Playing dead

Время тянулось медленно. Дни сменяли друг друга, и вместе с ними менялась погода — март отступал, уступая место апрелю, а за ним и маю. Солнце светило всё ярче, снег сошёл окончательно, обнажив мокрую землю, из которой пробивались первые робкие травинки. Деревья покрылись липкой зеленью, и город зацвёл — сначала редкими крокусами на клумбах, потом яркими тюльпанами, а затем и сиренью, запах которой плыл по улицам, пьянящий и сладкий. Фурина почти не замечала этой красоты. Она жила в квартире Эскофье, маленькой, тесной, но такой безопасной, и дни её были похожи один на другой. Она просыпалась, пила чай, ела то, что готовила подруга, иногда выходила гулять — одна или с Эскофье, — возвращалась, смотрела в потолок, гладила живот и ждала. Сама не зная чего. Вестей от Арлекино не было — та не звонила, не писала, не приходила. И это молчание было громче любых слов. Эскофье видела, как Фурина убивается. Как смотрит в одну точку часами, как её руки лежат на животе, как губы шевелятся, будто она разговаривает с кем-то невидимым. По ночам она слышала тихие всхлипы из комнаты — Фурина плакала в подушку, чтобы никого не беспокоить, но стены были тонкими, и каждый всхлип отдавался в сердце Эскофье болью. — Ты должна поесть, — говорила Эскофье, ставя перед ней тарелку с супом. — Не хочется, — отвечала Фурина, но ела, потому что знала: ребёнку нужно. Девушка не рассказывала о визитах Арлекино. Не говорила, что та приходила, что угрожала, что смотрела на неё, как на ничтожество. Эскофье видела, как Фурина страдает по этой женщине, и внутри неё боролись два чувства — желание занять место Арлекино и понимание, что это невозможно. Фурине нужна была только та, безумная, ревнивая, предавшая её женщина. Никто другой. Иногда Эскофье ловила себя на мысли, что надеется. Надеется, что Фурина откроет глаза, увидит, кто рядом, кто заботится о ней, кто не предаст. Но с каждым днём надежда таяла. Де Фонтейн была слепа к её чувствам — или делала вид. И Эскофье понимала, что когда-нибудь, возможно, она сможет отпустить. Сможет найти кого-то, кто полюбит её так, как она заслуживает. Но пока Фурина нуждалась в ней, она должна была быть рядом. Даже если это разбивало ей сердце. — Когда-нибудь я научусь тебя отпускать, — прошептала рыжеволосая однажды ночью, глядя на спящую Фурину. — Но не сегодня. День УЗИ наступил неожиданно. Фурина проснулась рано, чувствуя, как внутри всё трепещет — от волнения, от страха, от того, что сегодня она увидит своего ребёнка. Узнает, кто там, под сердцем. Мальчик или девочка. Эскофье специально отпросилась с работы. Она пришла утром с цветами — маленьким букетом полевых ромашек, — и улыбнулась так тепло, что Фурина невольно улыбнулась в ответ. — Ты готова? — спросила Эскофье. — Не знаю, — честно ответила Фурина. — Но надеюсь, что да. Они вызвали такси и поехали в больницу. Ту самую, где работала Арлекино. Другой хорошей клиники в городе не было, и Фурина понимала, что риск встретить её велик. Но она надеялась на удачу. На то, что Арлекино сегодня в операционной, или на обходе, или где-то далеко, где они не пересекутся. В больнице было людно. В коридоре УЗИ-кабинета сидели мужчины с жёнами — кто-то успокаивал, кто-то ругался, кто-то просто сидел в одиночестве, уткнувшись в телефон. Фурина заметила женщину, которая плакала, прижавшись к плечу мужа, и другую, которая смеялась над чем-то, закрывая рот рукой. Жизнь кипела, и Фурина чувствовала себя частью этого большого, шумного мира. Они сели на пластиковые стулья у двери, ожидая своей очереди. Эскофье начала рассказывать о каком-то забавном случае на работе — пациент перепутал лекарства и принял вместо снотворного слабительное, и всю ночь в отделении стоял такой шум, что медсёстры молились всем богам. Де Фонтейн слушала, улыбалась, но мысли её были далеко. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила Эскофье, беря её за руку. — Волнуюсь, — призналась блондинка. — Вдруг что-то не так? — Всё будет так, как должно быть, — Эскофье сжала её ладонь. — Я рядом. Они замолчали, и в этой тишине сверху раздался голос. Низкий, спокойный, такой знакомый, что у Фурины перехватило дыхание. — Ты выглядишь напуганной. Фурина подняла голову. Над ними возвышалась Арлекино — высокая, строгая, в белой рубашке, с распущенными волосами, которые падали на плечи, блестя на свету. Её взгляд был направлен на Фурину — на её живот, отчётливо видный под обтягивающим свитером, на её лицо, на её руки, которые лежали на коленях. В этом взгляде было столько всего, что Фурина не могла разобрать — боль, тоска, любовь, надежда. — Ты здесь? — выдохнула Эскофье, вскакивая. — Какого чёрта? — Я главный хирург этой больницы, — Арлекино перевела взгляд на неё, и в нём появился холод. — Я имею право находиться где угодно. — Ты следишь за нами? — Эскофье шагнула вперёд, заслоняя Фурину. — Убирайся. Ей нельзя волноваться. — Я пришла не к тебе, — голос Арлекино был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Я пришла к ней. — Ей не нужна твоя… — Хватит, — Фурина поднялась, и обе женщины замолчали, глядя на неё. — Хватит, Эскофье. — Но она… — Она может остаться, — Фурина посмотрела на Арлекино, и в её глазах смешались боль и что-то ещё, чему она не хотела давать имя. — Это её ребёнок тоже. Доктор не сказала ни слова. Она только перевела взгляд на дверь кабинета и застыла, ожидая. Её лицо было непроницаемым, но Эскофье видела, как дрожат её пальцы, сжатые в кулаки. В кабинет их вызвали через десять минут. Фурина встала, и в этот момент Эскофье и Арлекино одновременно шагнули к ней, каждая пытаясь занять место рядом. — Я первая, — сказала Эскофье, оттесняя Арлекино локтем. — Я вторая мать, — парировала Арлекино, и её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Девочки, — Фурина вздохнула. — Хватит. Пройдёт Арлекино. Эскофье хотела возразить, но посмотрела на подругу — на её усталое лицо, на её глаза, которые умоляли о мире, — и отступила. Арлекино прошла вперёд, встала рядом с Фуриной, и они вместе вошли в кабинет. Врач — пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми усами — улыбнулся, увидев их. — Две мамы? — спросил он, и в голосе его не было осуждения, только тепло. — Да, — ответила Арлекино, и это слово прозвучало как вызов и как обещание одновременно. Фурина легла на кушетку, оголила живот. Врач нанёс гель, и на экране появилось изображение — размытое, нечёткое, но такое живое. Девушка смотрела на экран, и слёзы текли по щекам, потому что там, внутри, был её ребёнок. Маленький, но уже такой родной. — Вот головка, — врач водил датчиком по животу. — Вот ручки, ножки. Всё развивается нормально. Сердце бьётся отлично. — А пол? — спросила Фурина, вытирая слёзы. — Сейчас узнаем, — врач улыбнулся и перевёл взгляд на экран. Фурина посмотрела на Арлекино. Та стояла, не отрывая глаз от монитора, и её лицо было таким сосредоточенным, будто перед ней была не картинка, а самая сложная операция в жизни. В её взгляде было столько любви и боли, что у Фурины перехватило дыхание. Она скучала. Так сильно, что это было физически больно. По этой женщине, по её рукам, по её голосу, по тому, как она смотрела на неё — будто она была единственным сокровищем в мире. Но это было неправильно. Арлекино предала её. Обманула. И всё равно была самой любимой. — Ну что ж, — врач театрально откашлялся, встал, хитро поглядывая то на Фурину, то на Арлекино. — Я сейчас скажу, кто у вас будет… — Мальчик, — перебила Арлекино, и в её голосе была такая уверенность, что врач опешил. — Откуда вы… — Я вижу, — серовласая указала на экран. — Там мальчик. У нас будет мальчик. Врач посмотрел на экран, потом на неё, и улыбнулся. — Вы правы, — сказал мужчина. — У вас будет сын. Фурина почувствовала, как внутри всё переворачивается — от радости, от страха, от того, что Арлекино снова оказалась права. Она смотрела на экран, на маленького человечка, который рос внутри неё, и плакала. — Сын, — прошептала она. — У меня будет сын. Арлекино взяла салфетку и, не спрашивая разрешения, начала вытирать гель с живота Фурины. Движения её были осторожными, почти нежными, и Фурина чувствовала, как её руки дрожат. — Спасибо, — сказала блондинка, и голос её дрогнул. — Не за что, — ответила Арлекино, и в её глазах стояли слёзы. Женщина помогла Фурине подняться, поправила свитер, и на секунду их пальцы встретились. Это прикосновение было как разряд тока — короткое, но такое сильное, что обе замерли. Арлекино хотела сказать что-то, но Фурина отстранилась первой. — Пойдём, — сказала блондинка, обращаясь к Эскофье, которая всё это время стояла у стены, сжав кулаки. Они вышли в коридор. Втроём. Напряжение между ними было таким сильным, что его можно было резать ножом. Кто-то явно был лишним. Эскофье чувствовала это каждой клеткой своего тела. — Я сейчас, — сказала она, останавливаясь. — Кажется, забыла телефон. Девушка развернулась и пошла обратно, оставляя Фурину и Арлекино наедине. Это был её маленький подарок — или её маленькая пытка. Она не знала. Фурина и Арлекино остались стоять в коридоре, и между ними висела тишина, полная боли и невысказанных слов. Мимо проходили люди — врачи, медсёстры, пациенты, — но они не замечали их. Только друг друга. — Я скучала, — сказала Арлекино первой, и голос её был тихим, почти неслышным. Фурина посмотрела на неё. Она выглядела такой потерянной, такой несчастной, что у Фурины сжалось сердце. — Я тоже, — прошептала младшая. — Очень. Арлекино шагнула ближе, и Фурина почувствовала её запах — терпкий, горьковатый, такой родной. — Почему ты не возвращаешься? — спросила Арлекино, и в её голосе была мольба. — Нам обеим плохо. Зачем мы мучаем друг друга? — Я не знаю, — Фурина покачала головой. — Я боюсь. Боюсь, что ты снова сделаешь больно. Боюсь, что я не смогу тебе доверять. Боюсь, что наша любовь — это не любовь, а зависимость. — Может быть, — Арлекино взяла её за руку, и Фурина не отняла. — Но это всё, что у нас есть. И я не хочу терять это. Де Фонтейн смотрела на неё, и внутри боролись два чувства — желание вернуться, упасть в её объятия, забыть всё, и желание сбежать, спрятаться, защитить себя и ребёнка от этой женщины, которая была такой любимой и такой опасной. Она долго думала. Секунды тянулись, как часы. А потом резко дернула Арлекино на себя, наклонила за воротник рубашки и поцеловала. Поцелуй был жадным, мокрым, полным боли и тоски. Арлекино ответила сразу — прижала Фурину к себе, вцепилась в её волосы, застонала в губы. Мир перестал существовать. Не было ни больницы, ни людей вокруг, ни обид, ни предательства. Были только они. Только их губы, их языки, их дыхание, которое смешалось в одно. Фурина чувствовала, как тает внутри. Как забывает всё, что наболело. Как снова становится той девчонкой, которая бегала за Арлекино, которая прощала, терпела, ждала. Она знала, что это неправильно. Что она должна быть сильной. Но сейчас, в этом поцелуе, она была просто женщиной, которая любила. Блондинка отстранилась первой. Тяжело дыша, с влажными губами, с глазами, полными слёз. — Мне нужно подышать, — прошептала она. — Мне нужно решить. Подумать. Я всё ещё злюсь. Арлекино смотрела на неё, и в её глазах боролись боль и желание возразить. Она хотела сказать, что они могут решить всё вместе. Что она изменится. Что она готова на всё. Но слова застряли в горле. — Хорошо, — сказала доктор, и голос её был тихим. — Я буду ждать. Арлекино отпустила Фурину, поправила воротник рубашки и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла к выходу. Её шаги были твёрдыми, но Фурина видела, как дрожит её спина. — Арлекино, — окликнула она. Та остановилась, но не обернулась. — Береги себя. — Ты тоже, — ответила Арлекино и вышла на улицу. Эскофье видела всё. Стояла за углом, сжимая в руках телефон, который не забывала, и смотрела, как они целуются, как отстраняются, как расходятся. Внутри поднималось что-то горькое, едкое — не ревность, нет, что-то другое. Понимание, что она проиграла. Что никогда не займёт место Арлекино в сердце Фурины. Что бы ни случилось, эта безумная, ревнивая, предавшая женщина всегда будет первой. Она выдохнула, заставила себя улыбнуться и вышла из-за угла. — Нашла, — сказала она, помахивая телефоном. — Потерялся в кармане. Пойдём? — Пойдём, — Фурина взяла её под руку, и они вышли на улицу. Солнце светило ярко, и в его лучах их тени сливались в одну. Фурина думала о сыне, о том, что сегодня она впервые увидела его, что внутри неё растёт новая жизнь, и что, возможно, эта жизнь сможет исцелить их обеих. Или разрушить окончательно. — Эскофье, — сказала блондинка, когда они шли к остановке. — М-м? — Спасибо, что ты рядом. Я не знаю, что бы я без тебя делала. — Была бы с ней, — тихо ответила Эскофье, и в голосе её была горечь. — Рано или поздно. Ты всё равно будешь с ней. Фурина не ответила. Она смотрела вперёд, на дорогу, которая вела их домой, и знала, что Эскофье права. Что бы ни случилось, она вернётся к Арлекино. Потому что не может без неё. Потому что любит. Даже после всего. Арлекино вернулась домой, и каждый шаг по пустой квартире отдавался в висках глухим эхом. Она разулась и прошла на кухню. Всё было на своих местах. Но ничего не было по-настоящему. Женщина не включала свет. Сумерки за окном окрашивали комнаты в серо-синие тона, и Арлекино двигалась в этом полумраке, как тень. Её мысли были там — в больнице, в коридоре УЗИ-кабинета, где она видела своего сына. Маленького, ещё не рождённого, но уже такого реального. Она вспоминала лицо Фурины — заплаканное, счастливое, испуганное. Вспоминала их поцелуй — жадный, мокрый, полный боли и тоски. Вспоминала недовольство Эскофье, её злые глаза, её попытки защитить Фурину от неё. Она получила то, что хотела. Фурина не ненавидела её. Она боялась. Боялась так же, как боялась когда-то сама Арлекино — потерять, ошибиться, сделать больно. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы продолжать бороться. Чтобы не сдаваться. Чтобы верить, что у них есть будущее. Арлекино прошла на кухню, села за стол и открыла ноутбук. Экран засветился, и на нём высветилось изображение — маленькая гостиная, старый диван, дешёвые шторы, книги на полках. Та самая крохотная квартира, где сейчас жила Фурина. Арлекино оставила камеру там в один из своих визитов — замаскированную, маленькую, почти незаметную. Она знала, что это неправильно. Что это грязно. Что это очередное вторжение в личное пространство человека, которого она якобы любила. Но она не могла иначе. Не могла не знать, где Фурина, что делает, как себя чувствует, с кем говорит. Камера показывала пустую комнату — Фурина ещё не вернулась. Арлекино смотрела на экран и чувствовала, как внутри пульсирует знакомая боль. Она наняла людей — незаметных, профессиональных, — которые следили за Фуриной, были рядом, помогали, если требовалось. Они докладывали ей всё: что ела, сколько спала, куда ходила, с кем говорила. Арлекино знала, что это безумие. Что она переступает все границы. Но она не могла остановиться. — Как долго ты уже за ней следишь? — раздался уставший голос сзади. Арлекино резко захлопнула ноутбук, и звук был таким громким, что в тишине показался выстрелом. Она повернулась. В дверях кухни стояла Клоринда — в джинсах, свитере, с пакетом продуктов в руках. Её лицо было уставшим, но в глазах читалось беспокойство. — Я не слышала, как ты вошла, — голос Арлекино был ровным, но Клоринда знала её слишком хорошо, чтобы не заметить напряжения. — Я заходила уже три раза за эту неделю, — Клоринда поставила пакет на стол. — У тебя появилась привычка не запирать дверь. Это небезопасно. — Мне нечего бояться, — Арлекино отодвинула ноутбук подальше, будто пряча улику. — Кроме самой себя, — Клоринда села напротив, посмотрела на закрытый ноутбук, потом на подругу. — Это нездоровое увлечение, Арлекино. Ты не имеешь права следить за ней. — Я забочусь о ней, — голос Арлекино стал твёрже. — Ты её преследуешь, — Клоринда повысила голос. — Это называется иначе. Ты ходишь к психологу? Ты сказала, что будешь ходить. — Была пару раз, — Арлекино отвела взгляд. — Толку мало. Они ничего не понимают. Они не знают, что такое любить так, как люблю я. — Твоя любовь становится опасной, — Клоринда покачала головой. — Для тебя. Для неё. Для ребёнка. — Я не причиню им вреда, — Арлекино встала, подошла к окну, уперлась ладонями в подоконник. — Я просто хочу быть в курсе. Хочу знать, что с ней всё в порядке. Что она ест, спит, не плачет. Что ей никто не угрожает. — Ты сама ей угрожаешь, — тихо сказала Клоринда. — Своей одержимостью. Арлекино не ответила. Она смотрела в окно, на огни вечернего города, и чувствовала, как внутри всё кипит. Клоринда была права. Она знала, что права. Но не могла остановиться. Не хотела. — Ладно, — Клоринда вздохнула, понимая, что этот разговор не приведёт ни к чему хорошему. — Оставим это. Другой вопрос. Ты говорила родителям? О том, что станут бабушками? Арлекино замерла. Она не говорила. Не могла. Знала, что не сможет объясниться — рассказать, как обманула Фурину, как предала доверие, как сейчас живёт одна, а её любимая женщина — в чужой квартире, потому что не может простить. — Нет, — ответила женщина коротко. — Стоило бы, — Клоринда встала, подошла к ней. — Они примут внука. Ты знаешь. Элизабет будет счастлива. Крукабена сделает вид, что сердита, но внутри будет прыгать от радости. Им нужно знать. — Я подумаю, — Арлекино не обернулась. — Подумай, — Клоринда взяла её за плечо, сжала. — Не замыкайся в себе. Ты не одна. Клоринда убрала руку и направилась к выходу. В прихожей остановилась, обернулась. — Я люблю тебя, дура. Поэтому и говорю это всё. Если бы мне было всё равно, я бы просто смотрела, как ты разрушаешь свою жизнь. — Я знаю, — тихо ответила Арлекино. — Спасибо. Дверь закрылась. Клоринда спустилась вниз, где в машине её ждала Навия. Вечер был тёплым, и окно было открыто, Навия сидела, откинувшись на сиденье, и смотрела на звёзды. — Ну как? — спросила женщина, когда Клоринда села за руль. — Всё сложно, — Клоринда завела двигатель. — Она следит за Фуриной. Поставила камеру в её квартире. — О боже, — Навия округлила глаза. — Это уже перебор. — Я знаю. Но она не слышит. Она как одержимая. — А ты как думаешь, у них есть шанс? — Навия повернулась к ней. — Не знаю, — Клоринда выехала со стоянки. — Но Арлекино не сдастся. И Фурина её любит. Это видно. Может быть, когда родится ребёнок, всё наладится. Или окончательно разрушится. Они поехали в ресторан — их традиционное пятничное свидание. Конфетно-букетный период всё ещё продолжался, хотя прошло уже полгода. Они не торопились, наслаждались каждым днём, каждым часом, проведённым вместе. Навия готовила для Клоринды ужины, Клоринда делала ей маленькие сюрпризы — цветы, записки, билеты в кино. Они любили и старались показывать это друг другу каждый день. — Я рада, что у нас всё не так сложно, — сказала Навия, когда они уже сидели в ресторане, за столиком у окна. — У нас просто другие сложности, — Клоринда улыбнулась. — Но мы справляемся. — Потому что мы разговариваем, — Навия взяла её за руку. — Не молчим, не бегаем, не следим друг за другом. Мы просто любим. — И это самое главное, — Клоринда поднесла её руку к губам, поцеловала. Арлекино осталась одна. Она прошла в ванную, набрала горячую воду, добавила пену — ту самую, с лавандой, которую любила Фурина. Разделась, опустилась в воду, и тепло обволокло её, расслабляя мышцы, но не мысли. Она взяла бокал с вином — красным, терпким, — сделала глоток, и алкоголь обжёг горло. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в ночь. В ванной горели только свечи — несколько штук, расставленных на бортиках. Их огоньки дрожали, отбрасывая тени на стены. Арлекино смотрела на пену, на свои пальцы, которые держали бокал, и думала о Фурине. О том, как они сидели в этой же ванне тогда. Как Фурина смеялась, плескалась, целовала её плечи. Как было хорошо. Как было просто. Теперь ванна была пустой. И огромной. И холодной, даже несмотря на горячую воду. Серовласая поставила бокал, взяла телефон, долго смотрела на экран, а потом набрала номер. Не Крукабены — та слишком резкая, слишком прямая. Элизабет. С ней всегда было легче. Она слушала, не перебивая, не осуждала, просто была рядом, даже на расстоянии. — Мама, — сказала Арлекино, когда в трубке ответили. — Детка, — голос Элизабет был тёплым, как одеяло. — Ты редко звонишь. Что случилось? — Ничего не случилось, — Арлекино замолчала, подбирая слова. — Я просто... хотела сказать. У меня будет ребёнок. На том конце провода повисла тишина. Арлекино слышала, как Элизабет дышит — часто, прерывисто. — Что? — переспросила она. — Ты шутишь? — Не шучу, — Арлекино почувствовала, как к горлу подступает комок. — Фурина, моя девушка, беременна. Сын. Родится через пару месяцев. — Фурина? — Элизабет явно пыталась переварить информацию. — Ты никогда о ней не рассказывала. Мы даже не знали, что у тебя есть девушка. — Я... боялась, — призналась Арлекино. — Боялась, что вы не поймёте. Что осудите. Что... — Глупая, — перебила Элизабет, и в её голосе послышались слёзы. — Мы всегда хотели, чтобы ты была счастлива. Всегда. А ты... ты делаешь нас бабушками! Она засуетилась, заохала, и Арлекино услышала, как она зовёт Крукабену. — Иди сюда! Сейчас же! У нас будет внук! В трубке послышался шум, и через минуту раздался низкий, строгий голос Крукабены. — Что за паника? Что случилось? — Арлекино сказала, что у неё будет сын! — голос Элизабет дрожал от волнения. — Сын? — Крукабена помолчала. — Ты серьёзно? — Да, — Арлекино чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим так долго. — Серьёзно. — Тогда почему ты одна? — Крукабена, как всегда, попала в точку. — Где твоя девушка? Почему она не звонит с тобой? — Она... — Арлекино запнулась. — У нас сложный период. Но мы справимся. — Сложный период, — передразнила Крукабена, и в её голосе послышалось что-то, чего Арлекино не ожидала — беспокойство. — Ты вся в меня. Вечно всё усложняешь. — Крукабена, — осадила её Элизабет. — Не сейчас. Давайте лучше посмотрим на неё. Включи видео, Арлекино. — Я не в лучшем виде, — попыталась отказаться Арлекино, но мать уже бросила трубку. Через секунду пришёл видеозвонок. Арлекино приняла его, и на экране появились две женщины — Крукабена, с тёмно-розовыми волосами и строгим лицом, и Элизабет, с тёмными глазами, в которых стояли слёзы. — Ты бледная, — сказала Крукабена, разглядывая дочь. — Не ешь? Не спишь? — Всё нормально, — Арлекино попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Не нормально, — Крукабена покачала головой. — Но мы с этим разберёмся. Как зовут твою девушку? — Фурина, — Арлекино почувствовала, как внутри разливается тепло от одного только имени. — Она студентка медицинского. Мы вместе уже больше года. — И ты молчала? — Элизабет вытерла слёзы. — Целый год? — Боялась, — повторила Арлекино. — Думала, что вы не примете. Что скажете, что это неправильно. Что она слишком молода. — Глупая, — сказала Крукабена, и в её голосе не было привычной строгости. — Мы не такие. Ты знаешь. — Знаю, — Арлекино кивнула. — Простите. Они говорили долго — о ребёнке, о родах, о том, что нужно купить, подготовить, сделать. Элизабет перечисляла список вещей, которые необходимы новорождённому, и Арлекино слушала, кивала, иногда вставляла слова. Крукабена молчала, но Арлекино видела, как она сжимает руку жены, как в её глазах блестят слёзы, которые она никогда не позволит себе пролить. — Ты должна приехать, — сказала Крукабена, когда разговор подходил к концу. — Или мы приедем. Познакомимся с Фуриной. — Скоро, — пообещала Арлекино. — Когда всё наладится. — Не затягивай, — Крукабена посмотрела на неё своим строгим взглядом. — Мы хотим быть рядом. С тобой. С внуком. И с ней. Они попрощались, и Арлекино отключила звонок. Ванна остыла, свечи догорали, и в комнате стало темно. Она сидела в воде, чувствуя, как внутри пульсирует что-то новое — не вина, не страх, а что-то светлое, почти забытое. Надежда. В доме родителей, после того как связь прервалась, повисла тишина. Крукабена сидела в кресле, сжимая подлокотники, и смотрела в одну точку. Элизабет ходила по комнате, не находя себе места. — Она что-то не договаривает, — сказала Элизабет, останавливаясь у окна. — Ты видел её лицо? Она несчастна. — Видела, — Крукабена кивнула. — И я знаю почему. — Почему? — Она влюблена. По уши. И боится. Как я когда-то. Как мы все боимся. — Но почему она не позвонила вместе с Фуриной? — Элизабет повернулась к жене. — Почему мы не знали о ней раньше? — Может, у них проблемы, — Крукабена встала, подошла к окну. — Может, Арлекино наделала глупостей. Как обычно. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю не ждать, — Крукабена посмотрела на звёзды. — Мы поедем к ней. Узнаем, что случилось. Поможем. Потому что она наша дочь, и мы не можем оставить её одну снова. — Ты права, — Элизабет подошла, обняла её. — Мы поедем. Они стояли у окна, глядя на ночной сад, и думали о дочери, о внуке, о женщине, которую они ещё не знали, но уже готовы были полюбить. Потому что Арлекино выбрала её. А значит, она была достойна.