Playing dead

Время шло. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и Фурина постепенно смирялась с тем, что внутри неё растёт новая жизнь. Это не было принятием — скорее усталым согласием, когда перестаёшь бороться с тем, что не можешь изменить. Арлекино действительно поддерживала её. Она готовила завтраки, когда Фурину тошнило по утрам, сидела рядом, когда та плакала без причины, терпела её перепады настроения, которые становились всё более резкими. Но ревность никуда не делась. Арлекино всё так же злилась, когда видела, как интерны смотрят на Фурину — на её округлившиеся формы, на её светящееся лицо, на руки, которые теперь часто лежали на животе. Только теперь доктор срывалась не на Фурине, а на них. Молодые врачи быстро поняли, что лучше не подходить к практикантке слишком близко, если не хотят нарваться на холодный, уничтожающий взгляд главного хирурга. — Ты слишком сурова с ними, — сказала однажды Фурина, когда Арлекино в очередной раз отчитала интерна, который осмелился пошутить с ней в столовой. — Они должны знать своё место, — ответила Арлекино, и в её голосе была сталь. — А моё место рядом с тобой, — Фурина взяла её за руку. — И никуда я не денусь. Ты же знаешь. Арлекино знала. Но страх не уходил. Поведение Фурины тоже менялось. Она стала раздражительной, вспыльчивой, и теперь ревность поселилась и в ней. Раньше она спокойно относилась к тому, что вокруг Арлекино вились студентки — они задавали вопросы, просили автографы, заглядывали в глаза. Но теперь, когда гормоны бушевали, а живот уже начинал округляться под свободными свитерами, де Фонтейн смотрела на это иначе. Она появлялась в университете редко — только для того, чтобы сдать несколько зачётов. Но каждый раз, когда видела, как какая-нибудь студентка слишком близко подходит к Арлекино, как строит глазки, внутри всё закипало. Однажды блондинка не выдержала. Они стояли в коридоре — Арлекино и какая-то второкурсница с большими глазами и наивным лицом. Девушка что-то спрашивала, наклоняясь слишком близко, и её рука легла на рукав пальто Арлекино. Фурина видела это из-за угла, и её словно током ударило. Она подошла быстрым шагом, взяла Арлекино за руку и, не говоря ни слова, потянула прочь. — Фурина? — Арлекино удивилась, но не сопротивлялась. — Что ты делаешь? — Уходим, — бросила та, не оборачиваясь. Они вышли на улицу, и только тогда Фурина остановилась, тяжело дыша. — Ты ревнуешь? — спросила Арлекино, и в голосе её не было злости — только лёгкая усмешка. — А ты нет? — Фурина повернулась к ней, и её глаза горели. — Ты постоянно ревнуешь меня ко всем. Теперь моя очередь. Арлекино смотрела на неё — на раскрасневшиеся щёки, на сжатые кулаки, на живот, который уже невозможно было скрыть даже под самым свободным свитером, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она не должна была радоваться этой ревности. Но радовалась. — Поехали домой, — сказала она, беря Фурину за руку. — Я хочу пить чай и смотреть на тебя. Фурина фыркнула, но не отняла руку. Прошли месяцы. Живот рос, и вместе с ним рос токсикоз и раздражительность. Фурина больше не могла полноценно работать — уставала, засыпала на ходу, иногда плакала без причины. Она приняла решение взять академический отпуск в университете. Для этого нужно было поговорить с дядей. Лично. — Я боюсь, — сказала она Арлекино вечером, лёжа на диване и глядя в потолок. — Он будет зол. Скажет, что мы идиотки. Что это слишком рано. — Он любит тебя, — Арлекино гладила её по голове. — Он поймёт. — А тебя он не любит, — Фурина повернулась к ней. — Он терпит тебя. Ради меня. — Этого достаточно, — Арлекино поцеловала её в лоб. — Я не прошу его любить меня. Я прошу только быть рядом с тобой. Они пришли к Нёвиллету вместе. Фурина держалась за руку Арлекино, и её пальцы были холодными, как лёд. Нёвиллет сидел за столом, просматривая бумаги, и когда они вошли, поднял голову. — Фурина? — декан удивился. — Что случилось? Ты бледная. — Дядя, — девушка села напротив, и старшая осталась стоять у стены, давая ей пространство. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Нёвиллет отложил бумаги, снял очки, и его лицо стало серьёзным. — Я слушаю. Фурина глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я беременна, — сказала она, и голос не дрогнул. — Срок — четыре месяца. Я беру академический отпуск. Нёвиллет замер. Он смотрел на племянницу, потом на Арлекино, потом снова на неё, и его лицо медленно менялось — от удивления к неверию, от неверия к гневу. — Что? — переспросил мужчина. — Ты… вы… — Я беременна, — повторила Фурина, и в её голосе появилась твёрдость. — Ребёнок от Арлекино. Мы будем растить его вместе. Нёвиллет встал, опираясь на трость, и его глаза сверкнули. — Это слишком рано, — сказал он, и голос его повысился. — Ты студентка, Фурина! У тебя практика, сессия, вся жизнь впереди! А ты… — Я знаю, — перебила блондинка. — Но так случилось. — Так случилось? — Нёвиллет повернулся к Арлекино, и в его взгляде было столько гнева, что та невольно напряглась. — Это вы виноваты. Вы, с вашей… вашей… — Дядя, — Фурина встала, вставая между ними. — Никто не виноват. Мы любим друг друга. И мы хотим этого ребёнка. Нёвиллет смотрел на неё, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но потом выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как силы покидают его. — Ты уверена? — спросил декан, и голос его был тихим, почти сломленным. — Уверена, — Фурина подошла к нему, взяла за руку. — Я знаю, что ты волнуешься. Я знаю, что это не идеально. Но я хочу этого. Мы хотим. Нёвиллет молчал долгих несколько секунд. Потом поднял голову, посмотрел на Арлекино, которая стояла в тени, и сказал: — Если вы сделаете ей больно — я сотру вас в порошок. Обоих. — Не сделаю, — ответила Арлекино, и в голосе её была клятва. — Тогда, — Нёвиллет перевёл взгляд на Фурину, и его лицо смягчилось, — я поддержу тебя. Я буду рядом. Что бы ни случилось. Фурина обняла его, и он почувствовал, как её плечи дрожат. — Спасибо, дядя, — прошептала она. — Ты моя девочка, — ответил он. — Ты всегда была моей девочкой. В тот день Арлекино ушла с работы раньше. Операций не было, а ей хотелось вырваться из привычной рутины — из запаха антисептика, из бесконечных обходов, из напряжения, которое копилось внутри. Она села в машину и, не думая, поехала в пекарню. Давно она не видела Навию, да и вкусный кофе манил. Пекарня встретила её теплом и запахом корицы. Арлекино вошла, высокая, статная, в чёрном пальто, с длинными волосами, собранными в хвост. Её образ говорил о строгости, роскоши, вкусе — она всегда знала, как выглядеть, даже когда не старалась. Люди за столиками подняли головы, провожая её взглядами, но Арлекино не обращала на них внимания. Она прошла к стойке, и её тут же встретила улыбчивая, словно солнце, Навия. — Арлекино! — воскликнула она, и её глаза засияли. — Какая радость! Давно тебя не было. Как ты? — Устала, — честно ответила Арлекино, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Тогда тебе нужно что-то особенно вкусное, — Навия уже доставала чашку. — Кофе с корицей? Или, может, капучино? У нас есть новый сорт, очень нежный. И пирожные — твой любимый чизкейк, ещё тёплый. — Кофе и чизкейк, — сказала Арлекино, садясь за столик у окна. — Спасибо. Навия принесла заказ, села напротив, не спрашивая разрешения. Арлекино не возражала. Ей нравилась эта женщина — её открытость, её тепло, её умение быть рядом, не задавая лишних вопросов. — Как вы с Фуриной? — спросила Навия, и в её голосе было столько искреннего интереса, что Арлекино невольно расслабилась. — Хорошо, — ответила доктор, отпивая кофе. — Она… необычная. Сложная. Но я люблю её. — Это видно, — Навия улыбнулась. — Ты изменилась. Стала мягче. Раньше ты была как… как скала. А теперь… — Теперь я скала с трещинами, — усмехнулась Арлекино. — Фурина сделала меня человеком. — Это хорошо, — Навия положила руку на её ладонь. — Быть человеком — это нормально. Даже для лучшего хирурга города. Они поговорили о работе — Навия рассказала о новых рецептах, о том, как расширяется пекарня, о том, что она почти не спит, но это её счастье. Арлекино слушала, кивала, иногда вставляла слова. Она старалась быть мягче, дружелюбнее — не той холодной женщиной, которую все боялись. — А у тебя как с Клориндой? — спросила Арлекино, и в её голосе появился интерес. — Вы уже полгода вместе. Я рада за вас. Она заслужила счастье. — И я заслужила, — Навия покраснела, но улыбка её стала ещё ярче. — Она удивительная. Строгая, серьёзная, но внутри… внутри она такая нежная. Я никогда не думала, что капитан полиции может так заботиться о ком-то. — Она всегда была такой, — Арлекино отпила кофе. — Просто прятала. Как и я. — Вы похожи, — заметила Навия. — Обе сильные. Обе боитесь показать слабость. Но вы учитесь. Это главное. Арлекино молчала, глядя в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Она думала о Фурине, о её животе, о том, как та лежит сейчас на диване, обнимая подушку и слушая музыку. О том, что она должна быть там, рядом. — Навия, — сказала она, и голос её стал тише. — Фурина беременна. Навия замерла. Её глаза расширились, и она открыла рот, но не сразу нашла слова. — Что? — выдохнула она. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — Арлекино поставила чашку. — Четыре месяца. Мы… это случилось. Неожиданно. Но мы решили оставить. — О, Арлекино, — Навия подалась вперёд, и её глаза заблестели. — Это же… это чудесно! Я так рада за вас! — Я боюсь, — призналась Арлекино, и в её голосе впервые прозвучала та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала. — Я боюсь, что не справлюсь. Что Фурина будет страдать. Что ребёнок… — Ты справишься, — перебила Навия, и в её голосе была такая уверенность, что Арлекино почти поверила. — Вы справитесь. Ты сильная. Фурина сильная. А ребёнок будет самым любимым на свете. Она помолчала, а потом добавила, улыбнувшись: — Я буду няней. Бесплатно. С печеньем. Арлекино не удержалась — рассмеялась. Тихим, гортанным смехом, который Навия слышала впервые. — Спасибо, — сказала Арлекино. — За всё. — Не за что, — Навия сжала её руку. — Ты приезжай. Не пропадай. Мы семья, Арлекино. Даже если не по крови. Арлекино кивнула, допила кофе, встала. — Мне пора, — сказала она. — Фурина ждёт. — Передавай ей привет, — Навия обняла её на прощание, и Арлекино не сопротивлялась. — И береги себя. Обеих. Женщина вышла на улицу, и вечерний воздух обдал её прохладой. В небе зажигались первые звёзды, и Арлекино смотрела на них, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, пульсирует надежда. Фурина сидела на диване, поджав под себя ноги, и грела руки о кружку с ромашковым чаем. За окном темнело, но в квартире было уютно — горел торшер, на плите тихо кипел суп. Эскофье устроилась в кресле напротив, с видом человека, который пришёл не просто в гости, а с важной миссией. Они не виделись почти две недели — Фурина редко выбиралась из дома, а Эскофье была занята на практике. Но сегодня подруга настояла на встрече, пришла с тортом и свежими сплетнями, и де Фонтейн вдруг почувствовала, как ей не хватало этого — простого женского разговора, без медицинских терминов и операционных отчётов. — Ну как ты? — спросила Эскофье, разливая чай. — Живот уже видно? — Немного, — Фурина провела рукой по округлившемуся животу, и на её лице появилась странная улыбка — смесь удивления и нежности. — Врач сказал, что на следующей неделе можно делать УЗИ. Узнаем пол. — И ты хочешь знать? — Да. Арлекино говорит, что неважно, главное — здоровый, но я хочу. Мне кажется, когда я узнаю, кто там, я смогу… ну, представить его. Или её. Эскофье смотрела на подругу, и в её глазах смешалось столько всего — грусть, нежность, что-то ещё, чему Фурина не могла найти название. — Ты изменилась, — сказала Эскофье. — Стала… спокойнее. Мягче. Раньше ты была как фейерверк — яркая, громкая, непредсказуемая. А теперь… — Теперь я просто устала, — усмехнулась Фурина. — И боюсь. Но стараюсь не показывать. Они помолчали, и Эскофье вдруг сказала: — Я всё равно не доверяю ей. Фурина подняла голову. Она знала, о ком речь. — Эскофье, не начинай. — А что? — подруга поставила чашку, и её голос стал твёрже. — Ты правда думаешь, что это случайность? Что она, хирург, не заметила, как порвался презерватив? Или что он порвался сам? — Предохраняться — это не только презервативы, — тихо сказала Фурина. — Я принимала таблетки. Регулярно. Но гормоны… они могли ослабить эффект. Врач сказал, что бывает. — Врач сказал, — передразнила Эскофье. — Ты сама в это веришь? Фурина молчала. Она не хотела верить. Не могла. Арлекино любила её. Арлекино заботилась о ней, готовила завтраки, сидела рядом, когда тошнило по ночам. Арлекино не могла… — Она ревнует тебя, — продолжала Эскофье, и голос её стал тише, но от этого не менее убедительным. — Ты видела, как она смотрит на интернов. Как срывается на медсестёр. Она боится тебя потерять. И она могла… она могла сделать это специально. Чтобы привязать тебя. Чтобы ты никуда не делась. — Ты говоришь ужасные вещи, — Фурина почувствовала, как к горлу подступает комок. — Она не такая. — А какая? — Эскофье подалась вперёд. — Ты знаешь её всего год. Я знаю тебя всю жизнь. И я вижу, как ты изменилась. Ты стала меньше улыбаться. Ты стала бояться. Ты ходишь вокруг неё на цыпочках, чтобы не вызвать очередную вспышку ревности. — Она работает над этим, — голос Фурины дрогнул. — Она ходит к психологу. Она старается. — Старается? — Эскофье усмехнулась. — Она испортила презерватив, Фурина. Или сделала вид, что не заметила. Или убедила тебя, что таблетки не сработали. Но ты же умная девочка, ты всё понимаешь. Фурина закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от гнева, а от того, что слова подруги попадали в цель. Она сама думала об этом. Ночами, когда Арлекино спала рядом, она смотрела на её лицо и спрашивала себя: могла ли она? Зачем? Как? — Даже если это правда, — прошептала Фурина, — что мне делать? Уйти? Убить ребёнка? Я уже люблю его. Или её. Я не могу. — Я не говорю уходить, — Эскофье взяла её за руку. — Я говорю — будь осторожна. Не смотри на неё сквозь розовые очки. Она не богиня. Она человек. Со своими страхами и своей темнотой. — Я знаю, — Фурина открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Я знаю её темноту. Я видела её. Но я всё равно люблю. Эскофье вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. — Просто помни, что я рядом, — сказала она. — Что бы ни случилось. Ты не одна. Фурина кивнула, чувствуя, как внутри поселяется крошечная, колючая горсть сомнения. Она не хотела её, но Эскофье права. В словах подруги была доля правды. И эта правда теперь будет жить в ней, подтачивая веру, которую девушка так старательно строила. Подруги ещё поговорили о пустяках — о новом сериале, о том, как Эскофье чуть не провалила зачёт по фармакологии, о том, как смешно Линетт на днях пошутила про старосту. Фурина смеялась, но смех был натянутым, и Эскофье видела это. — Мне пора, — сказала подруга, когда часы пробили девять. — Арлекино скоро вернётся, не хочу попадаться ей под горячую руку. — Она не кусается, — улыбнулась Фурина. — Я знаю. Но смотрит так, будто хочет придушить. Они обнялись на прощание — крепко, по-настоящему, как умеют обниматься только те, кто прошёл через огонь и воду. — Береги себя, — прошептала Эскофье на ухо. — И малыша. — Обязательно, — ответила Фурина. Эскофье ушла, и квартира погрузилась в тишину. Фурина осталась сидеть на диване, чувствуя, как слова подруги въедаются в сознание, оставляя глубокие, болезненные царапины. Она смотрела на свои руки, лежащие на животе, и пыталась дышать ровно, но внутри всё дрожало. "Она могла сделать это специально. Чтобы привязать тебя." Фурина зажмурилась, отгоняя эту мысль. Арлекино любила её. Арлекино заботилась о ней. Арлекино не могла... не могла так поступить. Не ведь могла? В ней было столько темноты, столько страха, столько желания контролировать всё вокруг. Особенно её. Особенно их отношения. Ребёнок шевельнулся — слабо, едва заметно. Де Фонтейн положила ладонь на то место, где чувствовала это движение, и на мгновение забыла обо всём на свете. — Ты там, — прошептала она. — Ты со мной. Но спокойствие длилось недолго. — Нет, — сказала Фурина вслух, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Она не такая. Она любит меня. Она не стала бы... Она не договорила. Потому что вспомнила руки Арлекино, перепачканные кровью от разбитой чашки. Вспомнила её крики: "Ты моя! Только моя!" Вспомнила, как та смотрела на интернов — волком, готовым растерзать любого, кто подойдёт слишком близко. Арлекино была собственницей. Она не умела делиться. Она не умела отпускать. И если она боялась потерять Фурину, она могла... да, она могла. Фурина почувствовала, как к горлу подступает тошнота — не от токсикоза, а от ужаса. Она встала, прошла на кухню, налила себе воды, но не смогла пить. Поставила стакан, оперлась руками о столешницу и уставилась в одну точку. "Что мне делать?" Блондинка не знала. Спросить у Арлекино прямо? Но та соврёт. Или не соврёт, и тогда мир рухнет. Пойти к врачу, проверить, был ли подвох? Но это ничего не даст — следов не осталось. Продолжать жить как ни в чём не бывало? Но сомнения будут грызть её изнутри, отравляя каждую минуту рядом с любимой женщиной. Она простояла так, наверное, с полчаса. Тело затекло, в спине заныло, и она вернулась в гостиную, упала на диван, уткнулась лицом в подушку, пахнущую Арлекино. Её запах — терпкий, горьковатый, с нотками ментола — всегда успокаивал. Дверь открылась, когда Фурина уже начала засыпать. Девушка услышала шаги в прихожей, звон ключей, брошенных в вазу, шорох пальто, которое снимали на ходу. — Фурина? — голос Арлекино был уставшим, но мягким. — Ты не спишь? Фурина не ответила. Она сидела на диване, глядя в одну точку, и чувствовала, как внутри нарастает что-то тяжёлое, тёмное, неконтролируемое. — Фурина? — Старшая прошла в гостиную, и её лицо изменилось, когда она увидела возлюбленную. — Что случилось? Ты какая-то... напряжённая. Эскофье приходила? — Приходила, — голос Фурины был ровным, слишком ровным. — Мы пили чай. Говорили о разном. Об УЗИ. О тебе. Арлекино села рядом, попыталась взять её за руку, но Фурина отдёрнула ладонь, будто обожглась. — Что она сказала? — спросила Арлекино, и в её голосе появилась тревога. — Она сказала, что ты могла сделать это нарочно, — Фурина повернулась к ней, и в её глазах горел холодный, колючий огонь. — Беременность. Что ты испортила презерватив, чтобы привязать меня. Арлекино побледнела. Её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова. И это молчание было страшнее любого признания. — Скажи, что это неправда, — голос младшей дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Скажи, что ты не могла так поступить. Скажи, что ты не настолько больная, чтобы обмануть человека, которого якобы любишь. — Фурина... — начала доктор, но та перебила её. — Скажи! — закричала Фурина, и в этом крике было столько боли, что у Арлекино перехватило дыхание. — Скажи мне, что я зря сомневаюсь! Что моя лучшая подруга ошибается! Что ты не способна на такую низость! — Я не могу, — тихо сказала Арлекино, и эти два слова прозвучали как приговор. Фурина замерла. Она смотрела на Арлекино, на её бледное лицо, на её опущенные глаза, и чувствовала, как внутри что-то рушится — окончательно, бесповоротно. — Что? — переспросила де Фонтейн, надеясь, что ослышалась. — Что ты сказала? — Я не могу сказать, что это неправда, — Арлекино подняла голову, и в её глазах стояли слёзы. — Потому что это правда. Я проткнула презерватив. Я сделала это нарочно. Фурина почувствовала, как мир переворачивается. Пол ушёл из-под ног, стены поплыли, и она вцепилась в подлокотник дивана, чтобы не упасть. — Ты... ты что? — прошептала она. — Ты сумасшедшая? — Возможно, — Арлекино вытерла слёзы, но они текли снова. — Я знаю, что это непростительно. Я знаю, что я чудовище. Но я боялась. Я так боялась тебя потерять! — Боялась? — Фурина вскочила, и в её глазах вспыхнула ярость. — Ты боялась меня потерять, поэтому решила привязать меня ребёнком?! Ты больная, Арлекино! Ты эгоистичная, ревнивая, больная тварь! — Да, больная! — Арлекино встала, и в её голосе впервые прозвучал крик. — Больная тобой! Ты стала моим миром, моей одержимостью! Я не могла спать, не могла есть, не могла работать, потому что думала только о том, как бы не потерять тебя! Ты молодая, красивая, вся жизнь впереди! А я... я поломанная и ревнивая! Я знала, что рано или поздно ты уйдёшь! К интерну, который смотрит на тебя щенячьими глазами, к медсестре, которая трогает тебя за плечо, к кому-то, кто лучше, достойнее, моложе! — И поэтому ты решила сделать мне ребёнка без моего согласия?! — Фурина схватила с журнального столика чашку — ту самую, из которой пила чай с Эскофье, — и швырнула её в стену. Чашка разлетелась на осколки, и звук был таким громким, что Арлекино вздрогнула. — Ты не имела права! Это моё тело! Моя жизнь! Мой ребёнок! — Наш ребёнок! — Арлекино повысила голос, и в нём зазвенел металл. — Он наш! И я не жалею о том, что сделала! Я жалею только о том, что ты узнала! — Ты... ты не жалеешь? — Фурина опешила. — Ты с ума сошла? Ты обманула меня, предала моё доверие, а ты не жалеешь?! — Я жалею, что ты страдаешь, — Арлекино шагнула к ней, и её глаза горели. — Я жалею, что ты плачешь. Я жалею, что я сделала тебе больно. Но я не жалею о ребёнке! Я хочу этого ребёнка! Я хочу семью с тобой! Я хочу, чтобы ты была моей навсегда! — Ты ненормальная! — Фурина закричала так, что в ушах зазвенело. — Ты думаешь, что ребёнок — это верёвка, которой можно меня привязать?! Ты ошибаешься! Я не прощу тебя! Никогда! — Фурина, пожалуйста... — Арлекино протянула руку, но Фурина отшатнулась, будто от змеи. — Не прикасайся ко мне! — она схватила со стола вазу с цветами — подарок Арлекино на их первую годовщину — и швырнула её на пол. Вода разлилась, осколки разлетелись, цветы упали в лужу, и Фурина наступила на них, даже не заметив. — Ты использовала меня! Ты обманула меня! Ты сделала меня заложницей собственного тела! — Я люблю тебя! — Арлекино закричала в ответ, и её голос сорвался на рыдания. — Я люблю тебя так, что готова на всё! Даже на то, что ты меня возненавидишь! Я не хочу тебя терять! Я не могу тебя потерять! — А ты уже потеряла! — Младшая подошла к ней вплотную, и её глаза горели ненавистью. — Ты потеряла меня в тот момент, когда решила обмануть! Я бегала за тобой с самого начала! Я прощала тебе твою ревность, твои срывы, твою холодность! Я терпела, когда ты кричала на меня из-за того, что я с кем-то поговорила! Я ждала, когда ты станешь мягче, когда ты научишься доверять! Я любила тебя, несмотря на всё! А ты... ты предала меня самым грязным способом! Она размахнулась и влепила Арлекино звонкую пощёчину. Звук удара разнёсся по комнате, и Арлекино пошатнулась, прижав руку к щеке. На её лице застыло выражение шока — не от боли, а от того, что Фурина, её нежная, любящая Фурина, ударила её. — Ты... — начала Арлекино, но Фурина не дала ей договорить. — Заткнись! — закричала она. — Я не хочу слышать твой голос! Я не хочу тебя видеть! Убирайся! Убирайся из моей жизни! Фурина развернулась и бросилась в спальню, с грохотом захлопнув дверь. Внутри всё кипело — ярость, боль, обида, отчаяние. Она схватила подушку и швырнула её в стену, потом другую, потом книгу, потом всё, что попадалось под руку. — Сука! — кричала она, и слёзы текли по её лицу. — Тварь! Ненавижу! Ненавижу тебя! Она кидала вещи, не разбирая, что это — её или Арлекино, дорогие или нет. Фарфоровая статуэтка разбилась о стену, часы упали на пол, стекло треснуло. Фурина рыдала, задыхалась, падала на колени, вставала снова, и снова кидала, и снова кричала. — Почему? — выла она, уткнувшись лицом в подушку. — Почему ты так со мной? Почему я не могу просто быть счастлива? Де Фонтейн била кулаками по матрасу, пока руки не заболели. Брыкалась ногами, сбрасывая одеяло на пол. Плакала, и слёзы смешивались с соплями, и она вытирала их рукавом, но они текли снова. — Я люблю тебя, — прошептала блондинка в пустоту. — Я люблю тебя, но какая же ты сволочь. Она свернулась калачиком на голом матрасе, обхватила живот руками и закрыла глаза. Тело дрожало, дыхание сбивалось, но постепенно, минута за минутой, ярость уходила, уступая место глухой, тяжёлой усталости. Слёзы высохли, оставив на лице солёные разводы. — Прости меня, малыш, — прошептала она, обращаясь к животу. — Прости, что ты родился в таком аду. За дверью было тихо. Арлекино не ушла — Фурина слышала её шаги, её тихие всхлипы, её попытки собрать осколки в гостиной. Но она не открыла дверь. Не могла. Не сейчас. Девушка закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, долгий сон.