Слишком

      Это происходило постепенно.       Не было какого-то резкого осознания моей любви, просто однажды он вновь ушёл, а я вдруг понял, что стены слишком давят, в доме слишком тихо, и кофе без него слишком горький.       Всё и сразу стало «слишком».       Я не пытался обсуждать это с кем-то. Соник? Растрещит об этом всему миру, и, в первую очередь, своим друзьям, которые потом будут без конца надоедать. Руж? Задолбит догадками о том, к кому я вдруг прикипел и толковых советов я от неё так и не дождусь. Омега? Робот. Единственный, с кем я мог бы это обсудить… Как назло всё не возвращался. Прошла неделя. За ней вторая. Они тянулись друг за другом как разжёванная жвачка, которая всё никак не могла растянуться настолько, чтобы порваться и вытащить меня из бесконечного цикла ожиданий и надежд. Я сдался на пятом месяце. Окончательно поверил в то, что он не вернётся и просто… Существовал. Ходил на работу, изредка перебрасывался разговорами с Руж, бесил Омегу своим существованием и пытался не сойти с ума от беспокойства за то недоразумение, которое само Время зачем-то сделало своим Хранителем, хотя ему не было даже восемнадцати. Даже пятнадцати.       Он вернулся когда пошёл седьмой месяц. Мы даже не успели нормально поздороваться — буквально через день началась блядская война с блядским Эггманом. За тот период происходило много всего, мы оба часто оказывались на грани как смерти, так и своих способностей, и каждый раз я вновь пытался не сойти с ума, видя его в том самом состоянии, когда он доводит себя до предела и пытается выскочить за его край. Я пытался останавливать, пытался объяснять, пытался сделать хоть что-то, но всё разбивалось о его простое «иначе мы все погибнем». И с этим спорить, к сожалению, было нельзя, ведь его способности не позволяли врагу подобраться к штабу Сопротивления, острову Ангелов и смертельно ранить кого-либо из нас. Но из раза в раз наблюдая за тем, как маленький ребёнок выматывает себя вновь и вновь, я мечтал сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Маленький ребёнок, на которого мне в последнее время стало настолько не наплевать, что я не спал ночами, сходя с ума от беспокойства за него. И даже если я злился, всё разбивалось о его уставшую, вымученную улыбку одними губами и тихое «не бойся, я в порядке».       Ты не в порядке. Мы оба это знаем.       Затем всё закончилось. Эггман был побеждён и вновь пропал в неизвестном направлении, а нам выдалась возможность отдохнуть, взять себя в руки и отстроить всё, что он разрушил. Но и тогда я не смог ничего сказать, сначала из-за того, что хотел дать ему время на отдых, а потом потому что… Ушёл.       Опять ушёл. Кто знает, насколько.       У него дела, временные линии сами не справятся, а он, маленький мальчишка, должен. Обязан.       Удивительно, но на этот раз его отсутствие продлилось не дольше месяца. И вернулся он с новостями об очередной надвигающейся катастрофе. Признаюсь, тогда я просто сорвался. От злости. От бессилия. От того, что меня никто не услышал. Хотелось орать, рвать и метать, но осознание того, что это не поможет, ударило в голову сильнее любого крепкого напитка, и я просто постарался успокоиться.       Дни апокалипсиса тянулись как та самая пресловутая жвачка, которую кто-то заново слепил воедино и вновь начал растягивать. На этот раз побед не было, только поражения. Мы теряли территорию и людей одного за другим, мы — все трое — оказались заражены и только он не давал нам упасть в железную бездну. Боюсь представить, какую боль он испытывал на протяжении каждого дня, сдерживая своими силами заразу, сидящую в нас — и в себе самом, — истощая себя до последней капли. Всё, что я мог сделать — быть рядом. Хотя и это не спасло никого из нас. Последнее, что я помню из решающего дня — мы вместе сидим в лесу перед слабым костром, он прижимается щекой к моему плечу, затем миг — и мы уже на острове Ангелов, ещё миг — заходим в портал за одним из изумрудов. Третий — я остаюсь, чтобы сдержать тварей в то время, как он, срывая голос, кричит за моей спиной, наверняка сопротивляясь Виспер, которая всеми силами пытается увести его обратно. Четвёртого нет. Вместо него — беспроглядная тьма, в которой нет ни чувств, ни эмоций, ни переживаний. Казалось бы рай, но без него это наоборот стало для меня адом.       А затем — свет. Словно кто-то щёлкнул переключателем. Мы все вновь живы, но на земле лежит Соник и… Он. Я был в ужасе, я боялся, что он погиб, но быстро успокоился, когда прощупал пульс на его шее. Слабый. Рядом с тем ужасным шрамом, который мне доводилось видеть лишь пару раз.       Не помню, как мы оказались дома в тот день. Не помню и последующие несколько дней, когда делал всё на автомате и надеялся лишь на то, что он проснётся. Первое воспоминание после всего пережитого было как он с лестницы прыгает на меня и сжимает в таких крепких объятиях, словно не хочет меня отпускать. — У тебя ещё кишки по местам не встали, что ты творишь? — тихо хриплю ему на ухо, сжимая в ответ, но не сильно, чтобы не сделать больно. — Никогда! Никогда больше так не делай, придурок, ты понял меня?! — кричит с такой силой, что удивляюсь, как лампочка на потолке ещё не лопнула. Поднимает лицо и я вдруг замечаю мокрые дорожки на щеках. Плачет. — Я боялся, что ты погиб! Ты хоть немного умеешь нести ответственность за то, что ТЫ творишь?! Я… Я так испугался, что потерял тебя, — уже очень тихо почти шепчет и вноь утыкается носом в моё плечо, всхлипывая. — Что бы я делал без тебя?       Впору начать оправдываться или начать говорить какую-то рациональную хрень, от которой он разревётся ещё сильнее, но… К чёрту. Укладываю руку на его голову и слегка глажу по волосам. — Прости.       В конце того дня, когда мы вновь были на нашей кухне, за нашим столом и спокойно пили вместе кофе, я посмотрел на него — на эти длинные волосы, лежащие в беспорядке на плечах и спине, на бледный шрам, пересекающий бровь и вдруг осознал, что если не скажу это сейчас, то не скажу уже никогда. Возможно, этот день станет крахом моей личности, когда он откажет и, что ещё хуже, разозлится, а возможно… — Я люблю тебя.       Этот удивлённый взгляд его солнечных глаз я запомню до конца жизни.