О мужьях и детях

      Шейн посмотрел на наручные часы: одиннадцать утра. Уже скоро пора обедать, а он собирался ставить на плиту кастрюльку, чтобы сварить овсянку для Эллы. Он же сам с Ваней проснулись рано, уже давно поделали свои утренние дела и даже поучились читать. Сейчас из гостиной доносились мультяшные звуки и время от времени — звонкий колокольчик-смех его сына. Пусть посидит спокойно, а то у него фаза гиперактивности — этот четырехлетка носился, сломя голову, по двору, и Шейн за ним, потому что в коттедже на природе не двор, а сборник историй о несчастных случаях.       Жили они в Оттаве, потому что детям нужно ходить в школу и детский сад, посещать кружки, заводить друзей, больница недалеко. Коттедж на озере они посещали в выходные, если детям не нужно было быть где-то еще в эти дни. В это лето они решили, что проведут все каникулы здесь. Элла закончила первый класс, и они с Ильей посчитали, что пусть у нее будет спокойный, размеренный отдых, а не перелеты и большие впечатления. Так же ей надо тренировать язык и читать книги. Она была билингвом и путала слова, превращая свою речь в русско-английскую — смешала всё в один язык, и только перед школой они с педагогом смогли привести эту мешанину в приличный вид, но Элла всё равно заговаривалась, что сказывалось на учебе. Занятия по французскому пришлось отменить. Когда появился Ваня, они договорились, что всё-таки английский будет основным языком для разговора, так как они живут в Канаде. Одного ребенка они уже запутали, общаясь с ним на разных языках, со вторым пришел опыт.       — Привет, — раздалось за спиной.       Шейн повернулся. А вот и его третий ребенок. Который сейчас получит по самое не хочу.       Илья потянулся, глядя на своего мужа. Какой же красивый и соблазнительный, даже с этим поучающим выражением лица.       — Ты давал Элле колу? — вместо «доброго утра» высказал Шейн и поджал губы.       — Глоточек, — ответил Илья. — Ей захотелось попробовать.       — И шоколадный батончик.       — Одну дольку. И вообще, разве я учил её всегда говорить правду? — Илья нарочито почесал затылок и состроил задумчивое выражение лица. Потом улыбнулся Шейну уголком рта.       — Илья, не надо давать ей шоколад.       — Ну что ей будет? Она ребенок…       — У нее головные боли.       — От шоколада? Кто сказал? Да, скорее, он вылечит любую боль.       — Доктор сказал. Он так полагает. Мы же разговаривали, что пока Элла не ест шоколад, чтобы проследить, будет ли лучше.       — Полагает, — Илья сделал кавычки пальцами. — То есть, он не знает точно и проводит эксперименты над ребенком?       — Это всего лишь отказ от шоколада на месяц, какие эксперименты?       — Ей очень хотелось.       — Да я помню тот дом для Барби в половину гостиной, потому что ей захотелось.       — Но пони я ей не купил.       — Ты почти это сделал, — Шейн резко открыл холодильник и вытащил бутылку с молоком. Налил в кастрюлю.       — Представь, заплетали бы ей сейчас косички из гривы… Ты бы первым начал.       Шейн фыркнул и отвернулся. Он налил молоко в кастрюлю и всыпал овсяные хлопья. Он даже не подумал проверить, проснулась ли Элла вообще! У ребёнка каникулы, он её никогда не будил в выходные. Пусть спит, сколько душе угодно.       — Проверь, как там Элла, — попросил Шейн Илью. — Если она спит, овсянку придётся съесть тебе.       — Моё наказание, понял, — сказал Илья. Но, прежде чем отправиться к Элле, он накинулся на Ваньку и защекотал.              Илья тихонько отворил дверь спальни дочери. Впрочем, Элла уже не спала. В розовых, с кошачьими ушками, наушниках она сидела в постели и смотрела в окно с таким видом, будто бы слушала «Романс» группы «Сплин». Сон ещё до конца не прошёл, волосы спутаны, но проснулась с идеей что-то срочно послушать.       Они с Шейном забрали её совсем малюткой. Да, по блату — подруга матери Шейна из перинатального центра им первым рассказала о маленькой отказнице с пороком сердца. Тогда эта волна светло-русых волос была ещё маленьким пушком на затылке. С возрастом она становилась похожей на Илью, да ещё и с веснушками, как у Шейна. Однажды какая-то мамаша на детской площадке воскликнула: «Ну выглядит будто ваша!» Шейн предупреждающе схватил Илью за руку, да тот и сам почувствовал свой тяжёлый взгляд. «Она наша», — буркнул Илья, подхватил Эллу на руки и унёс. Они с Шейном не собирались скрывать от дочери, что она приёмная. Но никто не смеет говорить, что она им не родная. А порок сердца закрылся в два года.       — Эля, — позвал Илья. Конечно, не слышит. Он огляделся, подобрал какого-то игрушечного пушистика и запустил в дочь. Элла встрепенулась, наушники упали на шею.       — Доброе утро, пап, — она улыбнулась.       — Доброе, — Илья подошел и сел на кровать рядом. — Папа Шейн готовит овсянку.       — Вы ругались на кухне? — сказала Элла и закусила губу. — Я выходила в туалет и слышала. Из-за шоколадки, да? Прости, я рассказала.       Половина слов на русском. Но она просто разволновалась, и речь полилась, как могла.       — Мы не ругались. И уж тем более не из-за тебя. Разве могу я ругаться с человеком, в честь любимого напитка которого мы назвали дочь? Такое могло произойти только от большой любви.       Элла рассмеялась. Конечно, это не было правдой. У него с Эллой была игра — придумывать, в честь чего ее назвали. На самом деле причина была банальна: когда они забирали ее из центра, при выписке медсестра поинтересовалась, какое имя поставить в документах, и они с Шейном растерялись, потому что все произошло так быстро, и они не успели об этом подумать. Медсестра ждала-ждала, наблюдая поверх очков за двумя мужчинами, которые молчали и лупали глазами, а потом сказала:       — Я запишу «Элла». Когда будете делать документы, назовёте, как захотите.       Менять они не стали. Ванька родился от суррогатной матери и был очень похож на Шейна. Имя выбирал Илья, так Шейн захотел. Посчитал, что будет честно, хотя Илья не претендовал на биологическое отцовство со своим-то семейным анамнезом. И он назвал его Иваном, хотя так и подмывало назвать Владимиром, а Шейн не понимал, почему он ржет, как только это приходило в голову. И сын был именно Ииииван, а не какой-нибудь Айван, как пытались читать документы везде, где они понадобились.       — А овсянка с голубикой? — спросила Элла.       — Клубнику видел на столе.       — Ладно, — Элла бросила наушники на кровать и потянулась.       — Эля, не болела голова? — Илья закусил губу. Если действительно от шоколада такое бывает, то он очень сильно виноват.       — Неа.       Вот так, в розовой пижамке, она и спустилась вниз. Ваньке на глаза попался его детский самокат, поэтому он гонял на нем по гостиной — выглядело это мило и по-домашнему комфортно, когда плюшевый динозаврик, чем было кигуруми Ваньки, отталкивался ножкой и визжал «уиии». Шейн зорко следил, не смея оторваться от овсянки, и дергался, как только самокат с пассажиром несся на диван или в сторону окна.       Илья дождался, пока гонщик доедет до него, и перехватил. Нечего заставлять сердце папы Шейна ёкать.       Ваня крутился у него на руках, прося покружить.       — Ваня, разобьем тут что-нибудь, — сказал Илья. — Дай мне перекусить, и пойдем на улицу. День солнечный, поплаваем. Эля, ты тоже доставай свой модный купальник. А ты — свои тугие плавки, — последнее уже было произнесено шепотом прямо в ухо его мужу.       Шейн посмотрел на Илью и на ребенка на его руках. Это был осуждающий взгляд. Да Ванька ничего не слышал, господи! И это четырехлетка, он поймет только прямой контекст — что папе тоже надо надеть плавки, чтоб искупаться. Не в спортивных штанах же!       Кстати, с сексом у них с Шейном проблем не было. Да, большинство вечеров перед сном превратились в нежные, уютные объятия, но у них бывали дни, когда дети на учебе или отправлялись к бабушке и дедушке. Светлана любила их забирать и развлекать, когда приезжала в гости, у нее и своя дочка была, они с Эллой были подружками. Могли, конечно, дожидаться глубокого сна детей, но Ваня был пугливым, и нередко возникала ситуация, когда он, как испуганный котенок, приходил, залезал на родительскую кровать, ложился между своими папами и моментально засыпал.       — Положи Элле овсянку, — сказал Шейн и добавил сквозь зубы: — А я пойду спрячу этот чё… этот глупый самокат.       Через минуту после того, как Илья выложил клубнику на овсянку Эллы, раздалось громкое ворчание:       — «Лего» за собой убирать надо! Папа останется хромой, а ему важны ноги в профессии!       — Не сдавайте меня, — сказал Илья детям. Нет, ему не было стыдно от каждого удара брошенной в коробку детальки. Вот бы кто еще на столике заметил почти собранный Эмпайр-Стейт-Билдинг! Илья весь вечер провозился.       — Кстати, Элла, Эмпайр-Стейт-Билдинг начинается на «Э», а…       И тут маленького Ваню вырвало. Шейн тут же бросил коробку от «Лего» на диван и примчался. Элла поморщилась. Илья поднял сына на руки и понес в ванную.       Илья с Шейном были отцами двух детей, которых воспитывали с младенчества, для них подобное было привычным.       — Элла, набери стакан с водой, отнеси Ване, — услышал он Шейна из ванной. — Где эта тряпка…       — Ванечка, — Илья погладил сына между лопаток. Он поставил его у унитаза, чуть наклонив. — Если надо еще, давай. Не держи в себе. Животик болит?       — Вот тут, — Ваня показал в область желудка и икнул.       — Не волнуйся, пройдет. В туалет надо?       Ваня отрицательно покачал головой. Забежала Элла и передала Илье стакан с водой.       В ванную зашел Шейн и вручил Илье маленькую ложечку, вызвать рвоту, если организм Вани сам не справится.       — Чем ты его накормил? — прошипел Шейн.       — Я? — возмутился Илья. — Ванечка, сделай пару глотков. Он с тобой завтракал, а потом ты ему носиться позволил! Я видел в окно.             — Элла, не ешь гадкую клубнику! — на всякий случай заорал Шейн, высунувшись в коридор. Шейн положил руку на Ванин лоб. — Он горячий, Илья, — он снова высунулся в коридор: — Элла, одевайся!       — Зачем? — не понял Илья. Ваня наклонился над унитазом, Илья помассировал его загривок. — Всё хорошо, малыш, бывает, не бойся. Твоего, папу, например, так тошнило однажды, а не надо было смешивать…       — Мы к врачу едем, — прервал его Шейн.       — Это просто отравление. Выйдет вся эта гадость, дадим чая с лимоном и сахаром, всё будет в порядке.       — Мы к врачу едем, — повторил Шейн. Он поцеловал Ваню в затылок и вышел.       — Папа сказал едем, значит, едем, — вздохнул Илья. — Ваня, это не значит, что с тобой что-то плохое. Папа Шейн… — Илья запнулся, подбирая синоним к «паникёр». — Папа Шейн очень заботливый.       Сказал чистую правду. Однажды, ещё до детей, он не спал всю ночь, Илью караулил, когда тот простудился. Не говоря уже о бессонных ночах с младенцем и трёхлетней Эллой. Их решение было не нанимать няню постоянно, чтобы прочувствовать всё это, чтобы быть с детьми. Было непросто, но они справились.       Ваня захныкал. Сынишке было плохо, Илья понимал, но сейчас ничего не сделать, пока то, что его мучает, не выйдет из организма. Это разбивало сердце — видеть скопившиеся слезинки в глазах своего детёныша, смотреть, как ему плохо.       — Поплачь, — Илья прижал к себе сынишку. В их доме фразы «мужчины не плачут» никогда не звучало и никогда не прозвучит. — Зайка, всё? Доедешь до больницы?              На выходе встала в позу Элла. Она спустилась в пижаме и попросила остаться одной.       — Нельзя, милая, — сказал Шейн, который пристегивал Ваню к креслу. Потом он вытащил электронный термометр и приложил к его лбу.       — Почему? — Элла обиженно нахмурилась. Илья заметил, что она всё же держала в руках свой рюкзачок и улыбнулся. Шейн подошел к дочери в положил руки на ее плечи.       — Эля, ты самостоятельная, много делаешь сама, сэндвичи с сыром вообще огонь, но дом — это ответственность. Вдруг что-то случится, вдруг кто-то придёт? А рядом нет взрослого, который знает, как действовать. И еще мы очень хотим твоей поддержки в поездке и в больнице. Ване надо знать, что все мы рядом и ты, кнопка, в том числе. Хорошо? — Элла кивнула. — Можешь поехать в пижаме.       Шейн подошел к Илье.       — Это было не очень поучающе и замудрёно? — спросил он.       — Это было здóрово, — ответил Илья.       — Мне иногда кажется, что я строгий и умничаю перед ними.       — Ты самый лучший отец, — Илья взялся за его подбородок и пару раз чмокнул в губы. — Я бы такого хотел.       — Так, боже, поехали! — спохватился Шейн.       Конечно, доехали не без проблем. Раз пять останавливались по пути. Подавляя желание высказать своему мужу, что надо бы было немного потерпеть, а потом уже к врачу, Илья отстёгивал сына от детского кресла и уносил на обочину и в кусты. Со второй остановки он на это кресло забил и просто держал его на руках так, чтобы он мог подглядывать в планшет, на котором играла Элла. Монотонность его успокаивала.       Может, из-за этих остановок и выхода нежелательного содержимого из его тела Ване стало легче уже, когда они въехали в город. У него ещё сохранялась температура, но больше не тянуло на туалетные мероприятия.       В коридоре поликлиники Илья успел лишь моргнуть, как Элла ушмыгнула куда-то. Шейн отправился на приём, а Илья — искать дочь. Он набрал её номер. Дочь знала: если папа звонит в торговом центре, на площадке или в любом общественном месте, она обязана ответить.       — Алё? — раздалось после третьего гудка. Откуда у канадской девчонки это русское недовольное «Алё» сотрудницы ЖКХ? Илья так говорит, что ли?       — Где ты?       — У автомата.       — Где этот автомат, Элла?       — В фойе.       — Ты ушла в фойе?       — Ну, это тот же этаж.       — Элла, стой на месте.       Илья сбросил звонок и пошел быстрым шагом. Элла стояла у вендингового аппарата, перебирая в ладошке монеты.       — Никаких шоколадок, помнишь? — предупредил Илья.       — Тут их и нет, — сказала Элла. — Только мюсли и сок.       — Что ты хочешь? — Илья вытащил бумажник.       — Я хотела не еду, а попрыгунчик.       — Нажимай кнопку, — Илья приготовил карту. — Так… лови свой попрыгунчик. Давай ещё один Ване купим. Ты, кстати, как? Не тошнит?       — Нет. Папа… — прошептала она.       — А?       — Я очень люблю бывать в коттедже. Я бы тут жила.       — Эля, ты чего? Ты же должна закатывать глаза, когда тебя забирают из города в лес, страдать, когда пропадает связь, писать подружкам, как тут скучно, и проситься в пиццерию и кино!       — Нееет… Мне хорошо тут спать. И птички с утра поют. И еще какая-то по вечерам воет, мне кажется, ей грустно.       — А я этой гагары испугался, когда впервые услышал.       — Ты ничего не боишься, папа.       На самом деле он много чего боялся, особенно с появлением детей — даже не знал, сколько страхов может существовать у человека. Илья взял Эллу за руку.       — А мы можем как-нибудь птичку развеселить? — попросила сердобольная Элла.       — Не знаю, — Илья пожал плечами. — Что-нибудь придумаем.       — Спеть ей песенку?       — Давай. Вечером посидим у костра, пожарим зефирки и попоем песенки.       Дверь кабинета отворилась. Шейн появился с Ваней на руках. У ребенка было заплаканное лицо, он дул на свой пальчик, заклеенный цветным пластырем.       — Малыш, — Илья подошел поближе, но руку Эллы не отпустил — вдруг опять сбежать захочет! — Ванечка, сейчас все пройдет, — он тоже подул на его палец. А потом приобнял Шейна, как мог, одной рукой. Пусть все вокруг смотрят, ему без разницы. — Ну что сказали?       — Дождаться, когда все пройдет, а потом дать некрепкого сладкого чая с лимоном.       — Будем делать, как сказал врач, — сказал Илья и поцеловал мужа в щеку. Это для поддержки, Шейн и так через силу из себя про чай выдавил.       Шейн уложил Ваню спать, дав ему ещё немного чая на ночь. Он заглянул в гостиную. Илья с Эллой повторяли упражнения за фитнес-тренером на экране телевизора. Илья специально её смешил, выдавая что-то совсем не похожее на то, что показывали. А потом схватил Эллу за руки, и они начали танцевать.       Они жарили зефирки сегодня на закате, и Илья ужасно пел какую-то колыбельную на русском. Сказал, что это из детской передачи, в которой ведущими были поросенок, зайчик, щенок и, кажется, ворона? Шейн ответил, что он бы после такого пения не заснул. Элла уточнила, что папа поёт для гагары.       — А, тогда понятно, — произнёс Шейн, вызвав смех своего мужа. Он прижимал Ваню, укутанного в плед, к себе. Почти не отпускал весь день с тех пор, как они приехали из больницы. Котёночек начал клевать носом, и Шейн ушёл укладывать его спать.       И вот теперь он засмотрелся на мужа и дочь. Возможно, стоило сегодня довериться Илье с этим отравлением, но на температуру у детей у него срабатывал в голове механизм по вызову врача. Утром он решил, что справится быстрее, и отвёз сам. Может, когда они будут постарше, тогда он станет относиться проще к простуде или тошноте, но сейчас дети были слишком маленькие. Он не хотел рисковать.       Шейн оставил их и ушёл в их с Ильёй комнату. Через десять минут после того, как он улёгся с книгой, притопал Ваня, обнимающий плюшевого мишку.       — Там дерево ходит за окном.       Когда Илья пришёл, почитав Элле на ночь, он увидел Шейна и глубоко с удовольствием спящего сына, который чувствовал себя с папой в безопасности.       — Мне уйти на диван? — тихонько проговорил Илья.       Шейн отрицательно покачал головой.       — Он спит так крепко, — тихо сказал он. — От стресса.       Илья тихонько лёг почти на самый край кровати.       — Иногда думаю, — прошептал Илья, — ожидал ли я хоть толику того, что имею сейчас, тогда, когда ты подошёл познакомиться?       — Конечно! Ты в голове прокрутил всю нашу возможную совместную жизнь, как только меня увидел.       — Не надо на меня свои мысли проецировать.       — Прости меня, — сказал Шейн. — Я сегодня обвинял тебя. И ребенка замучил, хотя ты был прав.       — Нет, ты поступил правильно. Лучше перестраховаться.       — Почти каждый раз ты встаешь на мою сторону, даже если так не думаешь.       — Ты мой муж. Я тебя люблю. Очень. И ты был прав.       Шейн протянул руку и положил ладонь на щеку Ильи. Илья положил поверх свою.       — Шейн… — начал Илья.       — Ммм?       — Я хочу третьего.       — Бессонные ночи, тревога, болезни, плач, колики, подгузники…       — Первая улыбка, первые шаги, первые слова, постоянное «почему?»… Может, даже первые маленькие коньки на третий раз.       Из Эллы спортсменки не вышло — они боялись за её сердце, хотя врачи говорили, что опасений нет, а маленький Ваня на каток даже не вышел, попросил не возить его туда больше и вообще он хочет быть барабанщиком. Или продавать пончики. Или жить на Луне. На следующий год поведут его в музыкальную школу. Ни у Ильи ни у Шейна не было тех амбиций, которые они могли бы проецировать на детей, наплевав на их собственный путь. Они были состоявшиеся люди. Если третий малыш тоже не захочет на лёд — так тому и быть. Хотя, про третьего они еще не договорились.       — Брбрбр, — проворчал во сне Ваня. Илья улыбнулся и взглянул на мужа. Шейн кивнул.