То, что останется после

Первый месяц: Франция. Город Марсель Мужчина с каштановыми волосами сидел и ждал своей очереди в кабинет врача. Он сидел со спокойным лицом. Он сидел в коридоре уже больше двадцати минут. Белые стены. Приглушённые голоса за дверями. Редкие шаги медперсонала, которые звучали слишком громко в этой тишине. Аянокоджи Киётака не смотрел по сторонам. В этом не было смысла. Все анализы уже были сданы. Все проверки — пройдены. Ответ, за которым он пришёл, не изменится от того, сколько раз он посмотрит на дверь кабинета. Он знал это. Как и то, что в последнее время его состояние ухудшается быстрее, чем должно. Слабость. Кашель, который становился глубже. Одышка, появляющаяся даже там, где раньше её не было. В его голове промелькнули воспоминания в котором ему говорили что он сможет дожить до тридцати. Рациональная оценка. Основанная на данных. Тогда он принял её так же спокойно, как принимал всё остальное. — Мсье Аянокоджи. Он поднялся сразу. Без лишних движений. Без колебаний. Кабинет был таким же, как и все остальные. Стол. Стул. Экран с открытой медицинской картой. Врач не сразу посмотрел на него. Сначала — документы. Пальцы пролистывали результаты анализов, задерживаясь на отдельных строках дольше, чем нужно. Это было достаточно. — Присаживайтесь, — произнёс врач спустя секунду, будто только сейчас вспомнив о его присутствии. Он подошел и сел. Тишина затянулась. Врач перечитывал одни и те же данные. Снова. И снова. Как будто пытался найти ошибку. Или способ сказать это иначе. Но таких способов не существовало. — Ваше состояние… ухудшилось быстрее, чем мы предполагали. Спокойный голос. Профессиональный. Отстранённый. — Мы ожидали более медленного прогрессирования, но текущие показатели… — он сделал паузу, — указывают на серьёзные изменения. Он уже понял. С первого предложения. Остальное было избыточным. Голосом словно приняв неизбежное он произнес. - Сколько? Без эмоций. Без ничего. Врач поднял на него взгляд. На этот раз — прямо. — Около года. Ответ был чётким. Даже слишком. Без попытки смягчить. Без лишних слов. Год. Он повторил это про себя. Один раз. Затем ещё. Не как шок. Не как страх. Как данные. — Мы можем предложить поддерживающую терапию, — продолжил врач. — Это не остановит заболевание, но поможет замедлить… Он перестал слушать. Не потому что это было неважно. А потому что это ничего не меняло. Двенадцать месяцев. Он автоматически разбил это число. — Вы понимаете? — осторожно спросил врач. — Да. Коротко. Чётко. Как всегда. Он встал раньше, чем разговор официально закончился. Врач не остановил его. Дверь закрылась за спиной тихо. Коридор остался тем же. Ничего не изменилось. Ни стены. Ни свет. Ни люди, проходящие мимо. Изменилось только одно. Теперь у него было ограничение. Он сделал несколько шагов. Остановился. На мгновение. Мысль пришла сразу. Его ребенок. Его сын. Смысл его жизни. Тсубаса. Это имя словно эхом разносилось в его голове. И впервые за всё время он не смог сразу продолжить движение. Впервые в жизни он не мог прийти к решению. Одно он знал точно. Но этого было недостаточно. Потому что впервые задача была не в том, чтобы победить. А в том, чтобы оставить после себя жизнь. И он не знал, как это сделать. Однако резкий звук будильника привел его в реальность. Он достал свой телефон из кармана и взглянул на экран. Уже надо было забирать его из садика. Поэтому он поспешил. Отбросив всё лишнее. Он вышел на улицу. Марсель встретил его привычным шумом. Голоса. Машины. Тёплый ветер с привкусом соли. Ничего не изменилось. Мир не останавливался. И не собирался. Дорога до садика заняла меньше времени, чем обычно. Или ему так показалось. Он не отслеживал маршрут. Тело двигалось автоматически. Как и всегда. Здание было таким же, как и каждый день. Невысокое. Светлое. С рисунками на окнах, которые дети, вероятно, делали сами. Он остановился у входа на секунду. Короткую. Почти незаметную. Внутри было шумно. Слишком. Смех. Голоса. Быстрые шаги. Жизнь в самой простой форме. — Вы за Тсубасой? — спросила воспитательница, заметив его. — Да. Коротко. Она кивнула и повернулась в сторону комнаты. — Тсубаса, за тобой пришли! Пауза. Секунда. Две. Затем быстрые шаги. Лёгкие. Неровные. — Папа! Мальчик выбежал почти сразу. Чуть споткнулся на повороте, но не упал. Как будто был к этому привык. Он остановился перед ним. Смотрел снизу вверх. Глаза — живые. Слишком живые. — Ты сегодня позже, — сказал Тсубаса, нахмурившись. — Были дела. Стандартный ответ. Он уже использовал его раньше. И, вероятно, будет использовать снова. Мальчик несколько секунд смотрел на него. Внимательно. Как будто пытался найти что-то ещё. Но затем просто кивнул. Принял. — Я сегодня рисовал, — сказал он, беря его за руку. Тепло. Небрежно. Как будто это было само собой разумеющимся. — Что именно? — Нас. Ответ последовал сразу. Без паузы. Он не остановился. Но шаг стал медленнее. — Покажешь? — Да! Я забрал! Тсубаса начал копаться в своём рюкзаке, не отпуская его руку. Неловко. С усилием. Он достал лист. Смятый по краям. Яркий. Слишком яркий. Две фигуры. Одна выше. Другая — меньше. И что-то над ними. Неровное. Растянутое. — Это ты, — сказал мальчик, указывая на большую фигуру. — А это я. Он кивнул. — А это? — спросил он, указывая вверх. — Это небо. Простой ответ. Очевидный. Он смотрел на рисунок чуть дольше, чем нужно. Запоминая. Фиксируя. — Красиво. — Правда? — Да. Тсубаса улыбнулся. Сразу. Без сомнений. Они вышли на улицу. Солнце уже начинало опускаться. Свет стал мягче. Тише. — Мы пойдём домой? — спросил мальчик. — Да. — А можно потом… Он замялся. Ненадолго. — Можно потом ещё порисовать? Пауза. Двенадцать месяцев. — Можно. Ответ был мгновенным. Но в этот раз — не автоматическим. Мальчик сжал его руку чуть сильнее. Как будто этого было достаточно. Они шли молча. Он не говорил. Не спрашивал. Не объяснял. И не собирался. Но впервые за долгое время он начал запоминать детали. Как звучат его шаги рядом. Как он держит его за руку. Как он говорит. То, на что раньше не было необходимости обращать внимание. Теперь стало важным. Потому что времени было мало. И он не имел права упустить ни одной детали. Второй месяц: Субботнее утро началось с того, что кто-то маленький и тёплый забрался к нему на кровать. — Папа. Аянокоджи открыл глаза. Не резко. Не вздрагивая. Просто переключился из состояния сна в состояние бодрствования, как делал всегда. — Папа, вставай! — голос Тсубасы был полон нетерпения. — Мы же договаривались! Сегодня парк! Он посмотрел на часы. 6:47. — Тсубаса, сейчас слишком рано. — Но я уже проснулся! — мальчик присел на корточки прямо на одеяле, глядя на него снизу вверх. — Я не мог уснуть. Я всё думал про карусели. Аянокоджи смотрел на него несколько секунд. Взъерошенные волосы. Сонное, но возбуждённое лицо. Пирамидка из разноцветных колец, которую он, видимо, принёс с собой и теперь крутил в руках, даже не замечая этого. — Мы можем пойти позже, — сказал Аянокоджи. — Но ты обещал! — Я не говорил, что мы пойдём в шесть утра. Тсубаса нахмурился, обдумывая это утверждение. Затем его лицо приняло выражение глубокой сосредоточенности, которую четырёхлетний ребёнок, вероятно, считал очень серьёзным. — Тогда давай позавтракаем и пойдём, — предложил он, как будто это было гениальным компромиссом. Аянокоджи приподнялся на локтях. Лёгкие работали ровно. Никакой слабости. Никакой одышки. Сегодня было хорошее утро. — Хорошо, — сказал он. Тсубаса спрыгнул с кровати так быстро, будто боялся, что отец передумает. Завтрак прошёл как обычно. Омлет. Тосты. Сок, который Тсубаса пил, не отрываясь, а потом вытер рот рукавом, за что получил короткое замечание, которое проигнорировал с лёгкостью, доступной только детям. — Я готов! — объявил мальчик, когда Аянокоджи ещё допивал кофе. — Нам нужно собраться. — Я уже собрался! Он посмотрел на сына. Тот стоял посреди кухни в резиновых сапогах, надетых не на те ноги, и с рюкзаком за спиной, в котором, судя по громкому шуршанию, лежало что-то совершенно не предназначенное для похода в парк. — Сапоги перепутал, — сказал Аянокоджи. Тсубаса посмотрел вниз, моргнул, а потом улыбнулся так, будто это было частью плана. Парк встретил их шумом. Детские голоса, музыка из динамиков, запах попкорна и карамели. Яркие цвета. Движение. Жизнь. Тсубаса тянул его за руку, перескакивая с одной мысли на другую: — Сначала карусель! Нет, сначала поесть! А там мороженое продают? А там высоко? А я не упаду? — Не упадёшь. — А ты со мной? — Да. Этого было достаточно. Мальчик сжал его руку крепче и потянул вперёд, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет. Они ели мороженое. Два шарика: шоколадный для Тсубасы, ванильный для него. Сладкая вата, которая таяла быстрее, чем сын успевал её отрывать, оставляя липкие следы на пальцах и щеках. Аянокоджи смотрел, как Тсубаса пытается поймать ртом пушистые нити, и на его губах появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Тебе нравится? — спросил мальчик с набитым ртом. — Да. — Правда? — Правда. Тсубаса улыбнулся так широко, что стало видно мороженое на зубах. Аттракционы были простыми. Детские. Безопасные. Но для человека, чьё тело привыкло к контролю и предсказуемости, даже лёгкое вращение создавало диссонанс. Аянокоджи сел в маленькую кабинку рядом с сыном. Цепочка лязгнула, механизм ожил, и они начали медленно подниматься вверх. — Папа, смотри! — Тсубаса указывал вниз, где люди казались крошечными фигурками. — Я вижу всё! — Вижу. — Мы высоко! — Да. Колесо вращалось медленно. Размеренно. Но где-то внутри, в груди, начало зарождаться непривычное ощущение. Не боль. Скорее — сбой. Лёгкое головокружение, которое он тут же подавил. — Тебе весело? — спросил Тсубаса, глядя на него с надеждой. — Да. — Тогда улыбнись! Аянокоджи посмотрел на сына. На его радость. На его ожидание. Он улыбнулся. Криво. Непривычно. Но Тсубаса, кажется, не заметил разницы. Он засмеялся и снова уставился вниз, болтая ногами. Аянокоджи держал улыбку, пока колесо не остановилось. Дальше были качели, которые вращались быстрее. Потом маленькие американские горки, на которые Тсубаса уговорил его сесть, заявив, что «один он не пойдёт, потому что там страшно, но с папой не страшно». Аянокоджи не сопротивлялся. Он сел. Пристегнулся. И пока вагончик набирал скорость, он чувствовал, как что-то внутри начинает смещаться. К концу третьего круга он понял, что совершил ошибку. Тошнота подступила резко. Не постепенно, как он привык просчитывать, а ударом. Желудок сжался, горло обожгла желчь, и он понял, что ещё секунда — и он не сдержится. — Тсубаса, — сказал он, когда вагончик остановился. — Посиди здесь. Я сейчас вернусь. — А что случилось? — Ничего. Жди. Он отошёл быстрым шагом. Не бегом — бег привлёк бы внимание. Но достаточно быстро, чтобы успеть. Туалет находился за поворотом. Он зашёл в кабинку, закрыл дверь, и его вырвало. Раз. Два. Три. Когда спазмы прекратились, он открыл глаза и посмотрел в унитаз. Слизь. Густая. Вязкая. С прожилками, которых не должно было быть. Он смотрел на это несколько секунд. Запоминал. Фиксировал. «Первые признаки», — подумал он. Он вытер рот тыльной стороной ладони. Сполоснул лицо. Посмотрел в зеркало. Бледный. Слишком бледный. Он выждал минуту. Две. Дождался, пока лицо перестанет выглядеть так, будто он видел призрака. Тсубаса стоял там, где его оставили. Не плакал. Не звал. Просто стоял, сжимая в руках остатки сладкой ваты, и смотрел в сторону, куда ушёл отец. — Папа, ты долго, — сказал он, когда Аянокоджи приблизился. — Всё в порядке. Мальчик посмотрел на него. Внимательно. Слишком внимательно для четырёх лет. — Ты белый, — сказал он. — Просто устал. — Ты заболел? — Нет. Тсубаса не ответил. Он продолжал смотреть, и в его глазах было что-то, чего Аянокоджи не мог расшифровать. Не недоверие. Не страх. Что-то другое. — Пойдём домой, — сказал мальчик тихо. — Мы можем ещё… — Нет. Пойдём домой. Тсубаса взял его за руку. Не так, как утром — когда тянул вперёд, полный нетерпения. А так, как держат что-то важное. Осторожно. Они пошли к выходу. Внутри Аянокоджи просчитывал. Двенадцать месяцев. Один уже прошёл. Осталось одиннадцать. Впервые он подумал, что этого может быть недостаточно. Они шли молча. Тсубаса не отпускал его руку. Аянокоджи смотрел вперёд, но видел только одно: слизь в унитазе. Первый знак. Первое напоминание. Время пошло быстрее. Третий месяц: Завтрак начался как всегда. Тишина. Только тиканье часов на стене и звон ложки о тарелку. Тсубаса сидел напротив, болтал ногами под столом — носки его маленьких ног в синих полоску чуть касались перекладины стула. Он сонно тер глаза кулаком, щека была красной, со следами подушки. Аянокоджи резал тосты. Нож скользил по хрустящей корке, крошки падали на тарелку. Он делал это механически, как каждое утро. Кофе пах горьковатым дымком, смешиваясь с запахом масла на сковороде. — Папа. Он поднял взгляд. Тсубаса смотрел не на его лицо. Взгляд мальчика был прикован к его рукам. Тёмные глаза замерли, расширились чуть-чуть — так, как бывает, когда ребёнок видит что-то необъяснимое. — А что с твоими пальцами? Аянокоджи замер. Нож замер над вторым тостом. Он медленно опустил взгляд. Пальцы. Он видел их каждое утро. Каждый вечер. Знал, что они меняются. Суставы увеличились — неестественно, почти пугающе. Кожа на костяшках натянулась, стала гладкой и блестящей, как воск. Средний палец на левой руке слегка искривился — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это заметил четырёхлетний ребёнок. Он опустил нож. Спрятал руки под стол. — Ничего, — сказал он. — Но они толстые! — Тсубаса наклонил голову, пытаясь заглянуть под стол. — Они были такими раньше? — Просто устал, Тсубаса. — От чего? — От работы. Мальчик задумался. Его брови сошлись к переносице — он пытался понять, как работа может сделать пальцы толстыми. Это было слишком сложно для него. Но он принял объяснение. — А это больно? — спросил он. — Нет. Тсубаса кивнул. Но его взгляд всё ещё скользил по отцовским рукам, которые тот держал под столом. Он не сказал больше ничего. Просто взял тост и начал жевать, иногда поглядывая на отца искоса — как смотрят на что-то, что изменилось, но не должны были. — Ты сегодня придешь? — спросил он с набитым ртом. — Куда? — В садик. — Тсубаса проглотил и заговорил быстрее, оживляясь. — У нас выставка. Мы рисовали картины, и их повесят на стену. На самую большую стену! Моя будет в середине. Воспитательница сказала, что моя очень красивая. И все родители придут. Все-все. Он смотрел на отца с такой надеждой, что это было почти физически ощутимо. — Хорошо, — сказал Аянокоджи. — Я приду. Тсубаса улыбнулся. Широко. Свет его улыбки заполнил кухню, заставив забыть на секунду о распухших пальцах. До сада они шли медленнее, чем обычно. Тсубаса держался за руку — за ту, что не так сильно изменилась. Его ладошка была тёплой и чуть влажной. Он вертел головой, смотрел на машины, на птиц, на облака, но каждые несколько секунд его взгляд возвращался к отцу. У ворот сада он отпустил руку. — Ты пойдёшь на работу? — спросил он. — Да. — А потом сразу придёшь? — Сразу. Тсубаса кивнул. Сделал шаг к калитке, остановился. Обернулся. — Папа, а твои пальцы пройдут? Аянокоджи посмотрел на свою руку. На пальцы, которые больше не были похожи на его пальцы. — Да, — сказал он. Тсубаса кивнул. Вошёл. У самой двери обернулся ещё раз, помахал. Аянокоджи поднял руку в ответ. И сразу опустил. Спрятал в карман. Он вышел на улицу и направился к остановке. Шаг. Левой. Правой. Он всегда ходил с идеальной выверенностью — каждый шаг одинаковой длины, корпус прямой, руки чуть расслаблены. Сейчас что-то изменилось. Он это заметил не сразу. Сначала — просто ощущение, что асфальт стал неровным. Потом — лёгкое смещение центра тяжести, когда он переносил вес на левую ногу. Он посмотрел вниз. Левая стопа чуть подворачивалась внутрь. Совсем немного. Но достаточно, чтобы он это увидел. Он выровнял шаг. Сделал пять шагов — снова сбился. «Нарушение координации», — подумал он. Спокойно. Как о чём-то, что давно ожидал. Он прошёл ещё два квартала. Дыхание начало сбиваться. Не так, как когда бежишь. Иначе. Будто в груди появилась преграда, и воздух проходил через неё с трудом. Он остановился у витрины булочной, сделал вид, что разглядывает пирожные. На самом деле он считал вдохи. Вдох — раз. Два. Три. Выдох. Сердце билось быстрее, чем нужно. Гулко. В ушах зашумело. Он ждал тридцать секунд. Минуту. Пока дыхание не выровнялось. За стеклом булочной женщина раскладывала свежие круассаны. Запах масла и дрожжей просачивался наружу. Раньше он не замечал таких деталей. Сейчас замечал всё. Как будто каждая секунда стала тяжелее, плотнее, осязаемее. Он продолжил путь. В офисе было душно. Кто-то забыл открыть окна, и воздух стоял спёртый, тяжёлый. Запах кофе, бумаги, дешёвого парфюма коллеги с соседнего стола — всё это смешивалось в один вязкий ком. Он прошёл к своему месту, стараясь не обращать внимания на взгляды. — Мсье Аянокоджи, вы сегодня бледный, — заметила женщина напротив. Она была полной, с добрым лицом и вечно мятой блузкой. Звали её Сильви. Она всегда говорила слишком громко и слишком много. — Не выспался, — ответил он, не поднимая глаз. — Это всё работа, — покачала она головой. — Вы слишком много работаете. Посмотрите на себя — вы как привидение. Он ничего не ответил. Открыл ноутбук. Экран засветился, и цифры поплыли перед глазами — на секунду, совсем короткую. Он моргнул, и всё встало на место. Он работал. Отчёты. Строки. Таблицы. Цифры складывались, перетекали друг в друга, создавали нужную картину. Он мог делать это с закрытыми глазами. Почти. Кашель пришёл через час. Сначала — просто першение в горле. Он прочистил горло, не поднимая головы. Через десять минут кашель вернулся. Глубже. Сухой толчок, который вырвался из груди прежде, чем он успел его подавить. Он зажал рот кулаком, но звук всё равно разнёсся по открытому пространству. — О-ля-ля, — протянула Сильви. — Это уже не просто недосып. Он не ответил. Подавил второй приступ, задержав дыхание. В груди что-то хрипело — тихо, как будто воздух проходил через мокрую ткань. Он работал дальше. К обеду кашель стал постоянным фоном. Каждые пятнадцать-двадцать минут грудная клетка сжималась, и он вынужден был отворачиваться к стене, сгибаясь пополам, чтобы закончить приступ. Мокрота подступала к горлу — густая, вязкая. Он проглатывал её, не желая выплёвывать на глазах у всех. Пальцы стучали по клавишам медленнее. Он замечал это, но не мог ускориться — кисти отекли, двигались хуже. — Вы уверены, что не хотите пойти домой? — спросил молодой парень через два стола. — Уверен. Он должен был работать. Деньги. План. Всё, что он оставит Тсубасе. Он работал. Тошнота пришла без предупреждения. Первый раз он успел добежать до туалета. Рука скользнула по ручке двери, он влетел внутрь, упал на колени перед унитазом, и его вырвало. Желчь обожгла горло, нос защипало, на глаза навернулись слёзы — не от боли, от физической реакции. Он сидел на кафельном полу, держась за край унитаза, и ждал, когда перестанет трясти. Пол был холодным. Запах дезинфекции въедался в ноздри. Где-то в соседней кабинке капала вода — кап. Кап. Кап. Он поднялся. Сполоснул лицо. В зеркале — серое лицо, запавшие глаза, губы в трещинах. Он вернулся к столу. Второй раз случился через сорок минут. Он не успел. Его вырвало в мусорную корзину под столом. Звук был громким, влажным, и он видел краем глаза, как Сильви замерла с чашкой в руках. — Мсье Аянокоджи! — она вскочила, стул отъехал с визгом. — Всё нормально, — сказал он, вытирая рот салфеткой. — Нормально?! Вы только что… — Всё нормально. Третий раз. Четвёртый. К пятому разу желудок был пуст. Он сидел на корточках в коридоре, прислонившись спиной к стене, и его выворачивало желчью, а потом просто воздухом. Тело сжималось в спазмах, но внутри ничего не было. Коллеги обходили его стороной. Кто-то положил рядом бутылку воды. Кто-то вызвал такси. — Я в порядке, — сказал он, поднимаясь. Он не был в порядке. Он стоял, держась за стену, и чувствовал, как дрожат ноги. Руки тряслись так сильно, что он не мог застегнуть куртку. Лицо в зеркале лифта напоминало маску — серая, восковая, с глазами, которые смотрели в никуда. — Вы не можете работать в таком состоянии, — сказала начальница, когда он попытался вернуться к столу. — Идите домой. Это не просьба. Он не спорил. Он не пошёл на выставку. Он знал, что не может показаться Тсубасе таким. Бледным. Дрожащим. С руками, которые трясутся, и лицом, которое напугает ребёнка. Он сядет у сада. Подождёт. Заберёт его после. Такси высадило его у знакомых ворот. Он сел на скамейку в тени платана. Листья шелестели над головой, солнечные зайчики плясали на асфальте. Пахло пылью и цветами — кто-то посадил вдоль забора кусты лаванды. Он сидел, спрятав руки в карманы. Пальцы пульсировали тупой болью. В груди хрипело. Каждые несколько минут накатывал кашель, и он глушил его в сгиб локтя, чтобы не привлекать внимания. Дети выходили с родителями. Смеялись. Показывали рисунки. Маленькая девочка в розовом платье кружилась, держа папу за руку. Мальчик с кудрявыми волосами бежал к маме, крича: «Смотри, смотри, я нарисовал собаку!» Аянокоджи ждал. Он смотрел на часы. Стрелки ползли медленно. Каждая минута длилась дольше, чем должна. Тсубаса вышел последним. Он шёл медленно. Не бежал, не оглядывался. Опустив голову, сжимая в руках рисунок, свернутый в трубочку. Воспитательница вышла следом, положила руку ему на плечо, что-то сказала. Мальчик кивнул, не поднимая глаз. И тут он увидел отца. Остановился. На секунду его лицо осветилось — рефлекторно, от радости. А потом он заметил. Как отец сидит. Как держится за край скамейки. Какое у него лицо. Он подошёл тихо. — Папа, — сказал он. — Прости, я не смог прийти на выставку. — Я знаю. Голос Тсубасы был спокойным. Слишком спокойным для четырёх лет. Он смотрел на отца долгим взглядом. Скользнул по лицу, по рукам в карманах, по тому, как отец дышит — с трудом, с тихим свистом. — Ты работал? — Да. — Ты устал? — Да. Тсубаса кивнул. Он протянул рисунок. — Я нарисовал нас. Как в прошлый раз. Аянокоджи развернул лист. Краски были яркими — синее небо, зелёная трава. Две фигуры. Одна выше, одна меньше. Он узнал себя — по волосам, по одежде. А потом увидел руки. Нарисованные ярко-синим — неестественно большие, округлые. Как будто на руках большой фигуры были надеты варежки. Или… как будто они были опухшими. Тсубаса нарисовал это. Не потому что хотел. А потому что видел. — Красиво, — сказал Аянокоджи. — Правда? — Тсубаса поднял глаза. В них была надежда. — Да. Мальчик улыбнулся. Слабо. Краешком губ. Как будто улыбка требовала слишком много сил. Он протянул руку. Маленькую, тёплую, с чистыми ногтями, на одном из которых до сих пор держалась зелёная краска. Аянокоджи медленно вытащил свою руку из кармана. Тсубаса посмотрел на его пальцы. На распухшие суставы. На искривлённую фалангу. Не сказал ничего. Просто взял отца за руку. Его маленькие пальцы не смогли обхватить отцовскую ладонь полностью — она стала слишком широкой. Он сжал то, что смог. — Пойдём домой, — сказал он. Они пошли. Внутри Аянокоджи считал. Двенадцать месяцев. Осталось девять. Солнце садилось, и тени становились длинными. Тсубаса держал его за руку, иногда посматривая на отца искоса — проверяя, всё ли в порядке. Рисунок он держал в другой руке, прижимая к груди, чтобы не помять. — Папа, — сказал он, когда они повернули на их улицу. — Что? — Я всё равно тебя ждал. Голос был тихим. Простым. Без упрёка. — Всю выставку. Смотрел на дверь. Думал, ты придёшь. Аянокоджи остановился. Он смотрел на сына. На его серьёзное лицо. На рисунок, прижатый к груди. На маленькую руку, сжимавшую его распухшие пальцы. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что останется. Но слова не пришли. Он только сжал руку Тсубасы в ответ. Осторожно. Потому что даже это движение причиняло боль. Тсубаса посмотрел на него. Улыбнулся. Уже теплее. — Ты пришёл, — сказал он. — Это главное. Они пошли дальше. Аянокоджи смотрел вперёд, но видел только руки на рисунке. Нарисованные синим. Опухшие. Его руки. И думал: сколько ещё Тсубаса будет смотреть на них, прежде чем поймёт, что это не от усталости Четвертый месяц: Решение пришло не сразу. Три недели. Двадцать один день. Именно столько понадобилось Аянокоджи, чтобы перестать просчитывать варианты и начать действовать. Он сидел за кухонным столом, когда Тсубаса уже спал. Часы показывали половину одиннадцатого. В руке он держал ручку — старую, с засохшими чернилами на колпачке. Перед ним лежал лист бумаги, разделенный на три колонки. Варианты. Риски. Ресурсы. Он перечислял: 1. Детский дом. Риски: отсутствие контроля, чужая среда, вероятность жестокого обращения. Ресурсы: финансовые — минимальные. Вердикт: неприемлемо. 2. Дальние родственники в Японии. Риски: они не знают о его существовании. Контакт может привести к слежке со стороны отца. Вердикт: опасно. 3. Государственная опека во Франции. Риски: бюрократия, распределение в приемную семью без возможности выбора. Вердикт: неудовлетворительно. 4. Частные опекуны. Риски: необходимо найти доверенных лиц. Риск ошибки — высок. Вердикт: единственный приемлемый вариант при условии тщательного отбора. Он отложил ручку. В груди что-то хрипло свистнуло — дыхание снова сбилось. Он подождал, пока оно выровняется, и убрал лист в ящик стола. Выбора не было. На следующее утро Тсубаса сказал ему: — Папа, ты какой-то серый. Аянокоджи замер с чашкой кофе у губ. Мальчик сидел напротив, болтая ногами под столом. В его глазах не было страха — только настороженность. Та самая, с которой дети смотрят на что-то, чего не понимают, но чувствуют. — Это просто свет, — ответил он. — Нет, — Тсубаса мотнул головой. — Ты вчера был такой же. И позавчера. Он смотрел на отца в упор. Четыре года. В четыре года дети не должны уметь смотреть так. — Я в порядке, Тсубаса. — Ты кашляешь. — Простуда. — Ты не чихаешь. Когда простуда, люди чихают. А ты просто кашляешь. Аянокоджи поставил чашку. — Откуда ты знаешь? — В садике воспитательница говорила. Она сказала, что когда кто-то чихает, нужно говорить "будьте здоровы". А ты не чихаешь. Логика ребенка была безупречной. Аянокоджи не нашелся, что ответить. Тсубаса подождал. Не дождался. Вздохнул — совсем как взрослый, когда устал от глупых ответов. — Ты к врачу пойдешь? — Уже ходил. — И что сказали? — Сказали отдыхать. — А ты отдыхаешь? — Стараюсь. Тсубаса посмотрел на его руки. На пальцы, которые стали еще больше, чем в прошлом месяце. На синеватые прожилки под кожей. На то, как отец держит чашку — не пальцами, а всей ладонью, потому что пальцы уже не сгибаются как надо. — Ты выглядишь нездорово, — сказал мальчик тихо. — Я выгляжу так же, как всегда. — Нет. — Тсубаса мотнул головой. — Раньше ты был… другой. Аянокоджи смотрел на сына. Его сын. Четыре года. Уже замечает. Уже беспокоится. Уже пытается понять то, что ему не должны объяснять. Он хотел сказать что-то ободряющее. Но не нашел слов, которые не были бы ложью. — Всё будет хорошо, — сказал он. Тсубаса не ответил. Только опустил взгляд и начал ковырять вилкой омлет, который еще минуту назад ел с аппетитом. Поиски начались на следующий день. Аянокоджи действовал методично. Он составил список потенциальных кандидатов — соседи, коллеги, люди, с которыми он сталкивался в районе. Каждого он оценивал по нескольким параметрам: возраст, семейное положение, финансовое состояние, репутация. Большинство отпало сразу. Слишком молодые. Слишком занятые. Слишком равнодушные. Оставалось трое. Семья с двумя детьми на третьем этаже — но отец часто повышал голос, и Аянокоджи слышал это через стены. Не подходит. Пожилая женщина в конце коридора — добрая, но ей за семьдесят. Она не справится. И пара из соседней квартиры. Он знал их только по лицам, которые мелькали в коридоре. Мужчина — высокий, с седеющими волосами, всегда в клетчатой рубашке. Женщина — ниже, полноватая, с быстрой улыбкой. Они держались вместе, всегда под руку, всегда тихо переговариваясь. Соседи говорили, что у них никого нет. Аянокоджи решил познакомиться. Он выбрал момент, когда Клод — так звали мужчину — возвращался с работы. Восемь вечера. Подъезд. Лифт не работал, и они встретились на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Клод поднимался медленно — возраст давал о себе знать. Он тяжело дышал, держась за перила. В руке — портфель, из которого торчал угол папки. — Добрый вечер, — сказал Аянокоджи. Клод поднял голову. Улыбнулся — открыто, без настороженности. — Добрый вечер. Вы наш сосед, да? Из пятнадцатой? — Да. Аянокоджи. — Клод. — Он протянул руку. — Очень приятно. Мы с женой вас часто видим, но всё как-то не решались поздороваться. Рукопожатие было твердым. Ладонь теплая, сухая. Аянокоджи заметил, что Клод не отшатнулся от его распухших пальцев, хотя не мог не заметить их. — Я тоже вас часто вижу, — сказал Аянокоджи. — Ну и отлично! — Клод хлопнул его по плечу. — Соседи должны знать друг друга. Вы не торопитесь? — Нет. — Тогда может, поднимемся вместе? Роза будет рада. Она всегда говорит, что мы живем как отшельники. Они поднялись на четвертый этаж. Клод открыл дверь, и из квартиры пахнуло выпечкой — сладкой, с корицей. — Роза! — крикнул Клод, вешая пальто. — К нам сосед зашел! Из кухни вышла женщина в переднике. Русые волосы собраны в пучок, лицо круглое, с мелкими морщинками у глаз. Она вытирала руки о ткань и улыбалась — той же улыбкой, что и муж. — Здравствуйте! — сказала она звонко. — Проходите, не стесняйтесь. Я как раз пирог испекла. — Я не хотел бы отвлекать… — Какие отвлечения! — Роза махнула рукой. — Клод, поставь чайник. Садитесь, мсье… — Аянокоджи. — Мсье Аянокоджи. Какое красивое имя. Вы из Японии? — Да. — Давно во Франции? — Несколько лет. — И как вам Марсель? — Тихо. Мне нравится. — О, это да. Мы с Клодом здесь уже двадцать лет. Тишина — главное, за что мы его любим. Они сели за стол. Роза разрезала пирог — яблочный, с золотистой корочкой. Клод разлил чай. Разговор потекла легко, как будто они знали друг друга давно. Говорили о погоде, о районе, о ценах на продукты, которые снова выросли. Клод рассказывал о своей работе — он был бухгалтером, скоро на пенсию. Роза работала в школе, библиотекарем, но ушла три года назад. — Хотели отдохнуть, — сказала она, и в ее голосе мелькнуло что-то, что Аянокоджи не смог сразу определить. — Думали, путешествовать будем. Но что-то не сложилось. — Не сложилось, — повторил Клод, и его улыбка стала мягче, почти грустной. Потом разговор свернул на детей. Это случилось естественно. Роза спросила, есть ли у него семья. Аянокоджи сказал, что есть сын. Четыре года. — О! — Роза просияла. — Как чудесно! А как его зовут? — Тсубаса. — Тсубаса, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое. А где он сейчас? — Спит. Я пришел, когда он уже лег. — В четыре года они рано ложатся, — кивнул Клод. — Мы помним. Пауза. Короткая. Но Аянокоджи заметил, как взгляд Розы скользнул в сторону — туда, где на комоде стояла рамка. Он не видел, что на фотографии, но догадался. — У вас были дети? — спросил он. Тишина. Роза опустила глаза. Клод поставил чашку, и стук фарфора показался слишком громким. — Был, — сказал Клод. — Сын. — Его звали Пьер, — добавила Роза тихо. — Он был… чудесным мальчиком. Аянокоджи молчал. Не торопил. Не отводил взгляда. — Ему было пятнадцать, когда… — Клод замолчал. Провел ладонью по лицу. — В школе. Другие дети. Он был тихим, знаете. Всегда с книжкой. Не дрался. А они… — Клод, — Роза положила руку на его. — Они довели его, — закончил Клод. — Буллинг. Каждый день. Мы не заметили вовремя. А когда заметили… было поздно. Роза не плакала. Она сидела, сжимая руку мужа, и смотрела в стол. — Это было десять лет назад, — сказала она. — Десять лет, а кажется — вчера. — Мне жаль, — сказал Аянокоджи. Это были не пустые слова. Он знал, что такое потеря. И знал, что его собственная потеря еще впереди. — Спасибо, — Клод кивнул. — Мы справились. Вместе. Это единственное, что нас держит. Они еще говорили о чем-то — о работе, о политике, о планах на лето. Но Аянокоджи уже принял решение. Через неделю они пригласили его в гости. На этот раз он пришел без предлога. Просто принял приглашение. Клод открыл дверь почти сразу, будто ждал. — Заходите, заходите! Роза уже накрыла. Квартира была уютной. Небольшой коридор, за ним гостиная. Мягкий диван, кресла, торшер с желтым абажуром. Стены в светлых тонах, на одной — книжные полки, на другой — несколько картин с видами Марселя. И комод. На комоде — фотография. Мальчик. Темные волосы, серьезное лицо, очки. Пьер. Роза вышла из кухни, неся тарелку с закусками. На ней было платье в мелкий цветочек, волосы распущены. Она улыбнулась, но Аянокоджи видел, что она нервничает — пальцы чуть заметно теребили край передника. — Проходите, садитесь. Чай, кофе? Или, может, что-то покрепче? — Чай, спасибо. Они сели. Разговор начался с общих тем — как прошел день, что нового в районе, не слышал ли он о стройке за углом. Клод шутил, Роза смеялась, но в воздухе висело что-то недосказанное. Аянокоджи не тянул. — Я хотел поговорить с вами, — сказал он, когда пауза стала естественной. Клод и Роза переглянулись. — Я слушаю, — сказал Клод. — У меня есть сын. Ему четыре года. Его зовут Тсубаса. — Да, вы говорили, — кивнула Роза. — Я болен. Слова упали в тишину. Клод замер с чашкой у губ. Роза медленно опустила руки на стол. — У меня муковисцидоз, — продолжил Аянокоджи. — Это наследственное заболевание. Я знал о нем с детства. Врачи сказали, что я смогу дожить до тридцати. Но состояние ухудшилось быстрее. Несколько месяцев назад мне сказали, что остался год. Он говорил спокойно. Факты. Без эмоций. Без надрыва. Роза побледнела. — Год? — переспросила она. — Да. Уже прошло три месяца. Осталось девять. Клод поставил чашку. Его руки дрожали — совсем чуть-чуть. — А ваш сын… — начал он. — Не знает. Он знает, что я часто кашляю. Что выгляжу нездорово. Но я не говорил ему правды. — Боже мой, — выдохнула Роза. — Боже мой, какой ужас. — Я ищу людей, которые смогут позаботиться о нем, — сказал Аянокоджи. — Когда меня не станет. Он смотрел на них прямо. Не отводя взгляда. — Я хочу спросить вас. Вы сможете взять опеку над моим сыном? Тишина стала плотной. Роза прижала руку ко рту. На ее глазах выступили слезы — не от жалости к себе, а от того, что она услышала. Клод смотрел на стол. Его лицо было напряжено, челюсть сжата. — Это… — он начал, запнулся. Кашлянул. — Это очень серьезное решение, мсье Аянокоджи. — Я знаю. — Мы не можем ответить сразу. — Я понимаю. — Вы понимаете, — Роза заговорила, и голос ее дрожал. — Вы понимаете, что мы… мы уже потеряли одного ребенка. Мы не знаем, сможем ли… — Я понимаю, — повторил он. — Но мы подумаем, — сказал Клод твердо. — Мы подумаем серьезно. — Спасибо, — сказал Аянокоджи. Он достал телефон, продиктовал номер. Клод записал. Они попрощались. Когда он вышел в коридор, Роза окликнула его: — Мсье Аянокоджи. Он обернулся. — Вы очень смелый человек, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы знали. Он не ответил. Только кивнул. Смелость не имела к этому никакого отношения. Это была просто необходимость. Два дня он ждал. Он не проверял телефон каждую минуту. Не прокручивал в голове варианты. Он просто ждал — так, как умел. Спокойно. Размеренно. На третий день Клод позвонил. — Мсье Аянокоджи, вы не могли бы зайти? И… приведите сына. Мы хотим познакомиться с ним. Аянокоджи закрыл телефон. Он нашел Тсубасу в комнате — тот сидел на полу, собирая конструктор. Башня была уже почти готова, но мальчик, казалось, потерял к ней интерес. — Тсубаса. Мальчик поднял голову. — Мы идем в гости. К соседям. — К каким соседям? — Хорошие люди. Они хотят с тобой познакомиться. Тсубаса нахмурился. — Зачем? — Они пригласили. — Ты их знаешь? — Да. — Они хорошие? — Думаю, да. Тсубаса подумал. Потом поднялся, отряхнул штаны. — Ладно, — сказал он. — Пойдем. Он подошел к отцу, взял его за руку — за ту, что меньше болела. И посмотрел на него снизу вверх. — А они будут меня кормить? — Скорее всего. — Тогда точно пойдем. Дверь открыла Роза. Она была в том же платье, что и в прошлый раз, но волосы уложены аккуратнее. На шее — тонкая цепочка с кулоном. Она улыбнулась, но Аянокоджи видел, как ее взгляд сразу упал на Тсубасу. — Здравствуйте, — сказала она тихо. — А вы, наверное, Тсубаса? Мальчик кивнул. Он сжимал руку отца чуть крепче обычного, но не прятался. — Я Роза. А это мой муж, Клод. Клод подошел из коридора. На нем была свежая рубашка, волосы зачесаны. Он опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Тсубасой. — Привет, — сказал он просто. — Здравствуйте, — ответил Тсубаса. — Ты любишь пирог? — Смотря какой. Клод улыбнулся. — Яблочный. Тсубаса подумал. — Люблю, — признал он. — Тогда проходите. Роза специально испекла. Квартира казалась больше, когда в ней находился Тсубаса. Он сидел на диване между отцом и Розой, осматривая комнату круглыми глазами. Его взгляд скользнул по книжным полкам, по картинам, по торшеру, по комоду. — А это кто? — спросил он, показывая на фотографию. Тишина. Аянокоджи посмотрел на Клода. Тот чуть напрягся, но ответил спокойно: — Это наш сын. Пьер. — А где он? — Его нет с нами, — сказала Роза мягко. — Он ушел. — Ушел куда? — На небо, — сказал Клод. Тсубаса задумался. Потом кивнул, как будто понял что-то, что взрослые считают сложным. — Мой папа говорил, что на небе живут звезды, — сказал он. — И когда кто-то уходит, он становится звездой. — Твой папа прав, — улыбнулась Роза. Но глаза ее были влажными. Они пили чай. Ели пирог — Тсубаса съел два куска и попросил добавки, чем рассмешил Клода. Потом Роза предложила показать ему коллекцию старых книг с картинками, и мальчик, забыв о стеснении, пошел за ней в другую комнату. Клод проводил их взглядом. Потом повернулся к Аянокоджи. — Он хороший мальчик, — сказал он. — Да. — Розе он понравился. Сразу. — Я заметил. Клод помолчал. Взял чашку, отставил, не сделав глотка. — Мы согласны, — сказал он. Аянокоджи смотрел на него. — Вы уверены? — Нет, — честно ответил Клод. — Мы не уверены. Мы боимся. Мы не знаем, справимся ли. Десять лет мы учились жить без сына. А теперь… — он замолчал, сжал губы. — Но мы не можем оставить его одного. Вы же знаете. — Знаю. — И я вижу, как вы смотрите на него. — Клод посмотрел ему прямо в глаза. — Вы не хотите его отдавать. Но вы это делаете. Потому что иначе нельзя. Аянокоджи не ответил. Не нужно было. — Мы возьмем его, — сказал Клод. — Когда придет время. Мы позаботимся о нем. Обещаю. Снаружи, из другой комнаты, донесся смех Тсубасы — звонкий, полный жизни. Аянокоджи почувствовал, как в груди что-то ослабло. Не боль. Не напряжение. Что-то другое. Облегчение. Впервые за четыре месяца он позволил себе это почувствовать. Они уходили уже поздно. Тсубаса держал в руках книгу — Роза дала ему почитать, "на время". Он сжимал ее обеими руками, прижимая к груди. — Спасибо, — сказал Аянокоджи. — Не за что, — ответила Роза. — Приходите еще. В любое время. Тсубаса помахал на прощание. Роза помахала в ответ. В коридоре, когда дверь закрылась, Тсубаса сказал: — Они хорошие. — Да. — Она пахнет пирогами. — Да. — И у них была звезда. Аянокоджи остановился. Посмотрел на сына. — Пьер, — сказал Тсубаса серьезно. — Он ушел на небо. И стал звездой. Как ты говорил. — Да, — сказал Аянокоджи. — Как я говорил. Тсубаса кивнул. Взял отца за руку. — Пойдем домой. Я хочу спать. Они пошли. Аянокоджи считал шаги. Не потому, что нужно было. А потому, что впервые за долгое время ему хотелось запомнить каждую секунду этого дня. Восемь месяцев. Осталось восемь. Он сжал руку сына чуть крепче. Тсубаса не заметил. Он смотрел на книгу, которую держал в другой руке, и улыбался. Аянокоджи смотрел на него. И думал: «Я успею. Я должен успеть». Пятый месяц: Кабинет начальника пах кофе и перезревшими яблоками — кто-то оставил на столе корзину с фруктами, и они начинали портиться. — Мсье Аянокоджи, я не могу этого сделать. Начальник, мужчина лет пятидесяти с аккуратной бородкой и усталыми глазами, развел руками. На его столе лежали документы, которые Аянокоджи принес час назад. Заявление об увеличении рабочих часов. Официальное. С подписями. — Я понимаю ваше желание работать больше, — начальник потер переносицу. — Но по закону я не могу превысить установленную норму. Вы и так работаете полный день. Сверхурочные — только с вашего согласия, но даже они ограничены. А вы просите… — он посмотрел в бумаги, — вы просите по сути двойную ставку. Это невозможно. — Я могу подписать отказ от overtime limits. — Нет. — Начальник покачал головой. — Даже если вы подпишете, компания не может нарушать трудовой кодекс. Штрафы, проверки… вы же понимаете. Аянокоджи понимал. Он сидел прямо, положив руки на колени. Пальцы — распухшие, синеватые — он спрятал в карманы, когда вошел. Начальник все равно заметил. Взгляд скользнул по ним, задержался на секунду, но вопросов не последовало. — Мне нужно больше денег, — сказал Аянокоджи. — Я знаю, — начальник вздохнул. — Я вижу, что вы стараетесь. Но есть границы, которые я не могу переступить. Мне жаль. Мне жаль. Слова, которые он слышал слишком часто в последние месяцы. От врача. От коллег. Теперь от начальника. — Хорошо, — сказал он. — Я понимаю. Он встал. Начальник хотел сказать что-то еще, но Аянокоджи уже повернулся к двери. — Мсье Аянокоджи, — окликнул его начальник. — Вы… вы в порядке? — Да. Он вышел, не оглядываясь. Вторую работу он нашел через три дня. Продуктовый магазин в двух кварталах от дома. Маленький, с тусклой вывеской и вечно заедающей дверью. Хозяин, коренастый мужчина с седыми усами, долго разглядывал его руки, но спросил только: — Болеть не собираетесь? — Нет. — Кассир нужен с пяти до одиннадцати. Платят мало. Устраивает? — Да. — Тогда завтра выходите. Аянокоджи кивнул. Теперь его день выглядел так: утро — отвести Тсубасу в сад. День — основная работа. Пять вечера — вторая смена. Одиннадцать ночи — домой. Семь часов сна. Если повезет. С садиком вопрос решился быстрее, чем он ожидал. Роза согласилась забирать Тсубасу без колебаний. — Конечно, конечно! — сказала она, когда он зашел к ним вечером. — Я все равно дома. И мне будет приятно. Он такой славный мальчик. Она говорила быстро, почти радостно, и Аянокоджи видел, как ее глаза светятся. Для нее это было не одолжением. Это было чем-то большим. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — она мягко коснулась его руки. — Вы много работаете, мсье Аянокоджи. Не забывайте отдыхать. Он не ответил. Отдых был роскошью, которую он больше не мог себе позволить. Тсубаса не обрадовался. — Нет! — сказал он, когда Аянокоджи объяснил ему новое расписание. Мальчик стоял посреди комнаты, сжав кулаки. — Я не хочу! — Тсубаса. — Я хочу, чтобы ты меня забирал! — голос мальчика дрожал. — Только ты! — Роза будет приходить за тобой. Она добрая. — Я знаю, что она добрая! — Тсубаса топнул ногой. — Но ты — мой папа! Я тебя больше люблю! Я хочу только тебя! Аянокоджи смотрел на сына. Красные щеки. Сжатые губы. Глаза, в которых стояли слезы, но он сдерживался изо всех сил. «Привязывается», — подумал Аянокоджи. «Слишком сильно». — Я буду приходить поздно, — сказал он. — Ты уже будешь спать. — Тогда я не буду спать! — Тсубаса выкрикнул это так, будто это было лучшим решением в его жизни. — Я буду ждать! Каждый день! — Нет, не будешь. — Буду! — Тсубаса. — Аянокоджи опустился на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Мальчик смотрел на него, полыхая гневом и обидой. — Ты будешь спать. И будешь слушаться Розу. Это важно. — Почему это важно? — голос Тсубаса сорвался. — Почему ты не можешь сам? Почему ты все время работаешь? Я не хочу деньги! Я хочу тебя! Аянокоджи молчал. Он знал, что должен сказать что-то. Что-то, что утешит. Что-то, что заставит Тсубасу понять. Но все слова, которые приходили в голову, были ложью. — Потому что так надо, — сказал он. Тсубаса смотрел на него долгих десять секунд. Потом его лицо дрогнуло, и слезы, которые он сдерживал, потекли по щекам. — Ты меня не любишь? — спросил он шепотом. Аянокоджи почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не легкие. Не бронхи. Что-то другое. То, что он не умел называть. — Люблю, — сказал он. — Поэтому так надо. Тсубаса не понял. Он был слишком маленьким, чтобы понять. Он только заплакал громче и бросился к отцу, обхватив его за шею. Аянокоджи обнял его в ответ. Осторожно. Потому что даже это движение причиняло боль. — Не надо, — шептал Тсубаса в его плечо. — Не надо, папа. Я буду хорошим. Я не буду просить игрушки. Только не уходи. — Я не ухожу, — сказал Аянокоджи. Это была правда. Пока нет. Первая смена в магазине началась в семнадцать ноль-ноль. Форма оказалась на размер меньше, чем нужно. Фартук давил на грудь, затрудняя дыхание. Кассовый аппарат гудел монотонно, и цифры на экране сливались, когда он слишком долго смотрел на них. — Быстрее, — сказал хозяин, проходя мимо. — Очередь. Аянокоджи ускорился. Пальцы двигались хуже, чем хотелось. Распухшие суставы не слушались, и он несколько раз ронял монеты, вызывая недовольное бормотание покупателей. К восьми часам кашель вернулся. Он подавлял его, зажимая рот локтем. Но приступы становились глубже, и к десяти он уже не мог их контролировать. — Вы больны? — спросил покупатель, отступая на шаг. — Нет. Он продолжил работать. Когда магазин закрылся, он вышел на улицу и стоял несколько минут, прислонившись к стене, пытаясь отдышаться. Ноги дрожали. Глаза слезились от напряжения. Грудь болела так, будто кто-то вбил туда клин. Он посмотрел на часы. 23:15. Домой. Он открыл дверь тихо. В прихожей горел ночник — Роза, наверное, оставила. Пахло чем-то сладким, и на кухонном столе стояла тарелка с ужином, накрытая крышкой. Он не стал есть. Тишина в квартире была плотной. Он снял ботинки, повесил куртку. Прошел в коридор, мимо своей комнаты, мимо ванной. Остановился у двери Тсубасы. Приоткрыл. Мальчик спал. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и сжимал в руках край одеяла. Лицо было спокойным — все обиды, все слезы остались вчера. Сейчас он просто спал. Маленький. Теплый. Живой. Аянокоджи смотрел на него несколько минут. Потом закрыл дверь. Он прошел на кухню, сел за стол. Из сумки достал камеру — новую, купленную на прошлой неделе. Маленькую. Черную. Он проверил заряд, выставил настройки. Поставил на стол, направив на пустой стул напротив. Пальцы дрожали, когда он нажал запись. Запись первая. Красная точка замигала. Объектив смотрел на него черным глазом. — Привет, Тсубаса… Голос сорвался. Не от кашля. От чего-то другого. Он замолчал. Слова, которые были в голове еще минуту назад, исчезли. Испарились. Осталась только пустота и тихий свист в груди. — Черт. Он выключил запись. Запись вторая. Он начал снова. — Тсубаса, я… я хочу, чтобы ты… Пауза. Слишком длинная. — Чтобы ты знал, что… Что? Что он хотел, чтобы Тсубаса знал? Он знал, что должен сказать. Должен объяснить. Должен оставить что-то, что поможет ему жить дальше. Но слова застревали в горле, как та мокрота, которую он не мог откашлять. — Я не знаю, что сказать, — произнес он в камеру. — Я не… я никогда не был хорош в этом. Он выключил запись. Запись третья. — Тсубаса. Слова пришли. Он начал говорить — о том, как важно учиться, как нужно слушаться Клода и Розу, как нельзя доверять незнакомцам. Слова лились ровно, правильно, как инструкция. Как руководство. Но где-то на середине он остановился. — Это не то, — сказал он. — Это не то, что я хочу сказать. Он выключил камеру. Он сидел за столом, глядя на красную точку. Семь месяцев. Семь месяцев осталось. А он не мог сказать своему сыну то, что должен был. Не мог найти слов. Не мог выдавить из себя то, что другие люди говорят легко. В груди болело. Не от болезни. От чего-то другого. Он нажал запись. Запись четвертая. Красная точка замигала. Аянокоджи сидел, глядя в объектив. Секунда. Пять. Десять. Он смотрел в камеру, но видел не её. Он видел будущее, которого у него не будет. Тсубаса в школе. Тсубаса с друзьями. Тсубаса, который смеется. Тсубаса, который плачет. Тсубаса, который женится. Тсубаса, который держит на руках своего ребенка. Он не увидит ничего из этого. Никогда. Двадцать секунд. Тридцать. Он сидел неподвижно. Лицо его ничего не выражало — такая же маска, что и всегда. Та же, что была в Белой комнате. Та же, что была в старшей школе. Та же, что была, когда врач сказал ему, что он умирает. Но из его глаз текли слезы. Они не были громкими. Не были судорожными. Они просто текли — по щекам, по губам, падая на рубашку, оставляя темные пятна. Лицо не менялось. Глаза смотрели в камеру пусто, безжизненно, но из них текло. Он не вытирал их. Не всхлипывал. Не закрывал лицо руками. Он просто сидел и плакал. Впервые с тех пор, как покинул Белую комнату. Впервые с тех пор, как стал человеком. Впервые — по-настоящему. Сорок секунд. Пятьдесят. Он поднял руку, медленно вытер лицо. Движения были механическими, как будто он делал это тысячи раз. Но на щеках остались мокрые дорожки, и глаза были красными — опухшими, воспаленными. Он посмотрел в камеру. Красная точка все еще горела. Он не выключил запись. Пятьдесят пять секунд. Шестьдесят. Он глубоко вдохнул. Грудь хрипло ответила. — Пятый дубль, — сказал он тихо. Голос был ровным. Как всегда. Он потянулся к камере, выключил. И сразу нажал запись снова. Запись пятая. Его глаза были красными. Веки припухли. Но голос был ровным. — Привет, Тсубаса. Пауза. Короткая. — Мм… ты, наверное, злишься на меня, да? Он смотрел в объектив, и в его взгляде не было ничего, кроме тихой усталости. — Понимаю. Я ведь бросил тебя. Но мне хочется знать. Ты все еще меня любишь? Он замолчал, будто ожидал ответа. — Я не расстроюсь, каким бы ни был ответ. Ведь ты не виноват. Просто нам обоим сильно не повезло. Голос его не дрожал. Он говорил спокойно, размеренно, как читал когда-то лекции самому себе. Но слова были другими. — Ты, наверное, хочешь знать, почему я это сделал. И это неудивительно — любой бы на твоем месте задавался этим вопросом. Я в том числе. Он перевел дыхание. В груди свистнуло — тихо, но камера записала. — Понимаешь ли, жизнь — это сложная штука. Люди рождаются и умирают. Помнишь, я тогда тебе сказал, что они отправляются на небо и становятся звездами? Я это просто выдумал. Я не знаю, правда ли люди отправляются на небо после смерти. Может, и отправляются. Кто знает. Он говорил, и слезы, которые он вытер, снова начинали собираться в уголках глаз. Но он не дал им упасть. — Тсубаса. Если ты сейчас смотришь это видео… знай. Я всегда тебя любил. И буду любить. Его голос дрогнул. Только на мгновение. — Когда ты родился, я понял: ты станешь смыслом моей жизни. Моей свободой. Когда я был молод, я жаждал свободы, которой у меня не было. Но теперь она есть. — Он остановился. Посмотрел в сторону, туда, где была комната Тсубасы. — Вон ты сейчас спишь в соседней комнате. Он снова посмотрел в камеру. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не бросал тебя. Я очень хотел остаться с тобой. Но так нельзя. Потому что я желаю для тебя всего наилучшего. Он замолчал. Долго. Так долго, что казалось, запись закончилась. — Я не знаю, объяснили ли тебе Клод и Роза, что такое смерть. Но все равно. Я умру. И уже очень скоро. Слова упали в тишину. Он не отвел взгляда. — Я оставил тебя Клоду и Розе, потому что я этого хотел. Они не виноваты. Не держи на них зла. Если ты испытываешь сильную обиду… ненавидь только меня. Его голос стал тише. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Поэтому, пожалуйста… живи только ради себя. Он смотрел в камеру. Красная точка горела, записывая тишину. — Люблю тебя… Его палец нажал кнопку. Запись оборвалась. Он сидел за столом, глядя на камеру. В комнате было тихо. Только часы тикали на стене, отсчитывая время, которого становилось все меньше. Он поднялся. Ноги дрожали. Он держался за стены, проходя по коридору. В комнате Тсубасы было темно. Ночник отбрасывал желтый круг на кроватку, на одеяло, на маленькое личико, которое спало беззаботно. Аянокоджи сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, но Тсубаса не проснулся. Он смотрел на сына. На его волосы — такие же каштановые, как у него. На ресницы, которые дрожали во сне. На губы, чуть приоткрытые. На руки, сжимающие край одеяла. Он запоминал. Каждую деталь. Каждую черточку. Каждую родинку. Каждый волосок. Он поднял руку. Пальцы — распухшие, искривленные — осторожно коснулись лба Тсубасы. Кожа была теплой, гладкой. Мальчик чуть нахмурился во сне, но не проснулся. Аянокоджи гладил его лоб. Медленно. Осторожно. Как тогда, когда Тсубаса был младенцем и не мог уснуть без его руки. Потом он наклонился. И поцеловал сына в макушку. Губы коснулись мягких волос, пахнущих детским шампунем. Аянокоджи задержался на мгновение. И отстранился. Тсубаса не проснулся. Он только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, подтянув колени к груди. Аянокоджи смотрел на него. — Прости, — сказал он шепотом. — Прости, что не могу остаться. Он поднялся. Вышел из комнаты. Закрыл дверь. На кухне все еще стояла камера. Он убрал ее в ящик стола, рядом с листом, на котором были записаны имена и цифры. Рядом с планом, который он составлял для Тсубасы. Рядом со всем, что останется после. Он лег на диван в гостиной. Не раздеваясь. Не закрывая глаз. В груди хрипело. Легкие отказывались работать так, как нужно. Но он не обращал на это внимания. Он смотрел в потолок и думал. Семь месяцев. Осталось семь. И впервые за всю свою жизнь Аянокоджи Киётака хотел, чтобы время остановилось. Шестой месяц: Ногти начали выпадать на второй неделе. Сначала просто отслаивались — белые, мертвые пластины, которые он срезал, пока Тсубаса не видел. Потом они стали отходить вместе с кожей, оставляя болезненные, воспаленные ложа. Аянокоджи заматывал пальцы бинтами, прятал руки в карманы, надевал перчатки даже дома. Это не помогало. Кожа на лице стала серой, почти прозрачной. Под глазами залегли глубокие тени, скулы выпирали так, что лицо казалось черепом, обтянутым тонкой пленкой. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя. Но это было неважно. Важно было то, что Тсубаса начинал смотреть на него с испугом. Это случилось в три часа ночи. Аянокоджи стоял за кассой в продуктовом, пробивая товары редкого покупателя. Ночь была тихой, магазин пустым, и тишина давила на уши. Он почувствовал это за секунду до того, как сознание начало ускользать. Сначала — резкая слабость. Ноги стали ватными. Потом — темнота перед глазами, которая не уходила, даже когда он моргал. Он попытался опереться на стойку, но рука не слушалась. — Мсье? — покупательница наклонилась к нему. — Мсье, вы в порядке? Он хотел сказать «да». Вместо этого он услышал, как его тело с глухим стуком ударилось об пол. Последнее, что он запомнил — холод кафельной плитки под щекой и женский крик. Он очнулся в больнице. Белый потолок. Белые стены. Запах антисептика, который въелся в каждую пору. Над головой тихо пищал кардиомонитор, отсчитывая удары сердца, которые были слишком частыми. Аянокоджи повернул голову. На тумбочке стояли часы. 3:47. Он сел. Трубка капельницы дернулась, игла больно впилась в вену. Он посмотрел на свою руку — бинты, которые он намотал утром, кто-то снял. Пальцы были обнажены. Ногтей почти не осталось. Кожа на фалангах потрескалась, сочилась сукровицей. — Вы очнулись, — раздался голос от двери. Медсестра, молодая, с усталым лицом, вошла в палату. Она держала планшет, на котором что-то записывала. — Вы потеряли сознание на рабочем месте. Вас привезли около часа назад. — Я должен идти, — сказал Аянокоджи. Он потянулся к капельнице, но медсестра перехватила его руку. — Вы не можете идти. Вам нужно обследование. Врач сказал… — Мой сын проснется через час. Она посмотрела на него. На его лицо — серое, изможденное, с провалившимися глазами. На руки, которые она держала. — Вы серьезно? — спросила она. Он не ответил. — Мсье, вы только что упали в обморок. У вас критический уровень кислорода в крови. Ваши легкие… — Я знаю, что с моими легкими. Он осторожно, но твердо высвободил руку. Нажал на место укола, остановил кровь. Снял капельницу сам. — Позовите врача, — сказал он. — Я подпишу все бумаги. Но я иду домой. Медсестра хотела возразить, но что-то в его голосе остановило ее. Она вышла. Через двадцать минут он был на улице. В руках — пакет с лекарствами. В легких — свист, который не прекращался. В кармане — бинты, которые он намотал на ходу, прямо на ступеньках больницы. Ноги дрожали. Каждый шаг давался с трудом. Но он шел. Тсубаса проснется через сорок минут. Он должен быть дома. Он успел. Когда ключ повернулся в замке, часы показывали 6:12. В квартире было тихо. Он прошел в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Серое лицо. Глаза, которые смотрели из глубоких глазниц. Руки в бинтах, которые уже пропитались розоватой жидкостью. Он умылся. Побрился — пальцы дрожали, и лезвие несколько раз оставило порезы. Надел чистую рубашку с длинным рукавом, чтобы скрыть бинты. Потом прошел на кухню и начал готовить завтрак. Двигаться стало легче — лекарства, которые дали в больнице, разжижали мокроту, открывая дыхание. Но слабость оставалась. Он опирался на столешницу, когда нарезал хлеб. Сжимал зубы, когда поднимал кастрюлю. Омлет. Тосты. Сок. Все как всегда. В 6:45 он открыл дверь в комнату Тсубасы. — Тсубаса, пора вставать. Мальчик не шевелился. Он лежал на боку, поджав колени, и сжимал в руках край одеяла. Его лицо было спокойным, дыхание ровным. Аянокоджи смотрел на него несколько секунд. Потом сел на край кровати. — Тсубаса, — повторил он тише. Мальчик заворочался. Нахмурился. Открыл один глаз. — Папа? — голос был сонным, хрипловатым. — Пора вставать. — Еще пять минут… — Нет. Завтрак готов. Тсубаса потянулся, зевнул. Сел, потирая глаза кулачками. Его волосы торчали в разные стороны, на щеке остался след от подушки. — Ты пришел, — сказал он, будто удивляясь. — Я живу здесь. — Нет, я имею в виду… ты вчера пришел поздно. Я не слышал. — Я пришел, когда ты уже спал. Тсубаса кивнул. Сполз с кровати, шлепая босыми ногами по полу. У двери он остановился, обернулся. — Папа, а почему ты в рубашке? — Что? — Ты всегда дома в футболке. А сегодня в рубашке. — Просто захотел. Тсубаса посмотрел на его руки. На бинты, которые виднелись из-под манжет. — А это что? — Ничего. Иди умывайся. Мальчик хотел спросить еще, но Аянокоджи уже вышел в коридор. Завтрак проходил в тишине. Тсубаса ковырял вилкой омлет, иногда поглядывая на отца. Аянокоджи сидел напротив, сжимая в руках чашку с чаем. Он не пил. Просто держал. — Папа, — сказал Тсубаса. — Мм? — А почему ты не кушаешь? — Я уже поел. — Когда? — Рано утром. Тсубаса отложил вилку. Он смотрел на отца долгим, внимательным взглядом. Скользнул по лицу — по острым скулам, по запавшим глазам, по серой коже. По рукам в бинтах, которые держали чашку. — Ты весь такой худой стал, — сказал он. — Это тебе кажется. — Нет, — Тсубаса покачал головой. — Раньше ты был… большой. А теперь ты маленький. «Маленький». Аянокоджи почти усмехнулся. Он никогда не был большим. Но для четырехлетнего ребенка любой взрослый кажется гигантом. А теперь даже ребенок замечал, что отец съежился, истаял, превратился в тень. — Я просто устал, — сказал он. Тсубаса не ответил. Он сидел, опустив голову, и смотрел в тарелку. Омлет остывал, покрываясь тонкой пленкой. — Папа, — сказал он наконец. — Мы в последнее время вообще не видимся. — Видимся. Каждое утро. — Нет, — Тсубаса поднял голову. В его глазах не было слез. Было что-то другое. Что-то тяжелое, недетское. — Ты уходишь рано. Возвращаешься, когда я сплю. По выходным ты работаешь. Ты словно… словно меня разлюбил. Аянокоджи замер. — Чего? — он поставил чашку. — Нет, конечно. Как ты мог о таком подумать? — Ты всегда работаешь, — голос Тсубасы стал тише. — Раньше ты играл со мной. Раньше мы гуляли. А теперь… теперь я только с тетей Розой. А ты… тебя нет. — У меня просто стало много работы. — Если бы ты любил меня, работа не была бы для тебя важной. Тсубаса сказал это спокойно. Без крика. Без слез. Просто констатировал факт, который выстрадал за эти месяцы. И эти слова ударили сильнее, чем любая боль. Аянокоджи смотрел на сына. На его серьезное лицо. На сжатые губы. На руки, которые лежали на столе неподвижно. «Он прав», — подумал Аянокоджи. «Он абсолютно прав». Он так боялся будущего, так просчитывал каждую монету, каждый день, каждый шаг, что забыл о настоящем. Он отдалялся, чтобы Тсубасе было легче, но не думал о том, что чувствует его сын сейчас. Что он чувствует эти месяцы. «Я бросил его раньше, чем умер». — Тсубаса, — сказал он. Мальчик смотрел на него, не отводя взгляда. — Ты прав, — сказал Аянокоджи. — Я… я ошибся. Тсубаса моргнул. — Работа не должна быть важнее тебя. Никогда. Я просто… — он замолчал. Не мог сказать правду. Не сейчас. — Я хотел, чтобы у тебя было всё. Чтобы ты ни в чем не нуждался. Но я забыл, что тебе нужен не только… не только деньги. Тсубаса слушал. Его лицо медленно менялось — напряжение уходило, уступая место чему-то другому. Надежде. — Ты поэтому такой худой? — спросил он. — Потому что много работаешь? — Да, — солгал Аянокоджи. — И пальцы? — И пальцы. Тсубаса посмотрел на его руки. На бинты. На то, как отец сжимает край стола, чтобы не дрожать. — Тогда… — мальчик замялся. — Тогда, может, ты будешь меньше работать? Аянокоджи молчал. Он думал о деньгах. О Клоде и Розе. О том, что осталось всего шесть месяцев, а он еще не заработал достаточно. Не оставил достаточно. А потом он посмотрел на сына. В его глаза. В ожидание, которое было на грани. И решил. — Сегодня, — сказал он. — Я не пойду на работу. Тсубаса замер. — Что? — Я позвоню. Скажу, что мы заболели. — Заболели? — Тсубаса нахмурился. — Но я не болею. — Теперь болеешь, — Аянокоджи поднялся. — Мы оба болеем. И сегодня остаемся дома. Он взял телефон. Набрал номер садика. — Алло, это отец Тсубасы Аянокоджи. Он сегодня не придет. Мы заболели. Да, оба. Спасибо. Короткий звонок. Потом — в основную работу. — Доброе утро, я не смогу выйти сегодня. Состояние здоровья. Да, я понимаю. Извините. Потом — в магазин. — Это Аянокоджи. Сегодня не приду. Нет, не нужно замену. Я… да, я болен. Он положил телефон на стол. Тсубаса стоял посреди кухни, глядя на него огромными глазами. В них было недоверие. Надежда. Страх, что это снова окажется шуткой. — Мы идем гулять? — спросил он тихо. — Да. — Правда? — Правда. — Ты не врешь? — Нет. — Тогда… — Тсубаса протянул руку. — Клянись на мезинчиках. Аянокоджи смотрел на его маленький палец. На чистое, розовое, живое. Он поднял свою руку. В бинтах. Без ногтей. Тсубаса заметил. Колебался секунду. Потом осторожно, бережно сцепил свой мезинец с отцовским. — Клянусь, — сказал Аянокоджи. Тсубаса улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Тогда я хочу скорее! — он запрыгал на месте. — Пойдем сейчас! — Сначала поспим, — Аянокоджи покачал головой. — Мы же болеем. Больные должны спать. — Я не хочу спать! — Тогда я посплю. А ты будешь ждать. Тсубаса задумался. Компромисс был невыгодным, но другого не предлагалось. — Ладно, — сказал он. — Но только два часа! — Договорились. Аянокоджи лег на диван. Тсубаса устроился рядом, на ковре, с конструктором в руках. Он не играл. Он просто сидел и смотрел на отца. — Почему ты не играешь? — спросил Аянокоджи, не закрывая глаз. — Боюсь, что если я начну играть, ты исчезнешь, — сказал Тсубаса. Аянокоджи открыл глаза. — Я никуда не исчезну. — Обещаешь? — Обещаю. Тсубаса кивнул. Поверил. И начал строить башню. Аянокоджи смотрел на него. На его сосредоточенное лицо. На руки, которые аккуратно ставили кубик на кубик. «Сегодня я твой», — подумал он. «Только сегодня. Но это будет лучший день». Он закрыл глаза. Два часа пролетели как десять минут. Тсубаса разбудил его, осторожно трогая за плечо. — Папа, два часа прошло. Аянокоджи открыл глаза. Тело болело, но он заставил себя подняться. — Одевайся, — сказал он. — Мы идем. Тсубаса не нужно было повторять дважды. Они вышли из дома без плана. Без цели. Без маршрута. Просто пошли туда, куда ведут ноги. Сначала был зоопарк. Тсубаса тянул его за руку от вольера к вольеру, тыкал пальцем в жирафов, смеялся над обезьянами, кричал «Смотри, папа, смотри!». Аянокоджи смотрел. Запоминал. Запах животных был резким, тяжелым. Он ударил в ноздри, поднялся к горлу, и Аянокоджи почувствовал, как желудок сжимается. Он отошел в сторону, сделал вид, что завязывает шнурок, и подавил тошноту. Тсубаса не заметил. Он смотрел на слона. — Папа, он большой! Как дом! — Больше, чем дом. — Правда? — Правда. Тсубаса поверил. Для него отец знал всё. Потом они пошли в парк. Не тот, с аттракционами. Простой городской парк, где старые деревья склонялись над дорожками, а воздух пах листвой и водой. Они нашли озеро. Вода была темной, почти черной. На поверхности плавали лебеди — белые, огромные, величественные. Они двигались медленно, оставляя за собой плавные круги. Тсубаса сел на скамейку, свесил ноги. — Они красивые, — сказал он. — Да. — А они улетят? — Нет. Здесь тепло. — А мы улетим? — Куда? — В Японию. Ты же обещал. Мы купим большой дом. Аянокоджи сел рядом. Ближе, чем обычно. — Улетим, — сказал он. — Обязательно. Он знал, что это ложь. Но сегодня, в этот день, он хотел верить в нее так же сильно, как Тсубаса. Они сидели на скамейке, глядя на воду. Лебеди скользили по озеру, иногда ныряя, оставляя на поверхности рябь. Солнце пробивалось сквозь листву, рисовало золотые пятна на асфальте, на одежде, на лице Тсубасы. Мальчик прижался к отцу. Не говорил ничего. Просто сидел, чувствуя его тепло. Аянокоджи обнял его за плечи. Рука в бинтах лежала на маленьком плече, и он боялся, что Тсубаса чувствует, какая она шершавая, какая неровная. Но Тсубаса не отстранялся. — Хорошо здесь, — сказал он. — Да. — Тихо. — Да. — Папа, а почему мы не ходим сюда каждый день? — Потому что… Аянокоджи замолчал. Потому что надо работать. Потому что надо зарабатывать деньги. Потому что я умираю и должен успеть оставить тебе всё, что смогу. — Потому что я дурак, — сказал он. Тсубаса поднял голову. Посмотрел на него удивленно. — Папа, ты не дурак. Ты умный. Самый умный. — Не всегда. — Всегда, — твердо сказал Тсубаса. — Ты всё знаешь. Аянокоджи посмотрел на сына. «Я не знаю, как оставить тебя», — подумал он. «Я не знаю, как жить без тебя. Я не знаю, как умирать, зная, что ты остаешься один». — Не всё, — сказал он. Тсубаса нахмурился, но спорить не стал. Он только крепче прижался к отцу. Они сидели так долго. Пока солнце не начало садиться, окрашивая воду в розовый, а лебеди не превратились в белые пятна на темнеющей глади. Домой вернулись, когда стемнело. Тсубаса устал, но не хотел признавать этого. Он клевал носом, идя по лестнице, но каждый раз встряхивался и говорил: «Я не хочу спать». Аянокоджи помог ему раздеться, почистить зубы. Сам едва стоял на ногах — день, полный движения, выжал из него остатки сил. — Папа, — сказал Тсубаса, когда они вошли в его комнату. — А можно я сегодня с тобой посплю? Аянокоджи замер. — У тебя есть своя кровать. — Я знаю. Но я хочу с тобой. Мальчик смотрел на него снизу вверх. Его глаза уже слипались, но он держался. — Пожалуйста, — добавил он. Аянокоджи не мог отказать. — Хорошо, — сказал он. Тсубаса улыбнулся. Схватил одеяло и побежал в гостиную, где стоял диван. Они устроились вместе. Тсубаса забрался под одеяло, прижался к отцу, положил голову ему на грудь. Аянокоджи осторожно обнял его, стараясь, чтобы бинты не касались лица сына. — Папа, — прошептал Тсубаса. — Мм? — Это был хороший день. — Да. — Давай так будем делать чаще. Аянокоджи не ответил. Тсубаса вздохнул. Закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным. Аянокоджи лежал, чувствуя, как сердце сына бьется в унисон с его. Как поднимается и опускается маленькая грудь. Как пахнут волосы — детским шампунем, солнцем и свободой. Он смотрел в потолок. Шесть месяцев прошло. Осталось шесть. Он не знал, хватит ли у него сил на следующие шесть. Но сегодня, в эту ночь, когда сын спал на его груди, он чувствовал что-то, чего не чувствовал никогда. Не надежду. Не решимость. Покой. — Я люблю тебя, Тсубаса, — прошептал он. Мальчик не услышал. Он спал. Аянокоджи закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе просто быть. Не отцом, который готовится к смерти. Не бывшим гением Белой комнаты. Не человеком, который просчитывает каждую секунду. Просто человеком, который держит в руках свое сокровище. Он уснул под тихое дыхание сына. И этой ночью ему не снились кошмары.