Cyrice

      Он понял всё уже в тот момент, когда за Одри закрылась дверь особняка. Там поселились ангелы, их невыраженная страсть, которая хранится свернувшейся змейкой под сердцем. Так пахнет апельсин. Образ апельсина, который отпечатался в голове у мальчишки с кладбищенской землёй под ногтями. Иногда и на его улице наступал праздник, поэтому он мог попробовать что-то настолько дорогое и редкое. Апельсин покинул стены дома вместе с Одри, скатившись по ступеням, осел шлейфом на её волосах, оказался в машине, а затем неловким призраком проник в кабинет. Так пахли слёзы ангела, его великая скорбь. Так пахла мама, когда всё ещё говорила с ним, а особенно тогда, когда уже не пыталась. Так пахли все обитатели небес, когда присягали ему на верность, и почти сразу теряли этот запах. Горечи больше не оставалось места в жизни, которую наполняло служение.       Оказывается, «Астрея», помимо ответа на вопрос, чем, собственно, агентство зарабатывает, скрывает много интересного. Синнер уже давно знал, с какой стороны под него копают, только связывал их деятельность с работой ордена. Безусловно, парочку ангелов, вынюхивающих что-то, он вспомнит, но то были единичные случаи, не требующие беспокойства. И всё-таки клочок бумаги с вакансией оказался на столе Одри.       Малек был готов искренне поблагодарить бессмертных, в частности Небеса, за содействие в его начинаниях. Они уже показали себя, успешно умалчивая о существовании Мальбонте, да так хорошо справились, что одни уже десять лет прозябают в Небытие, а другие до сих пор зализывают раны, которые им оставила "страшилка для детей" в стремлении сменить политический строй. Казалось бы, игнорировать проблемы земли нельзя было ещё больше, но они и тут преуспели. Что сказать, все в своего создателя.       Уже давно до Малека дошло известие, что Шепфа как раз готовил для него свою очередную жертву. Самого любимого и достойного из своих детей он выпотрошил, нашпиговал, как баранью тушку, и любезно сервировал к приходу дорогого гостя. До сих пор выгоднее кажется отказаться от столь щедрого подарка. Кем-кем, а Понтием Пилатом он становиться в этой истории не собирался. И когда профессор Синнер наконец повстречал прекрасного ангела с немецким именем, то вдруг понял: если это не ему, то создатель, откровенно говоря, дурак. Но никакой убийственной ауры, которая полагалась жертвенному агнцу, он не ощутил, не загорелся благодатным огнём, и даже земля под его ногами не разверзлась. Значит, придётся открыть заодно и чужой подарок.       Любопытство, как водится, наказуемо. Потому Малек Синнер сидел в кабинете, полный их сегодняшней встречей, полный солнечным светом и ангельским запахом. Если это не ему, то создатель жесток. Микаэль не дастся в руки так, как хочется Малеку. Проведя пальцем по столу, он будто всё ещё ощущал чужое запястье. Эти совсем не по-воински тонкие руки хотелось схватить, сложить вместе, вложить в них прелесть Евы после грехопадения, вложить в них пески времени, вложить воду, которая утекла с тех времён, как он бросил оружие, и заставить принять это в дар, которого ангел, как никто, заслуживал, а самому выяснить, в какой момент запах апельсина станет удушающим. О, если это не ему, если такого не предначертано ему судьбой, то очередному антихристу станут приютом скалы Святой Елены. 


 Он подошёл к шкафу и несколько минут старался найти глазами нужную книгу. Обложка маячила перед глазами, вспоминался пожелтевший мрамор с яркой голубой картой "Луда", но взгляд никак не мог уцепиться за нужный корешок. Когда он решил перевезти часть книг из дома в офис, откуда-то из середины книги вывалился блок страниц, который так и остался валяться среди документов в столе. Оказывается, когда твоя суть старше человеческого времени, можно быть совсем глупым, можно огладить пальцем имя никогда не существовавшего человека и пожелать ему большого счастья, за которым последует большое лишение. Интересно, запахнет ли тело Микаэля персиками так же, как душа пахнет апельсином. Интересно, нашёл ли он свой Царьград когда-то и теперь борется с последствиями или всё ещё на пути. Ведь он устрашающе похож на героя истории, у него опасный тёмный лес вместо тракта, у него гора вместо равнины, у него Сфинкс вместо открытой двери. Там, где Малек может взять силой и скоростью, Микаэлю уже предложен нож для собственного горла или яд для вина побратима. Но стоит его голове оказаться на плахе, занесённый топор поразит скорее палача, чем ангела. Сына земного, нечеловеческого, почти одолел воздух, не желающий проходить по гортани в лёгкие, ему хотелось заплакать и удавиться этим воздухом от зависти. Слова всегда только мешали, никогда в них не оказывалось и части правды, поэтому звезда, данная людям, была её лишена. Разрушенные по сторонам линии не смели показывать историю, не смели ссылаться ни на один священный текст, не давали шанса ни одному рыцарю или духовному лицу, хотя всем своим существом к этому стремились. Догадаются ли ангелы, что Малек вручил им неправду? Но как бы он не пытался оторваться от истории, от большого всеобъемлющего слова, ложь всегда существовала только в паре с истиной. Оболочке, носящей до ужаса пошлое говорящее имя царя грешников, не прикрытое ни одной похоже звучащей буквой, предназначено не быть выраженной ни одним языком мира, но страстно желать просочиться на бумагу, в разговор, в оформившуюся мысль. А он желал, желал до ужаса быть там вместе с Одиссеей, с Процессом, с Ветхим Заветом, желал сам стать историей, которая может быть расскзана. Страшно представить, насколько далеко он отошёл от изначального плана, придумав себе другой. Он был настоятелем костёла, был трактирщиком в портовом городе, был фаворитом при дворе, дипломатом каждый раз разной страны, судьёй и адвокатом, и везде доводил себя до знакомой удушающей зависти. Но когда голод по словесному описанию жизни настигал его, проникая иглами под ногти, пора было вновь пускаться в путь. Когда на пыльной дороге войны его убили выстрелом в голову, он лишь усмехнулся и посмотрел на поразительно чистое небо и белеющий вдали сад. Это иногда так удивительно — жить в настоящем мире, где погода не отвечает художественному замыслу и при этом остаётся внутри повествования. Если бы у него была собственная история, наверняка он бы, закрывая глаза, почувствовал, как мир плачет по нему, поверил бы, что капли на его лице солёные, но то было блажью для того, кто живуч, как таракан, и неотвратим, как смерть. Даже у ангелов и демонов было что-то, чего не дали ему, и Малек знал это точно. Своей жадности не стоило стесняться, когда речь идёт о столь серьёзных вещах. Впервые, когда ему по собственной воле покорился бессмертный, он перестал стесняться, но и завидывать тоже перестал. Священное имя Зверя переполняло, доводило до иступления, заставляло трепетать, умолять, скатывалось каплями по коже, сжималось между пальцев, натягивалось вместе с волосами. Оно не могло прятаться среди строк, потому что разрывало любую попытку разговора, ему было слишком тесно в словах, слишком тесно в тени, в тайне, оно бы точно не вклинилось ни в анекдот, ни в сонет. Его становилось много, настолько, что вот-вот великая любовь растерзает его нового верующего на части. В этом вечном экстазе будет чувство, будет запах, будет образ, но никогда не будет слова.
 
 Глянцевый переплёт под пальцами сменяет мягкая кожа. Размышляя о том, что делать с новой жертвой своей страсти, он обнаружил себя в объятьях Рут. Когда его изощрённая любовь наконец приготовилась сожрать добычу покрупнее, его старый трофей смотрел только за правое плечо в попытках разглядеть там будущее. Рут оказалась проницательнее многих. Она будто бы узнала, что её ждёт, как только зашла в комнату, хотя совсем не могла знать этого взгляда, который пытается найти золото Рейна, осушив реку до дна с помощью плотин из трупов. Напуганная женщина смотрела на него, покоряясь и с сожалением благодаря. Одним утром она за руку отведёт свою подругу на смерть, а сама узнает, насколько тяжела божья длань, когда бьёт по лицу. А Малек узнает, способен ли его новоявленный враг на сострадание к человеку. Профессор Синнер вышел из тела Рут, недовольный скопившимся ворохом мыслей и невозможностью сосредоточиться. Он продолжил доставлять ей удовольствие рукой, пока не довёл до оргазма. Теперь ему не жалко было её казнить, делать частью единого организма из сплетённой друг с другом плоти, в которой живёт Зверь, ведь она, кажется, получила что-то взамен. Он, безусловно, будет скучать по осмысленности в её глазах, но продлится это даже меньше хоть сколько-нибудь приличного траура. Жизнь уходила из неё планомерно, а не одномоментно, будто мимо давно прошла отведённая ей вереница бедствий. Рут безусловно хотела бы сейчас в своём горе обратиться деревом или камнем: чем угодно, лишь бы не плотью. Как ей было жаль, что она лишь смерная женщина, а не нимфа. Как жаль, что она вновь стала невестой чьего-то бога, только в этот раз никто не спустится с небес и не сломает перед ней орудие казни, ведь она уже взяла и отдала, долга ни с одной стороны нет. Рут легла к Малеку на колени и прикрыла глаза, наслаждаясь последними минутами потерянности и боли. Дальше будет рай на земле, будет то, что раньше можно было себе представить только после смерти — жизнь без страстей и решений. На вопрос, скажет ли она что-то напоследок, она ответила: "Царь Эдип в раскаянии и стыде выколол себе глаза, а ты выкалываешь глаза другим, лишь бы над твоей матерью надругался кто угодно, кроме тебя". Малек огладил её волосы, уложил на подушку и закрыл ей веки. История, длинною в несколько лет, была похоронена здесь.