Ты дура, — сказала она себе, натягивая сапоги. — Ты просто дура. Она унизила тебя. Она сказала, что ты годишься только на то, чтобы стоять на коленях. И ты бежишь к ней посреди ночи, потому что она позвала?» Да. Фурина накинула рюкзак, на цыпочках вышла из комнаты, притворив дверь. В коридоре общежития было темно и тихо, только тусклые лампы аварийного освещения горели в конце коридора. Де Фонтейн спустилась по лестнице, вышла на улицу, и холодный декабрьский воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Она стояла на крыльце, сжимая в руке телефон, и смотрела на пустую улицу, на редкие фонари, на свои дрожащие руки. В голове прокручивался адрес, который она повторила про себя уже сотню раз, боясь забыть, боясь ошибиться, боясь, что если она сейчас не поедет, то не простит себе этого никогда. «Приезжай. Жду. Срочно». Фурина поймала такси на ближайшем перекрестке, назвала адрес, и всю дорогу сидела, вцепившись в колени, глядя в окно на проплывающие мимо огни. Она не знала, что скажет, когда приедет. Не знала, чего хочет — кричать, плакать, или снова упасть в эту женщину, как в омут, зная, что на дне ждет боль. Злость все еще кипела внутри, но где-то рядом с ней жило что-то другое — беспокойство, страх, надежда, которую она не смела признать даже себе. Адрес выжегся в мозгу, пульсировал на языке, повторялся в такт сердцу. Такси остановилось у высотного дома в центре города. Фурина расплатилась дрожащими руками, вышла, подняла голову, пытаясь разглядеть, на каком этаже горит свет. Окна были темными, но она знала — там, наверху, в квартире с панорамными окнами, ее ждут. Или нет. Или Арлекино уже пожалела о звонке, или спит, или… Фурина вошла в подъезд, нажала кнопку домофона, назвала номер квартиры. Дверь щелкнула, открываясь, и она шагнула внутрь, в тепло, в полумрак, в лифт, который поднимал ее все выше и выше, отрывая от земли, от здравого смысла, от всего, что она знала о себе и о том, что правильно. Лифт остановился. Фурина вышла, прошла по коридору, остановилась перед нужной дверью. Рука замерла в сантиметре от звонка. «Ты еще можешь уйти, — шепнул внутренний голос. — Просто развернуться и уйти. Не стучать. Не звонить. Забыть этот адрес, этот голос, эту женщину». Фурина нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу, будто Арлекино стояла за ней и ждала. В проеме показалась она — в махровом халате, с влажными волосами, с красными глазами, в которых горело что-то дикое, незнакомое. От нее пахло виски и душем, и еще чем-то — тем самым, от чего у Фурины всегда кружилась голова. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. — Пришла, — сказала Арлекино, и в ее голосе не было удивления. Только констатация факта. И что-то еще, от чего у Фурины пересохло в горле. Фурина шагнула внутрь, даже не понимая, зачем, что будет дальше. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая выход, и в этой тихой, теплой, пахнущей деревом и чем-то горьким квартире Фурина вдруг почувствовала, что злость уходит. Остается только дрожь. И ожидание. И проклятое, неистребимое желание смотреть в эти глаза, даже если они причиняют боль. В прихожей было темно. Только из гостиной пробивался теплый, янтарный свет торшера, выхватывая из мрака очертания мебели, высокие потолки, широкие дверные проемы. Фурина скинула сапоги, даже не поставив их ровно, и пошла на свет, сама не зная, что скажет, что сделает, зачем вообще приехала в час ночи к женщине, которая сегодня разбила ее несколькими фразами. Арлекино лежала на большом зеленом диване, раскинувшись так, будто это был трон, а она — королева, которой позволено все. Халат — махровый, темно-серый — сполз с плеча, оголив ключицу, и был расстегнут почти до самого низа, так что Фурина видела все: бледную кожу груди, тени под грудью, плавную линию, уходящую вниз, к животу, к тому месту, где ткань халата сходилась набедренных костях, едва прикрывая то, что заставляло девушку каждый раз терять голову. Ее член покоился на бедре, полурасслабленный, но уже налившийся, темнеющий на светлом фоне кожи — и Фурина почувствовала, как во рту пересохло, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Волосы Арлекино были еще влажными — они рассыпались по подушке дивана, по плечам, по груди, темные пряди струились по бледной коже, оставляя влажные дорожки. Она не удосужилась их высушить, не удосужилась даже нормально застегнуться. В одной руке она держала стакан с виски — янтарная жидкость поблескивала в свете торшера, — и, когда Фурина вошла, медленно поднесла его к губам, сделала глоток, даже не глядя на девушку. Глаза женщины были полуприкрыты, ресницы отбрасывали тени на бледные скулы, на лице застыло что-то — усталость, отстраненность, та самая надменная ухмылка, которую Фурина знала так хорошо. Но сейчас в ней не было хищности. Было что-то другое. Что-то, от чего у девушки сжалось сердце. — Зачем ты меня позвала? — голос Фурины прозвучал тише, чем она хотела. Она стояла в нескольких шагах от дивана, чувствуя себя неуверенно, почти испуганно, но уходить не собиралась. — Что случилось? К чему эта спешка? Арлекино наконец подняла на нее взгляд. Глаза были красными, с тяжелыми веками, в них плескалась усталость и что-то еще — темное, колючее, что Фурина не могла прочитать. Женщина смотрела на девушку долго, словно рассматривая, словно решая, стоит ли говорить правду. — Мне было одиноко, — наконец произнесла доктор, и голос ее был низким, пьяным, чуть хрипловатым. — Просто хотела заняться сексом после тяжелого дня. А ты всегда под рукой. Она лгала. Фурина видела это — по тому, как дрогнули ее пальцы на стакане, по тому, как на мгновение отвелся взгляд, по той едва заметной морщинке между бровями, которая появлялась, когда Арлекино говорила не то, что думала. Серовласая лгала им обеим, и они это знали. Но Арлекино уже отодвинула полу халата, открывая тело полностью — грудь, живот, бедра, член, который на глазах наливался, поднимался, требуя внимания. Движение было ленивым, почти небрежным, будто она показывала то, что принадлежало ей по праву, и не сомневалась, что получит желаемое. Фурина сглотнула. Вязкая, тягучая слюна заполнила рот, и она с трудом проглотила ее, чувствуя, как пересохло в горле. Взгляд упал на член — полувставший, уже внушительный, с темной головкой, которая поблескивала в свете торшера. Фурина прикусила губу, чувствуя, как низ живота сжимается от привычного, почти рефлекторного желания. Выше — живот, на котором проступали очертания пресса, не рельефного, но заметного, когда Арлекино лежала так, расслабленно, позволяя себе быть уязвимой. Выше — грудь. Внушительного размера, мягкая, с точеными сосками, которые уже затвердели от прохлады или от возбуждения — Фурина не знала. Она помнила, каково это — касаться их языком, чувствовать, как они твердеют во рту, слышать, как Арлекино выдыхает сквозь зубы. Помнила, и от этих воспоминаний колени становились ватными. Нет. Фурина заставила себя оторвать взгляд. Это было физически трудно — словно отрывать руки от чего-то теплого, живого, необходимого. Но она подняла глаза и встретилась с Арлекино. Взгляд женщины был насмешливым, ожидающим, в нем читалась уверенность — сейчас эта девчонка упадет на колени, как всегда. — Я не буду с тобой трахаться, — сказала Фурина, и голос ее дрогнул, но она продолжила, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что она держала в себе весь день. — Я не буду шлюхой, которую можно вызвать посреди ночи, как… как такси. Как вещь. Ты сегодня сказала мне такие слова… — голос сорвался, но Фурина сжала кулаки, заставила себя дышать. — Ты сказала, что я гожусь только на то, чтобы стоять на коленях. И после этого зовешь меня в час ночи, раздеваешься и ждешь, что я прыгну в твою постель? Арлекино смотрела на нее, и в ее глазах медленно гасла насмешка. Пальцы, сжимавшие стакан, напряглись. — Ты думаешь, я не помню? — Фурина сделала шаг вперед, и теперь между ними было не больше метра. — Ты думаешь, я могу забыть, как ты смотрела на меня в той уборной? Как кричала? Как… — Хватит, — голос Арлекино стал резче, но в нем не было прежней уверенности. — Нет, — Фурина покачала головой, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но она не позволяла им пролиться. — Ты хочешь знать, зачем я приехала? Я приехала, потому что испугалась. Потому что ты сказала «срочно», потому что у тебя был такой голос, и я подумала, что тебе плохо. По-настоящему плохо. А ты… Де Фонтейн замолчала, чувствуя, как внутри все кипит — обида, злость, боль, унижение, которые она копила весь день. Арлекино смотрела на нее, и в ее взгляде медленно разгоралось что-то темное, опасное. Алкоголь, казалось, переставал действовать, выветривался, уступая место чему-то другому — той самой ярости, которая уже кипела в ней сегодня днем. Арлекино резко села на диване, одним движением поднялась на ноги. Халат распахнулся, открывая тело, но она даже не попыталась его запахнуть. Она допила виски одним глотком, и стакан с глухим грохотом опустился на журнальный столик, звякнув о дерево. — Ты знала, на что шла, — голос Арлекино был низким, хриплым, в нем звенел металл. — С самого первого раза в том клубе. Ты знала, кто я. Знала, что я не ищу серьезных отношений, не ищу… кого-то, чтобы излить душу. Ты думала, я звоню тебе в час ночи, чтобы поговорить о чувствах? Доктор шагнула к Фурине, и та инстинктивно отступила, но спиной уперлась в стену. — Какие мечты ты себе настроила? — Арлекино продолжала, и голос ее становился все громче, все злее. — Думала, я увидела в тебе что-то особенное? Думала, эти фотографии, эти звонки, эти… — она запнулась, махнула рукой, словно отбрасывая что-то. — Что, ты поверила, что я могу быть другой? Нежной? Заботливой? Фурина смотрела на нее, и в глазах у нее стояли слезы. Она не плакала, не отводила взгляда, но Арлекино видела — видела эту боль, которая разливалась в голубых глазах, делая их темнее, глубже, похожими на океан перед штормом. — Ты сама выбрала быть просто игрушкой, — продолжала Арлекино, но голос ее вдруг дрогнул. Слова, которые она хотела сделать острыми, как скальпель, вдруг потеряли остроту. — Я тебя не заставляла. Не держала. Ты всегда могла уйти. Она замолчала. Смотрела на Фурину, на ее дрожащие губы, на слезы, которые та сдерживала из последних сил, и внутри у Арлекино что-то оборвалось. Злость уходила, таяла, как лед на солнце, оставляя после себя пустоту и что-то еще — то, что она не хотела признавать. Женщина резко отвернулась, подошла к панорамному окну, уперлась в него ладонями. Стекло было холодным, и холод проникал в пальцы, в запястья, поднимался выше, но не мог заглушить то, что горело в груди. Огни города расплывались перед глазами — желтые, красные, белые, — она смотрела на них, но не видела. Перед глазами стояла Фурина. Ее заплаканные глаза. Ее голос, который сказал: «Я не буду шлюхой». В комнате было тихо. Только дыхание — ее, тяжелое, сбитое, и Фурины — где-то за спиной, тихое, прерывистое. Так прошла минута. Может, больше. — У меня на руках умерла пациентка, — голос Арлекино прозвучал глухо, безжизненно. Она не оборачивалась, продолжала смотреть на огни, которые ничего не значили. — Вчера ночью. Двадцать два года. Авария. Фурина замерла. Слезы, которые она сдерживала, вдруг перестали быть важны. — Я оперировала ее четыре часа, — продолжала Арлекино, и голос ее был ровным, но каким-то механическим, будто она читала отчет. — Сделала все, что могла. Все, что знала. Она умерла на столе. Я… я квалифицированный хирург. Лучшая в своей клинике. И я была бессильна. Она замолчала. Плечи ее напряглись, пальцы впились в стекло, но она не оборачивалась. Не хотела, чтобы Фурина видела ее лицо. Не хотела, чтобы та снова смотрела на нее с этой проклятой жалостью, которая делала больно еще больше. Фурина сделала шаг вперед. Потом еще один. Ее рука поднялась, коснулась спины Арлекино — осторожно, почти невесомо, будто та могла разбиться. Ладонь чувствовала тепло сквозь ткань халата, чувствовала напряжение мышц, каждый позвонок, каждый вдох, который женщина делала неровно, сбивчиво. Но рука дрогнула. Фурина отдернула ее, испугавшись собственной смелости, испугавшись, что Арлекино оттолкнет, снова скажет что-то, что разорвет ее на куски. Снова тишина. Только дыхание. Только огни за окном, которые отражались в темном стекле, и две фигуры — одна застыла у окна, другая — в шаге от нее, не решаясь приблизиться. — Я… — начала Арлекино, но не закончила. Потому что в следующую секунду почувствовала руки на своей талии. Маленькие, теплые, они обвили ее со спины, сомкнулись на животе, прижимаясь, притягивая. Фурина прижалась щекой к ее спине, между лопаток, и Арлекино почувствовала, как сквозь ткань халата пробивается чужое тепло, как дыхание девушки — частое, прерывистое — касается ее кожи. Тело Арлекино замерло. Она не знала, как реагировать. Не знала, что делать с этими руками, которые обнимали ее так, будто она — не монстр, не извращенка, не та, кто сегодня уничтожила эту девушку словами, а кто-то… кто-то, кого можно обнимать. Кого можно жалеть. Кого можно любить? Доктор не двигалась. Стояла, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, как напряжение, которое держало ее весь день, начинает отпускать, таять под чужими пальцами, под чужим дыханием. Руки Фурины были нежными — они не сжимали, не требовали, они просто держали, просто были рядом, просто говорили: «Я здесь». — Тебе нужно отдохнуть, — голос Фурины прозвучал тихо, почти шепотом. Она говорила прямо в спину Арлекино, и ее губы почти касались ткани халата. — Поспать. Ты не спала всю ночь, ты устала, ты… ты не должна быть одна. Арлекино хотела возразить. Хотела сказать, что не нуждается в няньках, что справится сама, что она всегда справляется сама. Но слова застревали в горле. Усталость, которая копилась сутки, навалилась вдруг всей тяжестью, и алкоголь, и этот день, и эта ночь, и эти руки, обнимающие ее, — все смешалось в один тяжелый, вязкий ком, который не давал дышать. — Я останусь, — сказала Фурина. — Просто… останусь рядом. Ты можешь спать. Я никуда не уйду. Арлекино не ответила. Она стояла, чувствуя, как чужие руки согревают, как напряжение уходит из мышц, как веки становятся тяжелыми, невыносимо тяжелыми. Она не хотела этого. Не хотела позволять этой девчонке быть рядом. Не хотела признавать, что нуждается в ком-то, что ей не все равно, что эти руки, обнимающие ее, делают то, чего не мог сделать ни виски, ни душ, ни попытка забыться. Но тело решило за нее. Старшая развернулась — медленно, неловко, чувствуя, как руки Фурины соскальзывают с талии, как они снова находят ее, уже спереди, обнимают, прижимаются. Они стояли так несколько секунд — Арлекино, выше на голову, смотрела куда-то поверх Фурины, в стену, в темноту, боясь встретиться взглядом. А Фурина просто держала ее, чувствуя, как бьется сердце женщины — быстро, неровно, совсем не так, как у той хищницы, которая брала ее в клубном туалете. — Идем, — тихо сказала Де Фонтейн. — Идем спать. Арлекино не сопротивлялась, когда девушка взяла ее за руку. Пальцы были холодными — Фурина почувствовала это, сжала их, пытаясь согреть. Она повела Арлекино через темную квартиру, мимо высокой книжной полки, мимо картины в тяжелой раме, в спальню — большую, с низкой кроватью, застеленной темным бельем. Арлекино направляла ее. Серовласая села на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под ее весом. Она смотрела, как Фурина снимает куртку, как стягивает свитер через голову, как остается в простой футболке и джинсах. Девушка двигалась тихо, осторожно, будто боялась спугнуть. — Ложись, — сказала Фурина, и Арлекино послушалась. Это было странно — подчиняться этой девчонке, которая всегда была в ее власти. Но сейчас у нее не было сил сопротивляться. Она легла на бок, отвернулась к стене, натянула одеяло до плеч. Халат она так и не застегнула, но ей было все равно. Фурина разделась до футболки и трусов, сложила одежду на кресло у окна и, помедлив секунду, легла рядом. Она не касалась Арлекино — просто лежала на спине, смотрела в потолок, чувствуя, как рядом дышит женщина, которая сегодня разбила ее, а теперь лежит, свернувшись клубком, и кажется такой маленькой, такой хрупкой, такой непохожей на ту, кого она знала. Арлекино молчала. Она чувствовала тепло чужого тела через одеяло, чувствовала, как Фурина дышит — ровно, спокойно, стараясь не мешать. Она хотела сказать что-то — извиниться, объяснить, прогнать, — но слова не шли. Усталость навалилась, придавила, и веки стали тяжелыми, неподъемными. Фурина не спала. Она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как рядом с ней — через несколько сантиметров, которые она боялась преодолеть — дышит, засыпает женщина, которую она не могла понять, но от которой не могла уйти. Она слышала, как дыхание Арлекино становится глубже, ровнее, как напряжение уходит из ее плеч, как пальцы, сжатые в кулак, постепенно расслабляются. — Арлекино, — тихо позвала Фурина. Ответа не было. Только ровное дыхание и тишина, которая больше не давила. Фурина осторожно повернулась на бок, глядя на темный силуэт — волосы, разметавшиеся по подушке, плечо, выглядывающее из-под одеяла, изгиб спины. Блондинка протянула руку, коснулась этих волос — влажных еще, холодных — и убрала, боясь разбудить. Она не знала, что будет завтра. Не знала, проснется ли Арлекино и снова станет той, кто уничтожает словами, или останется той, кто стояла у окна и говорила о смерти на своих руках. Не знала, зачем она здесь, почему не ушла, почему обнимала эту женщину, которая сделала ей так больно. Она знала только одно: сейчас Арлекино спит. Впервые за последние сутки. И Фурина будет рядом. Хотя бы на эту ночь.