Право прикоснуться

      После войны Гарри Поттер устал. Не столько физически, сколько душой. Он отказался от карьеры аврора, отмахнулся от шумных приёмов и, к всеобщему удивлению, принял должность профессора Защиты от Тёмных искусств в Хогвартсе. Тишина старых стен и шелест пергамента казались ему лучшим лекарством.       Он почти привык к одиночеству.       Почти.       Днём его окружали студенты — шумные, живые, полные надежд. Они смотрели на него с обожанием, как на героя, и Гарри старательно улыбался в ответ, но внутри чувствовал лишь пустоту. Рон и Гермиона были заняты своими семьями, своей жизнью. Джинни давно вышла замуж за другого — магловского дантиста, что иронично, и Гарри искренне радовался за неё. Но по ночам, когда замок затихал, одиночество накрывало его с головой.       В ту ночь его дежурство выдалось тоскливым. Луна светила в коридорные окна, отбрасывая длинные тени. Гарри проверил уже три этажа, но нигде не было ни души — даже Филч предпочитал отсиживаться в своей каморке в такое время. Ноги сами принесли его в кабинет директора. Минерва давно разрешила ему приходить сюда, чтобы посидеть в тишине, но Гарри знал настоящую причину. Его взгляд всегда останавливался на одном портрете в углу — самом мрачном, самом молчаливом.       Северус Снейп, застывший в масляных красках, десять лет не разговаривал ни с кем. Он просто сидел в своём кресле, иногда перелистывая невидимые страницы, и игнорировал реальность. Другие директора давно махнули на него рукой — Филиус Флитвик как-то сказал Гарри: «Он говорит только тогда, когда считает это нужным. А он, кажется, не считает нужным уже очень давно».       Гарри устроился в кресле напротив, глядя на портрет. При жизни он ненавидел Снейпа. Боялся его. Презирал. Но после войны, узнав правду, пересмотрев воспоминания, прочитав старые письма Лили… Ненависть трансформировалась во что-то иное. В благодарность? В вину? В сожаление?       — Я жалею, — вдруг тихо сказал Гарри в пустоту кабинета. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. — Что мы не узнали друг друга при жизни. Что всё так вышло… с моим отцом. С тобой.       Он говорил тихо, почти шёпотом, не ожидая ответа. Просто выплёскивал то, что накопилось за годы.       — Я часто думаю, что было бы, если бы я не ворвался тогда в твои воспоминания. Если бы Дамблдор рассказал мне всё раньше. Если бы ты выжил. Мы могли бы… не знаю. Стать друзьями? Наверное, это слишком громко сказано. Но хотя бы перестать враждовать.       Тишина звенела. Гарри вздохнул и уже собрался уходить, как вдруг раздалось сухое, знакомое до боли:       — Ваша сентиментальность, Поттер, достигла нового дна.       Гарри вздрогнул и резко поднял глаза. Снейп в портрете смотрел на него в упор, сложив руки на груди. Даже в красках его взгляд оставался таким же пронзительным, как при жизни — чёрные глаза буравили Гарри насквозь.       — Вы говорите?       — Я всегда мог говорить, Поттер. — Снейп медленно поднялся из своего кресла и подошёл к краю рамы, словно рассматривая Гарри через невидимое стекло. — Вопрос в том, стоило ли оно того. Видимо, за десять лет вы стали достаточно неинтересны внешнему миру, чтобы я решил нарушить молчание.       Гарри не знал, смеяться ему или плакать. Десять лет тишины — и вот Снейп заговорил только затем, чтобы снова его оскорбить. Это было так… привычно. Так правильно.       — Рад, что моя скучность пригодилась, — усмехнулся Гарри, откидываясь на спинку кресла. — И долго ты собирался молчать? Ещё десять лет?       — Возможно, — Снейп прищурился. — Но вы, Поттер, обладаете уникальной способностью раздражать людей даже после их смерти.       Так начались их ночи.

***

      Первое время они только переругивались. Снейп язвил, Гарри огрызался, и это было похоже на старые времена, только теперь без страха получить отработку или выговор. Гарри приходил в кабинет директора почти каждую ночь, садился в кресло, и они говорили. О зельях, о войне, о магии. Снейп, как оказалось, был блестящим собеседником — острым, эрудированным, беспощадным в своих оценках. Он критиковал методы Дамблдора, высмеивал нынешнее преподавание в Хогвартсе и с удивительной лёгкостью разбирал любые теории защиты, которые Гарри упоминал.       Иногда они спорили до хрипоты. Иногда просто молчали, и это молчание не было тягостным. Гарри ловил себя на мысли, что эти часы стали единственным, чего он действительно ждёт. Студенты раздражали, коллеги утомляли, а здесь, в полумраке кабинета, перед застывшим портретом, он чувствовал себя живым.       Минерва, случайно заставшая одну из их перепалок, лишь покачала головой. Она вошла в кабинет за какой-то книгой и застала Гарри, яростно жестикулирующего перед портретом Снейпа, который, в свою очередь, выглядел почти… оживлённым.       — Я говорю тебе, твои методы устарели! — горячился Гарри. — Нельзя просто запугивать студентов, это не работает!       — Очевидно, на вас это подействовало прекрасно, Поттер. Вы до сих пор помните каждое моё слово.       — Как забыть такое? Ты был невыносим!       — А вы были невыносимо тупы. И что? Мы оба не изменились.       Минерва кашлянула, привлекая внимание.       — Я не ожидала застать здесь… беседу.       Гарри покраснел, как школьник. Снейп в портрете невозмутимо поправил мантию.       — Профессор Макгонагалл, — кивнул он.       — Северус, — мягко улыбнулась она. — Рада видеть, что ты наконец решил нарушить молчание. Мы все волновались.       — Волновались? — Снейп фыркнул. — Скорее, наслаждались тишиной.       — Вовсе нет. — Минерва перевела взгляд на Гарри, и в её глазах мелькнуло понимание. — Гарри, мальчик мой, если тебе нужен собеседник, может, стоит забрать портрет к себе? В спальню? Там вам никто не помешает, да и Северусу… Ему будет полезно сменить обстановку. Десять лет в одном углу — это даже для портрета слишком.       Гарри замер.       — Я не… то есть, если он не против…       — Мне всё равно, Поттер, — отрезал Снейп, но Гарри заметил, как дрогнули его пальцы на подлокотнике кресла. — Холст везде одинаков.       Гарри согласился, стараясь не думать о том, почему его сердце пропустило удар.       На следующее утро портрет переехал. Гарри собственноручно снял тяжёлую раму со стены в кабинете директора и, под насмешливым взглядом Снейпа, потащил её через всю школу. Несколько студентов удивлённо оборачивались, но Гарри лишь отмахивался.       — Не могли бы вы идти аккуратнее, Поттер? — язвил Снейп, когда рама качалась из стороны в сторону. — Или вы решили добить меня тряской?       — Ты уже мёртв, — напомнил Гарри, запыхавшись. — Тебе не больно.       — Моё достоинство страдает. А это, поверьте, хуже любой физической боли.       В спальне Гарри повесил портрет на стену напротив кровати. Снейп огляделся с выражением лёгкого презрения.       — Убого, Поттер. Даже для вас.       — Нравится? — усмехнулся Гарри. — Рад, что ты чувствуешь себя как дома.       Они разговаривали ночами напролёт. Без возможности уйти или сослаться на усталость, Гарри засиживался до рассвета. Снейп, чьё время в портрете текло иначе, казалось, тоже не спешил прерывать беседы.       Гарри узнал, что Снейп любит горький шоколад, которого не мог есть уже десять лет. Узнал, что в детстве Северус мечтал стать астрономом, но магия звёзд показалась ему слишком далёкой. Узнал, что он до сих пор помнит каждое стихотворение, которое когда-то учила Лили.       В свою очередь, Гарри рассказывал о детстве у Дурслей, о первых годах в Хогвартсе, о войне. Снейп слушал молча, лишь изредка вставляя едкие комментарии, но Гарри видел — ему важно. Важно знать, что было после его смерти.       Однажды ночью, когда разговор коснулся отношений, Гарри признался, что так и не смог никого полюбить по-настоящему.       — С Джинни было хорошо, но… словно чего-то не хватало. Я всё время искал кого-то, кто поймёт. Кто знает, каково это — нести этот груз.       — И нашли? — голос Снейпа звучал странно, почти мягко.       Гарри посмотрел на портрет. На бледное лицо, чёрные глаза, длинные пальцы, сжимающие подлокотники. Сердце забилось быстрее.       — Нашёл.       Повисла тишина. Снейп смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было привычной насмешки.       — Вы глупец, Поттер, — тихо сказал он наконец. — Влюбляться в мёртвого. В мужчину. В своего бывшего профессора.       — Я не говорил, что влюблён, — возразил Гарри, чувствуя, как краснеют щёки.       — Вы говорите это каждым своим взглядом.       Гарри встал с кровати и подошёл к картине. Снейп не отстранился, только смотрел на него сверху вниз.       — А если и так? — выдохнул Гарри. — Если я действительно… чувствую что-то к тебе? Ты будешь смеяться?       — Я уже смеюсь, Поттер. — Но в голосе Снейпа не было смеха. — Вы даже после моей смерти умудряетесь усложнять мне существование.       Гарри протянул руку и коснулся холста. Просто провёл пальцами по тому месту, где должна быть рука Снейпа. Краска была холодной и шершавой под пальцами.       Вспышка магии ослепила его.       Она вырвалась не из палочки — из самой его сути. Давно спрятанная в шкафу Мантия Смерти откликнулась на зов хозяина низким гулом. Бузинная палочка в тумбочке засветилась тусклым светом. Воскрешающий камень, который Гарри всегда носил с собой как простой кулон, нагрелся на груди. Три дара Смерти объединились на мгновение, и магия хлынула через Гарри, ища выход.       Гарри даже не понял, как его пальцы сомкнулись не на пустоте, а на ткани. На настоящей чёрной ткани, под которой было твёрдое, живое запястье.       Он дёрнул.       Северус Снейп вывалился из портрета, тяжело дыша и хватаясь за край рамы. Он был здесь. Прозрачный, словно сотканный из лунного света и дыма, но абсолютно реальный. Осязаемый. Горячечный румянец проступил на его бледных щеках, грудь вздымалась, словно он действительно нуждался в воздухе. За его спиной портрет застыл пустым креслом.       — Как?.. — выдохнул Снейп, глядя на свои руки. — Поттер, что ты наделал?       Гарри смотрел на него, заворожённый. Он чувствовал эту связь — тонкую нить, тянущуюся от Снейпа к нему, к артефактам Смерти. Она пульсировала, как живая, и Гарри понимал: он может управлять этим. Может приказать Снейпу стоять, идти, говорить. Может заставить его сделать что угодно.       Это было страшно. И сладко. И невыносимо влекуще.       — Повелитель Смерти, — прошептал Гарри. — Я могу призывать души?       Ужас в глазах Снейпа был красноречивее любых слов. Он попятился, но упёрся спиной в раму.       — Отпусти, — голос Снейпа дрогнул, впервые став по-настоящему испуганным. — Немедленно отпусти меня, Поттер.       — Я не держу тебя, — возразил Гарри, но нить между ними даже не думала ослабевать.       — Ты держишь. Твоя магия держит. Я чувствую… — Снейп судорожно вздохнул. — Я чувствую, что не могу уйти, пока ты не позволишь. Это хуже Империуса.       Гарри шагнул ближе, сокращая ничтожное расстояние между ними.       — А если я не хочу отпускать? — тихо спросил он.       — Тогда ты ничем не лучше Тёмного Лорда. — Голос Снейпа окреп, в нём зазвенела знакомая сталь. — Я ожидал от тебя большего, Поттер.       Гарри замер. Слова хлестнули больнее любого заклинания. Он не хотел быть похожим на Волдеморта. Никогда. Но желание, годами копившееся в нём, вдруг оказалось сильнее голоса совести.       — Я не хочу тебя принуждать. — Гарри посмотрел в эти чёрные глаза, такие живые, такие настоящие. — Но я не могу… я не хочу тебя отпускать.       — А теперь ты знаешь, что можешь. Отпусти.       Гарри чувствовал, что может разорвать связь усилием воли. Но если он отпустит Снейпа сейчас, тот исчезнет. Спрячется в портрете и снова замолчит на десять, двадцать, сто лет.       — Не могу, — честно ответил он. — Не хочу.       Это была не просьба. И не приказ. Это была правда.       Гарри шагнул вперёд и поцеловал его.       Губы Снейпа были ледяными — холод смерти, который не могли скрыть ни магия, ни материализация. Но они были настоящими. Гарри чувствовал, как под его руками напряглись плечи Снейпа, как тот замер в нерешительности. А потом — Снейп выдохнул в поцелуй, и его руки сами легли на плечи Гарри.       — Это ничего не меняет, — прошептал Снейп, когда они оторвались друг от друга. — Я всё ещё ненавижу тебя за это.       — Знаю.       — Ты принуждаешь меня.       — Знаю. — Гарри коснулся лбом его лба. — Но я не могу остановиться.       Он снова поцеловал Снейпа, на этот раз глубже, проникая языком между холодных губ. Снейп издал приглушённый звук — то ли стон, то ли рык, — и его пальцы впились в плечи Гарри. Он не отталкивал. Не мог или не хотел — Гарри не знал, где заканчивается магия и начинается истинное желание. Связь пульсировала между ними, и Гарри чувствовал каждую эмоцию Снейпа: смятение, ярость, стыд и — под ними — жадный, отчаянный голод, который тот пытался подавить.       Гарри провёл ладонями по груди Снейпа, расстёгивая пуговицы сюртука. Ткань под пальцами была плотной, старомодной, пахнущей чем-то горьким и знакомым. Снейп перехватил его запястья, сжал до боли.       — Поттер… — предостерегающе прошипел он.       — Я не приказываю, — сказал Гарри, глядя ему в глаза. — Я прошу. Останься. Дай мне…       Снейп смотрел на него несколько долгих мгновений, и Гарри видел, как в его глазах борются гордость и желание. Наконец пальцы Снейпа разжались.       — Чтоб тебя, — выдохнул он и сам рванул ворот рубашки, открывая бледную шею и ключицы.       Гарри набросился на него, покрывая поцелуями каждый открывшийся участок кожи. Снейп был прохладным, но под губами Гарри кожа начинала теплеть, словно магия, текущая через связь, разгоняла кровь, которой в нём уже не было. Гарри целовал яремную впадину, ключицы, спускаясь ниже, а Снейп, запрокинув голову, тяжело дышал, и его пальцы запутались в волосах Гарри.       — Ты даже не представляешь, — прошептал Гарри, проводя языком по соску, и Снейп судорожно выгнулся, — как долго я этого хотел.       — Представляю, — выдохнул Снейп. — Твои мысли… я чувствую их через связь. Ты думал об этом ещё в школе.       — Ты злишься?       — Я в ярости. — Снейп резко дёрнул Гарри за волосы, заставляя поднять голову. — Но это не значит, что я хочу, чтобы ты останавливался.       Они упали на кровать в спутанных простынях. Гарри стянул с себя футболку, и Снейп впервые увидел его шрам — не молнию на лбу, а ту, что осталась от змеи Нагайны. Он коснулся её кончиками пальцев, и Гарри вздрогнул от этого прикосновения — нежного, почти благоговейного.       — За это я тоже должен тебя ненавидеть, — сказал Снейп. — Ты забрал у меня смерть, которую я заслужил.       — Ты заслужил жизнь.       — Не начинай, Поттер.       Гарри не стал спорить. Он накрыл губы Снейпа поцелуем, одновременно проводя рукой по его телу, спускаясь ниже, к брюкам. Снейп выгнулся, когда Гарри обхватил его член — уже твёрдый, несмотря на призрачную природу. Это удивило Гарри: значит, магия воссоздавала не только внешность, но и физиологию.       — Тебя это заводит, — прошептал Гарри, ритмично двигая рукой. — Или магия заставляет тебя…       — Магия не создаёт желание из ничего, — перебил Снейп, хватая ртом воздух. — Она только… усиливает то, что уже есть.       — То есть ты меня хочешь?       — Я хочу ненавидеть тебя, Поттер. Но выходит плохо.       Гарри улыбнулся и наклонился, чтобы взять член Снейпа в рот. Тот вскрикнул — тихо, сдавленно, — и его пальцы снова впились в волосы Гарри, на этот раз не отталкивая, а прижимая ближе. Гарри двигался медленно, наслаждаясь каждым звуком, который вырывался из груди Снейпа — шипением, полустонами, проклятиями. Вкус был странным — не солёным, как у живого, а чем-то напоминающим озон после сильного заклинания, — но Гарри это только распаляло.       Он чувствовал связь, чувствовал, как напряжение Снейпа растёт, как его тело становится плотнее, теплее, почти живым под руками. И когда Снейп кончил, выгнувшись и вцепившись в простыни, Гарри поймал его губами, слизывая всё до капли.       — Теперь ты, — прохрипел Снейп, когда смог говорить. Он перевернул Гарри на спину и навис сверху, глядя на него сверху вниз.       — Ты не обязан, — выдохнул Гарри, но Снейп лишь фыркнул.       — Заткнись, Поттер.       Он опустился ниже, и Гарри потерял способность соображать. Руки Снейпа были прохладными, но его рот — обжигающе горячим, и это сочетание сводило с ума. Гарри вцепился в изголовье кровати, чтобы не застонать слишком громко, но когда Снейп взял глубже, одновременно поглаживая его яйца, Гарри выгнулся дугой и кончил с криком, который, наверное, разбудил бы весь замок, если бы в спальне не было заглушающих чар.       Они лежали в темноте, тяжело дыша. Снейп смотрел в потолок, Гарри — на Снейпа. Тишина была наполнена чем-то хрупким, что боялись разбить словами.       — Это было… — начал Гарри.       — Не смей говорить, что это было прекрасно.       — Я хотел сказать «неожиданно».       — Лжец.       Гарри усмехнулся и придвинулся ближе, утыкаясь носом в плечо Снейпа. Тот не отстранился. Тело Снейпа всё ещё было прохладным, но уже не ледяным — словно магия Гарри понемногу согревала его изнутри.       — Останься, — прошептал Гарри. — Пожалуйста.       Снейп медленно повернул голову к окну. Гарри проследил за его взглядом и увидел: небо на востоке начинало светлеть, наливаясь глубоким синим цветом предрассветного часа.       — Не могу, — тихо ответил Снейп.       — Почему?       Вопрос повис в воздухе. Снейп молчал так долго, что Гарри уже решил — не ответит. Но потом раздался его глухой, напряжённый голос:       — Потому что я мёртв, Поттер. А рассвет — для живых.       Гарри хотел возразить, хотел сказать, что удержит его, что найдёт способ, но Снейп вдруг резко сел на кровати, прижимая к себе простыню. Его тело начало терять чёткость — края фигуры расплывались, словно акварель на мокрой бумаге.       — Северус…       — Тш-ш. — Снейп не обернулся. Он смотрел на свои полупрозрачные руки, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх. — Не пытайся. Ты не сможешь.       — Но я Повелитель Смерти!       — А я — мёртв. — Снейп наконец повернулся к нему. В его глазах плескалась горечь пополам с нежностью. — Ты дал мне эту ночь. Это уже больше, чем я смел надеяться.       Первый луч солнца скользнул по горизонту, и Снейп вздрогнул, словно от удара.       — До завтра, — выдохнул Гарри, сжимая его руку, уже почти прозрачную.       — До завтра, Поттер.       Улыбка — настоящая, тёплая — тронула его губы. А затем он исчез. Просто растаял в воздухе, втянувшись обратно в портрет, как вода в песок.       Пустое кресло вновь заняла мрачная фигура, молчаливая и неподвижная. Гарри смотрел на неё, сжимая в кулак простыню, и впервые за долгие годы чувствовал, что готов бороться. Не за победу, не за жизнь — за право видеть эту улыбку каждое утро. Но вместе с решимостью пришло и другое чувство — тяжёлое, липкое, похожее на утреннюю тошноту.       Я принуждал его, — подумал Гарри. — Я использовал магию, чтобы удержать его, и он не мог сопротивляться. Чем я лучше Волдеморта?       Он попытался убедить себя, что Снейп отвечал на поцелуи, что его руки сами тянулись к Гарри, что он кончил с явным удовольствием. Но голос совести шептал: А если он отвечал только потому, что магия заставила? Если он ненавидит тебя ещё сильнее, а ты просто не чувствуешь этого через связь?       Гарри не смог хоть немного поспать перед уроками. Он лишь долго смотрел на портрет, пытаясь отделить собственное желание от того, что он мог внушить другому. Ответа не было.

***

      Следующей ночью Гарри не призывал Снейпа. Он сидел на кровати, глядя на портрет, и боролся с собой.       — Ты собираешься молчать всю ночь? — спросил Снейп из рамы, когда прошло не меньше часа.       — Я думал… — Гарри замолчал, подбирая слова. — Может, не стоит. Я не хочу… принуждать.       Снейп поднял бровь.       — Ты уже принудил, Поттер. Вопрос в том, собираешься ли ты дать мне выбор сейчас.       — Ты можешь отказаться. Если не хочешь, я не буду призывать. Никогда.       Снейп встал из кресла, подошёл к краю рамы и посмотрел на Гарри сверху вниз.       — А если я скажу, что хочу?       — Я не знаю, верить ли тебе. — Голос Гарри дрогнул. — Я не знаю, это ты говоришь или магия, которая связывает нас.       Снейп помолчал, и его лицо стало задумчивым.       — Это честный вопрос, — наконец сказал он. — И я не могу дать на него однозначного ответа. Связь усиливает то, что уже есть. Но она не создаёт чувства из пустоты. — Он помолчал. — Ты думал обо мне ещё до того, как я заговорил. До того, как ты узнал, что можешь призывать меня.       — Думал, — признался Гарри.       — И я, чёрт возьми, думал о тебе. В последние годы жизни я не мог смотреть на твою мать в портрете, потому что каждый раз видел твои глаза. — Снейп криво усмехнулся. — Так что да, Поттер. Я хочу. И если ты откажешься призывать меня только потому, что боишься, что я не хочу по-настоящему, ты сделаешь нас обоих несчастными.       Гарри подошёл к портрету. В его голове всё ещё шла борьба, но слова Снейпа ослабили узлы вины.       — Если ты когда-нибудь почувствуешь, что не хочешь… скажи. Я разорву связь. Клянусь.       — Клятва Поттера, — сухо заметил Снейп. — Насколько она надёжна?       — Проверь.       Снейп шагнул вперёд, и Гарри призвал его. Когда Снейп материализовался в спальне, они несколько секунд просто смотрели друг на друга.       — Что ты чувствуешь? — спросил Гарри. — Магия давит на тебя?       — Давление есть, — медленно ответил Снейп, прислушиваясь к себе. — Но это не приказ. Это как… как если бы кто-то держал меня за руку. Я могу уйти, но мне не хочется.       — И ты не врёшь?       — Зачем мне врать тебе, Поттер? Я и так уже опозорен.       Гарри не выдержал и рассмеялся — нервно, облегчённо. Снейп фыркнул, но тоже усмехнулся.       — Идём, — сказал Гарри, протягивая руку. — Только скажи, если захочешь остановиться.       — Непременно, — язвительно ответил Снейп, но его пальцы переплелись с пальцами Гарри.       В эту ночь всё было иначе. Медленнее. Гарри изучал тело Снейпа, словно впервые, и Снейп позволял — водил его руками, показывал, где прикосновения особенно остры, а где вызывают только раздражение. Гарри целовал каждый шрам на его груди, и Снейп под его губами становился всё теплее, всё плотнее.       — Ты чувствуешь? — прошептал Гарри, когда они лежали в обнимку, и его пальцы скользили по позвоночнику Снейпа. — Ты почти горячий.       — Это твоя магия, — ответил Снейп, прижимаясь к нему. — Чем дольше я здесь, тем больше твоей силы во мне.       — Я хочу, чтобы ты стал живым. Полностью.       — Не торопи события, Поттер. Дай нам время.       Ночь за ночью они занимались любовью снова и снова, и каждый раз Гарри ловил себя на мысли, что не может насытиться — прикосновениями, запахом, звуками. Снейп оказался удивительно чувственным: он не стеснялся своих желаний, но и не позволял Гарри командовать. Они спорили даже в постели — о позах, о темпе, о том, чья очередь быть сверху, и эти споры заканчивались или дикими, почти драчливыми объятиями, или смехом, который Гарри никогда не думал услышать от Снейпа.       — Ты улыбаешься, — заметил он однажды.       — Тебе показалось.       — Нет, не показалось. Тебе нравится.       — Мне нравится, что ты наконец-то заткнулся, Поттер.       Гарри засмеялся и поцеловал его, чувствуя, как губы Снейпа растягиваются в ответной улыбке.

***

      Шли недели. Гарри замечал, что Снейп задерживается на рассвете всё дольше. Что его призрачное тело становится плотнее, почти живым. Что улыбка всё чаще касается его губ.       Они говорили часами, спорили, мирились в поцелуях, и Гарри всё реже задавался вопросом о принуждении. Но иногда, в минуты слабости, сомнения возвращались.       Однажды ночью, когда Снейп был особенно нежен и Гарри лежал, уткнувшись лицом в его грудь, он спросил:       — Северус… если бы я не был Повелителем Смерти. Если бы я не мог призывать тебя. Ты бы… мы бы…       — Ты спрашиваешь, стал бы я спать с тобой, будь я жив? — Снейп погладил его по волосам. — Ответ: не знаю. Возможно, я бы продолжал ненавидеть тебя. Возможно, мы бы так и остались врагами.       — Он помолчал. — Но сейчас это не важно. Сейчас я здесь, и я хочу быть с тобой. Разве этого недостаточно?       — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Иногда мне кажется, что я пользуюсь тобой. Что ты просто не можешь уйти, потому что я держу тебя магией.       Снейп резко сел, заставив Гарри поднять голову.       — Послушай меня, Поттер. — Его голос был твёрд, в глазах горел знакомый огонь. — Если бы я не хотел этого, я бы нашёл способ сделать так, чтобы ты это понял. Я бы молчал в портрете ещё сто лет.              Я бы выцарапал себе глаза на холсте. Но я здесь. Я говорю с тобой. Я прихожу к тебе каждую ночь. — Он взял лицо Гарри в ладони. — Не смей обесценивать мой выбор, приписывая всё магии. Я сделал этот выбор сам. Понял?       Гарри смотрел на него, и тяжесть в груди постепенно отпускала.       — Понял, — прошептал он.       — Хорошо. А теперь прекрати страдать и поцелуй меня, пока я не передумал.       Гарри рассмеялся сквозь подступившие слёзы и поцеловал его. В этот раз он не чувствовал ни капли сомнения.

***

      Однажды, когда рассвет уже разлился за окном розовым светом, а Снейп всё ещё сидел на краю кровати, Гарри не выдержал.       — Ты остаёшься дольше. Почему?       Снейп посмотрел на свои руки — они уже не были прозрачными, только чуть бледнее обычного.       — Ты питаешь меня. Своей магией, своей жизненной силой. Чем сильнее наша связь, тем дольше я могу сопротивляться рассвету. — Он помолчал. — Ты когда-нибудь задумывался, почему призраки боятся рассвета? Почему воскрешающий камень работает только в сумерках?       — Я думал, это просто легенды.       — В каждой легенде есть зерно правды. Рассвет — это граница между мирами. Между жизнью и смертью. Время, когда магия жизни становится слишком сильной для тех, кто принадлежит смерти. — Снейп повернулся к нему. — Но чем больше твоей силы во мне, тем дольше я могу оставаться. Может быть, однажды…       Он не договорил.       — Что? — Гарри сел, вглядываясь в его лицо.       Снейп посмотрел на него долгим, странным взглядом.       — Может быть, однажды я встречу рассвет вместе с тобой. По-настоящему.       У Гарри перехватило горло. Он молча притянул Снейпа к себе и поцеловал — крепко, отчаянно, обещая всем своим существом, что сделает для этого всё возможное.

***

      — Ты нравишься мне, — признался Гарри несколько ночей спустя, когда они лежали в темноте. — Не как память, не как идея. Ты сам.       — Я стар, мёртв и желчен, Поттер.       — А я молод, жив и наивен. Идеальная пара.       Снейп фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.       — Я провёл исследование, — сказал он после паузы. — Через другие портреты, через магические фолианты в библиотеке Хогвартса. О Повелителе Смерти.       — И?       — Ты не просто призываешь мою душу. Ты подпитываешь её своей магией. Чем дольше я здесь, тем более реальным становлюсь. Связь работает в обе стороны.       — Это опасно для тебя?       — Для меня? Нет. Для тебя — возможно. Ты тратишь себя.       — Пусть трачу, — пожал плечами Гарри. — Ты того стоишь.       Снейп посмотрел на него долгим, странным взглядом.       — Ты действительно ненормальный, Поттер.       — Ты это уже говорил.       А другой ночью, когда они лежали в постели, и Гарри гладил Снейпа по груди, тот вдруг заговорил:       — Знаешь, чего я боялся больше всего при жизни?       — Чего?       — Что меня никто не вспомнит. Что умру — и исчезну, словно меня никогда не было. — Он помолчал. — А теперь я здесь. И кто-то тратит свою жизнь, чтобы я мог чувствовать это.       — Северус…       — Я ненавидел тебя за то, что ты сын Джеймса. За то, что напоминал мне о моих ошибках. — Снейп повернулся к нему. — Но сейчас… сейчас я рад, что ты есть. Что ты такой… ненормальный.       Гарри улыбнулся и поцеловал его.       — Я люблю тебя, — прошептал он в губы.       Снейп замер. А потом выдохнул:       — Я тоже, Поттер. К собственному ужасу.

***

      Утро, когда Гарри объявил об увольнении, выдалось пасмурным. Минерва Макгонагалл сидела в своём кабинете, разбирая гору пергаментов, и когда Гарри вошёл, подняла на него внимательный взгляд.       — Гарри? Что-то случилось?       — Я ухожу, Минерва. — Он сел напротив неё, стараясь говорить твёрдо. — Подаю в отставку.       Перо в её руке замерло. Она медленно отложила его, сняла очки и посмотрела на Гарри так, как смотрела когда-то на провинившихся учеников.       — Объяснись.       Гарри сглотнул. Он ожидал вопросов, но не этого ледяного спокойствия.       — Я больше не могу преподавать. Мои ночи… они принадлежат не школе.       — Твои ночи принадлежат портрету Северуса Снейпа, — жёстко сказала Минерва. — Ты думаешь, я не замечаю? Ты стал приходить на завтрак с красными глазами, твои занятия скатились до автоматизма, а последнюю неделю ты вообще не появлялся в Большом зале.       — Я…       — Дай мне закончить. — Она подняла руку. — Я закрывала глаза, потому что видела, как ты ожил. Впервые за десять лет. Но я не могу закрывать глаза на то, что ты собираешься выбросить свою жизнь ради… ради чего? Ради тени?       — Он не тень, — Гарри почувствовал, как в груди закипает злость. — Он настоящий. Он говорит, он чувствует, он…       — Он мёртв, Гарри. — Голос Минервы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Северус был великим человеком. Я скорбела о нём, как, наверное, никто. Но он мёртв. А ты жив. И ты хочешь оставить школу, свою карьеру, свой дом, чтобы запираться в спальне с портретом?       — Я хочу быть с ним.       — Ты хочешь быть с тем, кто не может выйти на солнце, кто не может поесть с тобой за одним столом, кто исчезает на рассвете? — Она встала, опираясь руками о стол. — Гарри, я понимаю горе. Я понимаю одиночество. Но это не жизнь. Это медленное самоубийство.       Гарри тоже встал. Он чувствовал, как трясутся руки, но голос держал ровно.       — Ты считаешь, что я сошёл с ума.       — Я считаю, что ты запутался. И что Северус, если он действительно тот, кем ты его считаешь, никогда бы не позволил тебе разрушить свою жизнь ради него.       — Он попытаеся меня остановить, — тихо сказал Гарри. — Я знаю, что он наверняка запретит мне даже думать о воскрешении. Он говорил, что ему достаточно того, что есть. Но мне — нет. Я не могу больше притворяться, что живу полной жизнью, когда каждый день, каждый час я думаю только о том, как вернуть его.       Минерва долго смотрела на него. В её глазах боролись гнев, боль и что-то ещё — что-то, похожее на сожаление.       — Знаешь, — медленно сказала она, — когда Северус умер, я винила себя. Думала, что могла сделать больше. Потом я винила тебя. Ты нёс его воспоминания, но не смог… не смог спасти.       Гарри промолчал. Он помнил её лицо на похоронах — каменное, сухое, но с такой тоской, что у него самого сжималось сердце.       — А потом я поняла, — продолжила она, — что Северус сам выбрал свою смерть. И что я не имею права выбирать за тебя твою жизнь. — Она подошла к окну, повернулась спиной. — Если ты уйдёшь, я найду замену. Это не проблема. Проблема в том, что я боюсь за тебя, Гарри. Я боюсь, что через год, через два, когда иллюзия рассеется, ты останешься один в пустом доме с портретом, который перестанет говорить.       — Этого не случится.       — Откуда ты знаешь?       Гарри шагнул к ней.       — Потому что я люблю его. И он любит меня. Я чувствую это через связь, через магию, через каждое прикосновение. Это не иллюзия. Это самое реальное, что было в моей жизни.       Минерва обернулась. Её глаза блестели, но она не плакала — она была слишком старой и слишком гордой для слёз.       — Ты всегда был упрямым мальчиком, — сказала она. — И всегда поступал по-своему. Даже когда я пыталась тебя образумить.       — Ты всегда была для меня больше, чем директором, Минерва. Ты была… как семья. И я не хочу уходить, ссорясь с тобой.       Она подошла к нему и, неожиданно, взяла за плечи.       — Я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но я не могу не сказать то, что считаю правдой. — Она помолчала. — Северус… он был моим учеником, потом коллегой. Я знала его почти сорок лет. И я знаю, что если он действительно тебя любит — а я не могу поверить, что он способен на такое, — то он не простит себе, если с тобой что-то случится.       — Со мной ничего не случится.       — Ты тратишь на него свою магию. Свою жизнь. Ты стареешь быстрее, чем должен. Я вижу.       Гарри улыбнулся.       — Может быть. Но я никогда не чувствовал себя таким живым.       Минерва посмотрела на него долгим взглядом. Потом отпустила плечи и отвернулась.       — Делай, как считаешь нужным. Но если когда-нибудь… если тебе понадобится помощь, дом, работа — моя дверь всегда открыта. Для вас обоих.       — Спасибо, — тихо сказал Гарри.       — Иди уже. — Она махнула рукой, не оборачиваясь. — И передай Северусу… передай, что я была не права. Насчёт того, что он не способен любить.       Гарри вышел, а Минерва ещё долго стояла у окна, глядя на пустующий кабинет Защиты от Тёмных искусств. Когда дверь за Гарри закрылась, она всё-таки вытерла глаза уголком мантии.       — Дурак, — прошептала она. — Оба дурака, — Она покачала головой. — Но береги себя. И его береги. Вы заслужили быть счастливыми.

***

      Они заперлись в доме на площади Гриммо.       Портрет Снейпа висел в спальне, и каждую ночь Гарри выдёргивал своего любовника в реальность. Днём Снейп отдыхал в портрете, наблюдая за тем, как Гарри возится с книгами, как готовит еду, которую Снейп не мог есть, как просто живёт. А ночью они любили друг друга до изнеможения, спорили до хрипоты, мирились на рассвете и начинали всё заново в сумерках.       Но Гарри не переставал думать о том, как сделать их связь постоянной. Как даровать Северусу настоящую жизнь — не часы, а годы. Он рылся в старых фолиантах, писал письма в Отдел Тайн, даже осмелился потревожить портрет Альбуса Дамблдора в кабинете директора.       — Альбус, — спросил Гарри, стоя перед портретом, пока Минерва деликатно оставила их вдвоём. — Ты должен знать. Повелитель Смерти — могу ли я вернуть кого-то к жизни? Полностью, не как тень, не как призрака?       Дамблдор долго молчал, глядя на него поверх своих полукруглых очков.       — Ты хочешь воскресить Северуса, — не спросил, а констатировал он.       — Да.       — Гарри, мальчик мой, Дары Смерти даруют власть над смертью, но не над жизнью. Ты можешь призвать душу, удерживать её, питать своей магией… Но чтобы вернуть её в тело, сделать снова живой, требуется иное.       — Что именно?       Дамблдор вздохнул.       — Равноценный обмен. Жизнь за жизнь. Таков закон. Воскрешающий камень призывает лишь тени; Мантия скрывает от смерти; Бузинная палочка берёт жизнь. Но чтобы истинно воскресить, Повелитель Смерти должен отдать ту же цену, что получил. Свою жизнь. Полностью и безвозвратно.       — Значит, я могу оживить Северуса, если умру сам?       — Ты можешь попытаться. Но гарантий никто не даст. Это древнейшая магия, Гарри, и она непредсказуема. Возможно, ты отдашь жизнь, а он не вернётся. Возможно, вы оба исчезнете. А возможно, он оживёт, но уже не будет тем Северусом, которого ты знаешь. Душа, побывавшая за гранью, меняется.       Гарри стиснул зубы.       — Но шанс есть?       — Есть. Но я советую тебе подумать, Гарри. Северус… он бы не хотел такой жертвы.       Гарри вернулся на Гриммо мрачнее тучи. Всю ночь он молчал, и Снейп, материализовавшись, сразу понял, что что-то не так.       — Поттер. Что случилось?       Гарри долго смотрел на него, потом выложил всё: разговор с Дамблдором, цену воскрешения, свои мысли.       — Я готов, — закончил он. — Если есть шанс вернуть тебя полностью, я…       — Ты ничего не сделаешь, — голос Снейпа был ледяным. — Ты не посмеешь.       — Северус…       — Нет. — Снейп шагнул к нему, схватил за плечи. — Ты слышишь меня, Поттер? Нет. Я не позволю тебе умереть ради меня. Я уже однажды принял смерть, и она была моим выбором. Не заставляй меня становиться твоим убийцей.       — Но ты мог бы жить! По-настоящему! Есть, спать, стареть как обычный человек…       — Я старею с тобой и так, — жёстко сказал Снейп. — Посмотри на портрет. Разве я не изменился? И я чувствую каждое твоё прикосновение, я слышу твой голос, я здесь, чёрт возьми. Ты дал мне больше, чем я смел надеяться. Не будь жадным.       Гарри закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы.       — Я не хочу тебя терять.       — А я не хочу терять тебя. — Снейп обхватил его лицо ладонями. — И если ты умрёшь, пытаясь меня воскресить, я… я не знаю, что сделаю. Возможно, просто исчезну. Или останусь в портрете один навсегда. Ты этого хочешь?       — Нет.       — Тогда забудь. Мы вместе. Этого достаточно.       Гарри разрыдался, уткнувшись в плечо Снейпа. Тот обнял его, впервые за всё время мягко, без единой колкости, и они простояли так до рассвета. А когда небо начало светлеть, Снейп прошептал:       — Обещай мне, Гарри. Не пытайся.       — Обещаю, — выдохнул Гарри. — Обещаю.       Снейп поцеловал его в лоб и исчез, оставив Гарри стоять посреди спальни, опустошённого, но почему-то спокойного.       С тех пор он больше никогда не поднимал тему воскрешения. Он искал другие способы — те, что не требовали жертвы, — и находил: их связь крепла, Снейп мог оставаться дольше, его тело становилось плотнее, почти живым. Гарри понял, что не нужно возвращать Северуса из мёртвых, когда он и так рядом, с каждым днём всё более реальный.

***

      Годы шли.       Гарри старел. Седые волосы пробивались в чёрной шевелюре, спина болела чаще, но глаза всё так же горели, когда он смотрел на портрет. Снейп в раме тоже менялся — его волосы больше не казались жирными, в них появилась мягкость, а в глазах — покой. Иногда, днём, он выходил из портрета ненадолго, чтобы посидеть рядом с Гарри в кресле, положить руку на его ладонь. Связь стала настолько сильной, что Снейп мог появляться даже без призыва — просто потому, что хотел быть рядом.       Они путешествовали — Гарри носил портрет с собой. Они видели море во Франции, горы в Швейцарии, древние храмы в Греции. Снейп язвил по поводу туристических достопримечательностей, но Гарри видел, как загораются его глаза при виде чего-то нового.       — Я никогда не был за границей, — признался как-то Снейп, глядя на закат над океаном. — При жизни. Всё время учёба, работа, война…       — Теперь ты видишь, — улыбнулся Гарри.       — Благодаря тебе.

***

      Однажды утром Молли Уизли, зашедшая проведать старого друга (она всё ещё чувствовала ответственность за него, даже в свои девяносто), нашла Гарри в кресле под портретом Снейпа. Он улыбался во сне. Мёртвом сне.       Молли ахнула, прижала руки к груди. Она хотела закрыть ему глаза, поплакать, позвать кого-то, но вдруг замерла.       Позади мрачной фигуры Северуса Снейпа в портрете проявилось второе кресло. Медленно, словно акварель на мокрой бумаге, в нём проявился силуэт. Круглые очки, взъерошенные чёрные волосы, молодая улыбка.       Гарри Поттер сидел в кресле рядом со Снейпом и смотрел на неё из портрета.       — Спасибо, что пришла попрощаться, Молли, — раздался его голос — тихий, но отчётливый. — Мы будем в порядке.       Молли расплакалась, но сквозь слёзы улыбнулась.       — Ты всегда был особенным мальчиком, Гарри.       — Я знаю. — Он улыбнулся и перевёл взгляд на Снейпа. — Идём?       Снейп кивнул. Они встали и пошли вглубь портрета, туда, где открывалась новая перспектива — бескрайнее небо, зелёные холмы, тропинка, уходящая вдаль. Портрет медленно темнел, фигуры удалялись, пока не исчезли совсем, оставив после себя только пустой пейзаж.       А где-то за гранью, на белоснежном перроне воображаемого вокзала, который Гарри когда-то видел после смерти, Северус Снейп ждал его, протягивая руку. Теперь он был настоящим — тёплым, живым, с нормальным цветом лица и без портретной прозрачности.       — Ты опоздал, Поттер.       — Я вообще-то спешил к тебе.       — Знаю. — Снейп улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто, без тени сарказма. — Идём. Нам отпущена вечность, чтобы выяснить, кто из нас прав.       — Спорим, это буду я?       — Даже не надейся.       И они пошли вперёд, туда, где не нужно было прятаться от рассвета, где не было смерти и разлук, где были только они вдвоём — наконец-то свободные, наконец-то вместе, наконец-то живые.       В той жизни, что ждала их за последней чертой.