Playing dead

Прошло несколько дней. Дни тянулись медленно, но в доме родителей Клоринды время текло иначе — мягко, тягуче, будто патока. Утром — долгие завтраки с бесконечными чаепитиями, днём — прогулки по заснеженному лесу, вечерами — игры в карты и разговоры до полуночи. Но за этой идиллией скрывалось то, что не произносили вслух. Отношения между Клориндой и Навией расцветали на глазах. Они сидели рядом, касались друг друга случайно и не очень, их пальцы переплетались под столом, а губы всё чаще находили друг друга — сначала украдкой, когда никто не видел, потом уже почти открыто. Мария делала вид, что ничего не замечает, но её хитрый прищур говорил об обратном. Джохан же, кажется, был просто рад, что дочь наконец-то перестала ходить с вечно серьёзным лицом. — Ты сегодня какая-то светлая, — сказал он однажды за ужином, глядя на Клоринду. Та лишь усмехнулась и перевела взгляд на Навию, которая сидела рядом и прятала улыбку в чашке с чаем. — Просто настроение хорошее, — ответила Клоринда, и это было правдой. Но о большем они не говорили. Ни о будущем, ни о том, что будет, когда они вернутся в город, когда праздники закончатся и начнутся будни. Навия была слишком робкой, Клоринда — слишком осторожной, и они обе боялись спугнуть то хрупкое, что только начинало расти между ними. С Фуриной и Арлекино всё было иначе. Они старались притворяться, что того разговора в лесу не было. Что слова, сказанные тогда, не повисли в воздухе ледяной стеной. Но стена была. Она стояла между ними, прозрачная и твёрдая, и ни Фурина, ни Арлекино не знали, как её разрушить. Днём девушки были вежливы. Арлекино подавала Фурине чашку с чаем, Фурина благодарила кивком. Они сидели рядом за столом, но между ними будто выросло расстояние, которое нельзя было измерить в сантиметрах. Вечерами они ложились в одну постель, и это было самое трудное. Тело Арлекино помнило тепло Фурины, её запах, её дыхание. И однажды ночью, когда в доме все уснули, Арлекино потянулась к ней — осторожно, почти робко, провела рукой по плечу, по спине, по бедру. — Фурина, — прошептала она в темноте. Фурина не ответила. Она лежала неподвижно, глядя в стену, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Де Фонтейн хотела повернуться, ответить на прикосновение, забыть обо всём, что было сказано. Но не могла. Обида была слишком свежей, слова — слишком болезненными. — Я не хочу, — сказала она тихо, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Арлекино убрала руку. Несколько секунд она лежала неподвижно, а потом повернулась на другой бок, и между ними снова выросла та самая стена. Больше Арлекино не приставала. Вернулись в город они порознь. Клоринда и Навия уехали первыми — у капитана начались дежурства, а пекарю нужно было готовить заказы к Рождеству. Арлекино и Фурина задержались ещё на день, но их прощание с Марией и Джоханом было тёплым только внешне. Внутри же обе чувствовали, что что-то сломалось. — Ты всегда можешь приехать, — сказала Мария, обнимая Фурину на прощание. — Ты теперь наша. Фурина улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Дорога обратно была тихой. Арлекино вела машину, глядя на дорогу, и не произносила ни слова. Фурина сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на проплывающие мимо поля и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она хотела сказать что-то — спросить, объяснить, попытаться ещё раз, — но слова застревали в горле. Арлекино была слишком далеко, даже находясь в двух метрах. Когда они въехали в город, доктор остановилась у общежития. — Приехали, — сказала она, и голос был ровным, будто она разговаривала с незнакомкой. Фурина вышла из машины, достала сумку из багажника и, не оборачиваясь, пошла к дверям. Она слышала, как мотор взревел, и только тогда позволила себе выдохнуть. — Пока, — прошептала в пустоту девушка. Начался новый учебный семестр. Университет встретил Фурину привычной суетой — лекции, семинары, бесконечные конспекты и практические занятия. Нёвиллет, как всегда, был строг, но заботлив, и на первой же встрече спросил: — Ну, как отдохнула? Где была? С кем? — У друзей, — уклончиво ответила Фурина, отводя взгляд. — Всё хорошо, дядя. Она не могла рассказать ему правду. Не могла сказать, что встречала Новый год с женщиной, которая преподаёт в их университете, что спала с ней, что любит её и что эта любовь разбивает ей сердце. Эскофье тоже спрашивала. Они встретились в первый же учебный день, и подруга, как всегда, обняла её так крепко, что затрещали рёбра. — Ну рассказывай! — требовала она. — Где ты была? Кого видела? Почему не отвечала на сообщения? — Всё потом, — отмахнулась Фурина. — Сейчас учёба, голова кругом. Эскофье не поверила. Она знала Де Фонтейн слишком хорошо, чтобы поверить в эту наигранную бодрость. Но настаивать не стала — решила, что подруга расскажет сама, когда будет готова. А Фурина не была готова. Блондинка вообще не знала, будет ли когда-нибудь готова рассказать о том, что произошло. О том, как она привязалась к женщине, которая не хотела привязываться в ответ. О том, как она влюбилась в ту, для кого любовь была просто словом. Арлекино появилась в университете через неделю после начала семестра. Фурина сидела на третьем ряду, как обычно, и, когда та вошла в аудиторию, сердце пропустило удар. Арлекино была в строгом костюме, волосы собраны в хвост, лицо непроницаемо. Она поздоровалась, начала лекцию, и голос её был ровным, профессиональным, чужим. Фурина смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она скучала. Безумно, невыносимо скучала по этой женщине — по её голосу, по её рукам, по её редким улыбкам, которые теперь, казалось, исчезли навсегда. Но блондинка не могла сказать об этом. Не после того разговора в лесу. Не после того, как Арлекино назвала их отношения просто развлечением. Арлекино тоже скучала. Она видела Фурину в третьем ряду, чувствовала её взгляд на себе, и внутри всё переворачивалось. Она хотела подойти, заговорить, объяснить, что тогда она наврала, что боялась, что не хотела делать больно, а сделала ещё больнее. Но трусость душила. Арлекино боялась, что Фурина оттолкнёт её — и будет права. Она боялась, что та скажет «я же тебя предупреждала». Боялась, что между ними уже всё кончено, и ничего нельзя исправить. Их взгляды иногда встречались — и тут же отводились. Фурина смотрела на Арлекино с болью и надеждой, Арлекино — с тоской и виной. Но ни одна не делала первого шага. Обе ждали, что это сделает другая. И время шло. Однажды после лекции Фурина собиралась уже идти в общежитие с Эскофье. День был серым, хмурым, морозным, и девушкам хотелось только одного — быстрее добраться до тёплой комнаты, заварить чай и укутаться в плед. — Ты сегодня какая-то грустная, — заметила Эскофье, застёгивая куртку. — Опять не выспалась? — Всё нормально, — отмахнулась Фурина, но в голосе её не было уверенности. Они вышли из корпуса и направились к парковке, чтобы сократить путь. Фурина шла, опустив голову, и не смотрела по сторонам — пока Эскофье не дёрнула её за рукав. — Смотри, — сказала девчонка, кивая в сторону машин. Фурина подняла глаза и замерла. У знакомого чёрного ягуара стояли двое. Арлекино — в длинном пальто, с распущенными волосами, и… девушка. Фурина узнала её — это была их однокурсница, тихая брюнетка с большими глазами, которую звали, кажется, Эллис. Она стояла рядом с Арлекино, смотрела на неё снизу вверх, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Фурины сжалось сердце. Эллис смотрела на Арлекино как щенок на хозяина — с обожанием, с надеждой, с готовностью выполнить любой приказ. Ей не хватало только хвоста, который вилял бы от радости. Арлекино что-то говорила, и студентка кивала, улыбалась, поправляла волосы — эти жесты были такими знакомыми, такими очевидными, что Фурине захотелось кричать. Де Фонтейн остановилась. Смотрела на эту картину несколько секунд, чувствуя, как внутри всё закипает — обида, злость, ревность. Арлекино нашла замену. Или не нашла, но явно не против такого внимания. Ей ведь нужны только эмоции, веселье, развлечение — какая разница, с кем? Фурина резко отвернулась, сжала кулаки и быстрым шагом направилась прочь, не дожидаясь Эскофье. — Фурина? — подруга растерянно посмотрела на неё, потом на Арлекино, потом снова на Фурину. — Ты чего? Фурина! Она побежала за ней, догоняя на полпути к общежитию. — Что случилось? — спросила Эскофье, запыхавшись. — Ты увидела что-то? — Ничего, — буркнула блондинка, не сбавляя шага. — Пошли быстрее. Они дошли до общежития молча. Фурина поднималась по лестнице, чувствуя, как ноги становятся ватными, как внутри нарастает ком, который вот-вот вырвется наружу. Эскофье шла следом, ничего не понимая, но чувствуя, что происходит что-то неладное. Когда они зашли в комнату, Фурина сразу направилась к своей кровати, села на край и уставилась в стену. Эскофье закрыла дверь, повесила куртку и подошла к ней. — Фурина, — позвала она тихо. — Что случилось? Ты вся белая. — Всё нормально, — голос младшей дрогнул. — Не нормально, — Эскофье села рядом, взяла её за плечи, повернула к себе. — Ты смотришь на меня. Рассказывай. Фурина подняла глаза, и Эскофье увидела в них столько боли, что сама испугалась. — Это из-за Арлекино? — спросила рыжеволосая, и Фурина вздрогнула. — Я же вижу, как ты на неё смотришь на лекциях. И как она на тебя. — Ничего она на меня не смотрит, — глухо сказала Фурина. — Смотрит, — Эскофье покачала головой. — Я заметила ещё до праздников. Но думала, что это просто… не знаю. У неё такой взгляд, будто она тебя раздевает. — Не надо, — Фурина попыталась отвернуться, но Эскофье не отпустила. — Фурина, — подруга вздохнула. — Неужели она тебе нравится? Серьёзно? Эта ледяная глыба? — Не смей, — в голосе Фурины появилась злость. — А что? — Эскофье не унималась. — На неё положил глаз не один студент и не одна студентка. Они боятся её, но и хотят одновременно. Ты видела, как она на лекциях себя ведёт? Этот холод, этот голос… — она передразнила Арлекино, понизив голос: — «Торакотомия — это не игрушки, дети». И все такие: «О да, мисс Арлекино, ещё, пожалуйста». — Прекрати, — Фурина зажмурилась. — А я уверена, что она сама это поощряет, — продолжала Эскофье, и в голосе её появилась горечь. — Такая сучка, которая знает, какой эффект производит, и пользуется этим. Я уверена, у неё куча таких… развлечений. Приходит, преподаёт, соблазняет, а потом выбрасывает. — Хватит! — Фурина вскочила на ноги, и Эскофье от неожиданности отшатнулась. — Что с тобой? — спросила она, глядя на подругу расширенными глазами. А потом случилось то, чего Эскофье не ожидала. Из глаз Де Фонтейн потекли слёзы — сначала тихо, беззвучно, а потом она закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Эскофье опешила. Она видела Фурину разной — весёлой, грустной, злой, уставшей, но никогда — такой разбитой. Она растерялась на секунду, а потом обняла подругу, прижала к себе, чувствуя, как та дрожит в её руках. — Тише, — прошептала старшая, гладя Фурину по спине. — Тише, я здесь. Я рядом. Они опустились на пол, прямо на ковёр, и Фурина плакала, уткнувшись в плечо Эскофье, а та держала её, не отпуская, и чувствовала, как её собственная рубашка промокает от слёз. Так прошло минут десять. Может, больше. Фурина плакала, всхлипывала, иногда затихала на секунду, а потом снова начинала. Эскофье молчала, только гладила её по голове, по спине, по плечам, давая выплеснуть всё, что накопилось. Когда слёзы наконец начали иссякать, Фурина подняла голову. Её лицо было красным, опухшим, глаза — заплаканными, но в них появилось что-то новое — решимость. — Я люблю её, — сказала блондинка, и голос её был хриплым, сорванным. — Я люблю Арлекино. Эскофье замерла. — А она… — Фурина снова всхлипнула. — Она теперь меня ненавидит. Или уже забыла. Ты видела её сегодня с Эллис? Она уже нашла замену. Ей ведь нужны только развлечения. Какая разница, с кем? — Фурина, — начала Эскофье, но та не слушала. — Она сказала, что между нами только секс, — продолжала Фурина, и каждое слово давалось ей с трудом. — Что я надумываю себе лишнего. Что она не давала мне повода думать, что между нами может быть что-то большее. А потом… потом она просто отстранилась. Как будто ничего не было. Как будто тех дней, той ночи, того утра — не было. Она замолчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Я не знаю, что делать, — прошептала девушка. — Я не могу забыть её. Я не могу перестать думать о ней. Я прихожу на её лекции и чувствую, как сердце разрывается, потому что она смотрит сквозь меня. А если и смотрит — то так, будто я пустое место. Эскофье молчала. Она слушала, и внутри у неё всё кипело — злость на Арлекино, на эту ледяную женщину, которая посмела тронуть её Фурину, её девочку, которую она так долго оберегала. Эскофье помнила, как Фурина впервые рассказала ей о своей ориентации — робко, боясь осуждения. Помнила, как плакала, когда рассказывала о родителях. Помнила, как смеялась, когда они вместе выбирали платье на выпускной. Фурина была для неё не просто подругой — она была кем-то большим, кого Эскофье боялась называть даже в мыслях. И эта женщина, Арлекино, посмела сделать ей больно. Посмела использовать, а потом выбросить, как ненужную вещь. Эскофье чувствовала, как внутри поднимается глухая, тёмная злость. Но рядом с этой злостью было что-то ещё. Тихое, горькое, эгоистичное. «Почему не я?» — шептал внутренний голос. — «Почему ты выбрала её, а не меня? Я всегда была рядом. Я всегда любила тебя. А ты даже не замечала». Эскофье прогнала эти мысли. Сейчас было не время для них. Сейчас Фурине нужна была поддержка, а не её собственная боль. — Ты дура, — сказала она наконец, и Фурина подняла на неё заплаканные глаза. — Ты дура, потому что позволяешь ей так с собой обращаться. И она дура, потому что не видит, что теряет. — Что мне делать? — прошептала Фурина. — Для начала — успокоиться, — Эскофье вытерла слёзы с её щек. — А потом… потом будем думать. Вместе. Я не брошу тебя. Слышишь? Никогда. Фурина кивнула, чувствуя, как внутри, сквозь боль, пробивается что-то тёплое — благодарность. Она обняла Эскофье, прижалась к ней, и та обняла в ответ, крепко, почти до боли, будто хотела защитить от всего мира. Они сидели на полу, в тишине, нарушаемой только их дыханием, и Фурина чувствовала, как понемногу отпускает. Не полностью — боль осталась, она будет ещё долго ныть под рёбрами, — но стало легче. Потому что рядом была та, кто не предаст. Та, кто всегда будет рядом. — Спасибо, — прошептала Фурина. — Не за что, — ответила Эскофье и поцеловала её в макушку. За окном темнело, где-то вдалеке слышались голоса студентов, смех, шум. А они сидели на полу, обнявшись, и каждая думала о своём — о любви, о боли, о том, что некоторые вещи нельзя исправить, а некоторые — нельзя забыть. И о том, что иногда самая большая боль — это не когда тебя предают, а когда ты не можешь сказать тому, кого любишь, как сильно он тебе нужен.