Дьявол Рая?
22 марта 2026 г., 20:50
Примечания:
Курение вредит вашему здоровью!! Не курите пж! Я вот бросила и вы бросайте!
Публичная бета включена.
Всем приятного прочтения!
“— Ты…”
“— Ты ангел Поппи.”
“— Ты здесь, чтобы спасти нас.”
Дрожащим, надломленным голосом шептал ДогДэй — словами, в которые Джону верилось с трудом, почти не верилось вовсе. В его взгляде была слепая, отчаянная вера, от которой становилось не по себе. Все видели в нём спасителя. Ангела. Чужака, который однажды уничтожит Прототипа, сожжёт эту проклятую фабрику дотла и освободит всех, кто остался заперт внутри этого кошмара.
Они надеялись на него.
На того, кто когда-то позволил всему этому случиться.
Разговоры о Докторе в присутствии Поппи и Доуи давались Джону особенно тяжело. Сами слова будто застревали в горле, царапая изнутри. Он изо всех сил старался сохранять хладнокровие, удерживать на лице привычное, отстранённое выражение, за которым так удобно было прятаться, но это давалось с трудом — почти невозможным усилием.
Слишком много он помнил.
Потому что он отчаянно пытался забыть.
Стереть, заглушить, вытравить из памяти.
Ужасы, которые творил Сойер.
И те, к которым он был причастен сам.
— Все эти эксперименты… — голос Поппи дрожал, словно каждая произнесённая буква причиняла ей боль. Она крепче обняла уставшую Кисси Мисси, прижимаясь к ней, будто пытаясь защитить от самих воспоминаний. — Весь этот хаос был создан Доктором… — тихо добавила она, опуская взгляд. Красные пряди мягко упали ей на лицо, скрывая выражение, в котором читалась смесь страха и отчаяния. — А люди, работавшие на него… годами помогали, поддерживали всё это… — её голос надломился. — Этот ужас с ИБТ…! Они мучили ни в чём не виновных сирот…!
Поппи замолчала, сильнее прижимаясь к Кисси, уткнувшись головой в её плече, словно искала в этом хоть какое-то утешение.
В помещении повисла тяжёлая, вязкая тишина. Такая, от которой становилось трудно дышать.
Джон стоял в стороне, опершись плечом о холодную стену, и медленно докуривал сигарету. Тлеющий огонёк на кончике вспыхивал и гас, освещая его лицо резкими, рваными тенями. Поппи не раз просила его не курить в Убежище — здесь и без того было достаточно тяжело дышать, — но сейчас он не мог остановиться. Слишком многое давило изнутри. Слишком многое поднималось на поверхность, стоило только услышать имя Доктора.
Дым лениво поднимался вверх, растворяясь в полумраке, оставляя после себя горький привкус, въедающийся в горло.
Он молчал.
Слова Поппи эхом отдавались в голове, наслаиваясь на воспоминания, от которых он так отчаянно пытался избавиться. Холодные коридоры. Металлический блеск инструментов. Приглушённые крики, которые со временем перестаёшь различать. Перестаёшь воспринимать как нечто значимое.
Перестаёшь чувствовать.
Пальцы Джона чуть сильнее сжали сигарету. Пепел осыпался вниз, рассыпаясь по полу серой пылью.
— Ты ведь работал с Доктором, да? — внезапно раздался голос Доуи, разрезавший тишину слишком резко.
Джон поднял взгляд. В нём на мгновение мелькнуло что-то — тревога, раздражение, может быть, даже страх. Но всё это исчезло так же быстро, как и появилось. Осталась лишь привычная сдержанность.
Он не ответил сразу.
Секунда. Две.
Слишком долго для простого вопроса.
— Да, — наконец произнёс он, голос прозвучал хрипло, словно ему пришлось буквально вытолкнуть это слово из себя. — Работал.
Снова тишина.
Но теперь она была другой. Более напряжённой.
Доуи смотрел на него внимательно, не отводя взгляда, словно пытался увидеть нечто большее, чем просто ответ. Поппи же медленно подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение… или, может быть, разочарование.
Джон отвёл взгляд первым.
Он сделал последнюю затяжку и, не спеша, затушил сигарету о стену, оставляя на ней тёмное пятно.
— Тогда ты должен знать больше, чем мы, — тихо сказал Доуи. — О том, что здесь происходило. О нём.
Джон усмехнулся. Слабо. Безрадостно.
— Знать… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус.
Он провёл рукой по волосам, на секунду прикрыв глаза.
— Знание здесь — не преимущество, — добавил он уже тише. — Скорее… проклятие.
Его взгляд снова скользнул по комнате, задержался на Поппи, на Кисси, на Доуи.
На тех, кто всё ещё надеялся.
И от этого становилось только хуже.
— Вы были друзьями? — неуверенно уточнила Поппи, чуть приподняв голову.
Друзьями?
Это слово прозвучало в голове Джона почти чужеродно, словно не имело к нему никакого отношения.
Харли Сойер никогда не имел друзей — и, казалось, даже не пытался. Для него это было бессмысленной тратой времени, лишней переменной, мешающей сосредоточиться на главном. Люди вокруг него существовали лишь как функции, как инструменты, как временные элементы в чётко выстроенной системе.
Он никого не считал другом.
Ни Лейта. Ни Риттермана. Ни Людвига.
Никого.
— Нет, — коротко ответил Джон, не поднимая взгляда. — Друзьями мы не были.
Он сделал паузу, будто подбирая слова, которые не ранят слишком сильно.
— Лишь… работали вместе, — тише добавил он. — Я помогал ему с отчётами для сэра Пьера, делал записи… фиксировал наблюдения…
Голос предательски дрогнул.
В памяти всплыли ровные строки документов, исписанные его рукой. Чёткие формулировки, сухие выводы, за которыми пряталось нечто гораздо более живое — и гораздо более страшное. Тогда это казалось обычной работой. Просто цифры. Просто факты.
Просто система.
Джон резко отвёл взгляд и зажёг ещё одну сигарету. Огонёк на секунду осветил его лицо, выхватив напряжённые черты.
— Ему бы стоило быть более благодарным тебе! — внезапно перебил Доуи, в его голосе прозвучало раздражение. — Ты ведь помогал ему!
Он скрестил руки на груди, нахмурившись. — Какой же этот Доктор бесчувственный…
Бесчувственный?
Слово отозвалось внутри странно.
Джон медленно выдохнул дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе. На его губах мелькнула едва заметная, почти усталая усмешка.
— Нет, — тихо произнёс он. — Это не совсем так.
Он поднял взгляд — впервые за всё время по-настоящему, прямо.
— Он не был бесчувственным.
— Он просто… не считал чувства чем-то важным.
Джон замолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше. Но слова всё равно сорвались:
— Для него благодарность — это избыточность. Привязанность — ошибка. А люди… — он на секунду запнулся, — люди были переменными, которые можно заменить, если они перестают быть полезными.
Он затянулся глубже, чем раньше, почти жадно.
— Я это понимал, — добавил он уже тише. — И всё равно остался.
Последние слова прозвучали глухо, почти шёпотом.
Не как оправдание.
Как приговор.
— О, я, кажется, понял… — Доуи ехидно усмехнулся, прищурившись и глядя на Джона так, будто пытался разобрать его по частям, слой за слоем. — Вы были больше, чем друзья.
Чего?!
Слова ударили резко. Почти физически.
Поппи и Кисси переглянулись — коротко, почти синхронно — и снова уставились на Джона. В их взглядах мелькнуло что-то новое: не страх, не надежда… а осознание.
Джон замер.
Секунда — и его лицо изменилось так заметно, будто с него сорвали маску. Он поперхнулся дымом, резко отвернувшись в сторону, кашель вырвался глухим, рваным звуком. Сигарета дрогнула в его пальцах.
Слишком точно.
Слишком прямо.
Доуи попал.
И хуже всего было то, что отрицать — уже не получалось. Не сейчас. Не после всего, что уже было сказано.
Прятаться больше было негде.
Джон медленно выпрямился, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него лишние эмоции. Но они уже проявились — в напряжённой линии губ, в коротком, тяжёлом выдохе, в том, как он на мгновение закрыл глаза.
— Возможно… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли лёгкости, — ты даже прав.
Пауза.
Слова давались тяжело, будто застревали где-то глубже, чем должны были.
— Но это всё… в прошлом.
Он сказал это почти ровно. Почти убедительно.
Почти.
— Ты и Доктор… — голос Поппи стал тише, осторожнее, словно она боялась разрушить что-то хрупкое. — Вы… были… вместе?
Она смотрела на него с искренним удивлением, почти с недоверием, пытаясь сопоставить это с тем образом, который уже успела сложить.
Джон не ответил сразу.
Он отвёл взгляд. Слишком резко.
И этого уже было достаточно.
Лёгкий румянец предательски проступил на его щеках, едва заметный, но в этой полутьме — очевидный. Он сжал челюсть, будто злясь на собственное тело за эту слабость. За эту реакцию.
— Ничего личного, — бросил он, чуть резче, чем хотел.
Тишина.
Слова повисли в воздухе, не находя опоры.
Потому что это была ложь.
Слишком простая.
Слишком удобная.
И слишком далёкая от правды.
Джон затянулся снова, глубже, почти до боли, словно пытался заглушить что-то внутри. Но вместо облегчения в груди только сильнее сжалось.
Память не спрашивала разрешения.
Чужой голос — спокойный, уверенный, слишком близкий.
Взгляд, в котором всегда было больше, чем он позволял себе понимать.
Прикосновения — редкие, но оттого ещё более отчётливые.
Ничего личного?
Он медленно выдохнул дым, наблюдая, как тот растворяется, исчезает — так же, как он пытался заставить исчезнуть всё остальное.
Но некоторые вещи не исчезают.
Они остаются.
Под кожей.
В мыслях.
В том самом месте, которое уже невозможно очистить.
И Джон это знал.
…
Шумные коридоры, бесконечный поток работников, суетливо снующих из кабинета в кабинет с папками и отчётами, — привычная, почти механическая жизнь верхних этажей «Плэйтайм Ко». Здесь всё двигалось по чётко выверенной системе: шаги, голоса, хлопки дверей — как единый, отлаженный механизм.
Но Джону нужно было ниже.
Гораздо ниже.
Туда, где заканчивалась эта показная упорядоченность и начиналось нечто иное. Туда, где находился кабинет человека, который, по сути, и создал всю эту суету.
Харли Сойер.
Сойер знал, что блондин придёт к нему сегодня вечером. Он всегда знал подобные вещи — как будто просчитывал их заранее, ещё до того, как они происходили. Даже несмотря на то, что он так и не закончил отчёты Лейта, которые должен был передать ещё позавчера, Харли это, по всей видимости, мало волновало.
Он не спешил.
Не раздражался.
Потому что у него были свои планы на вечер. И отменять их он не собирался.
И вот — стук.
Тихий, но отчётливый.
— Харли? — в проёме двери показалась светлая макушка, затем и сам Джон, чуть задержавшийся на пороге, будто давая возможность его не впускать. — Я принёс те бумаги, о которых ты просил.
— Да-да, — отозвался Сойер, даже не поднимая головы, делая вид, будто полностью поглощён документами на своём столе. Его голос звучал ровно, почти лениво. — Положи сюда.
Он едва заметно указал на край стола, не утруждая себя лишними движениями.
Джон подошёл ближе, аккуратно положив папку, стараясь не помять ни одного листа, будто от этого зависело больше, чем просто порядок в бумагах.
— Может, кофе? — неожиданно предложил он, бросив короткий взгляд на Сойера. — Выглядишь уставшим.
И это было правдой.
Даже при всей своей выверенной собранности Харли выглядел… истощённым. Лёгкие тени под глазами, чуть более медленные движения, чем обычно. Но это не делало его слабым — скорее, наоборот, придавало странную, почти опасную глубину.
— Не откажусь, — спокойно ответил он, наконец отрывая взгляд от бумаг.
В его голосе не было благодарности — только констатация факта.
В мыслях же уже выстраивалась привычная цепочка: ещё одна неделя, заполненная отчётами, цифрами, бесконечными требованиями Эдди и Лейта. Бумаги, которые не имели значения сами по себе, но были необходимы системе.
Как же это утомляло.
Пьер, как всегда, оставался таким же навязчивым, требовательным, уверенным в собственной безнаказанности. Иногда Сойеру казалось, что было бы забавно разрушить эту его уверенность — просто взять и рассказать его жене, чем именно занимается её образцовый муж, пока она терпеливо ждёт его дома.
Хотя…
На этой фабрике почти у каждого был кто-то, кто ждал.
Дома.
Вне этих стен.
И это не мешало им искать утешение здесь — в случайных связях, коротких встречах, в том, что можно было получить быстро и без последствий.
Почти не мешало.
Сойер скользнул взглядом по Джону.
У него не было семьи.
И, по правде говоря, он никогда в ней не нуждался.
…
Джон, к сожалению, слишком хорошо помнил их первую встречу с Прототипом.
Он был едва ли не единственным, кто знал о его существовании. Сойер сам привёл его туда — без лишних объяснений, без предупреждений. Просто показал.
С того момента на Джона легла почти незаметная, но тяжёлая обязанность: фиксировать. Наблюдать. Записывать. Каждый день — короткие, сухие заметки о том, что невозможно было описать до конца.
— Сегодня он подозрительно активен, — начал Доктор, его голос звучал спокойно, почти буднично. — В последние дни я заметил, что он стал значительно быстрее передвигаться.
Он говорил, не отрывая взгляда от блокнота в руках Джона, словно уже заранее знал, что именно там появится.
— Записал, — коротко отозвался тот, делая пометку. — Да, Доктор, ты прав. Подозрительная активность действительно наблюдается.
Сойер приблизился чуть ближе, почти незаметно сокращая дистанцию. Его пальцы аккуратно легли на плечо Джона — жест слишком спокойный, чтобы быть случайным, и слишком привычный, чтобы вызывать удивление.
— Мне кажется, такая активность — не самая обнадёживающая тенденция, — произнёс он, чуть тише, уже глядя не на записи, а на самого Джона.
Пальцы едва ощутимо скользнули по ткани, задержавшись дольше, чем требовалось.
Джон лишь усмехнулся — коротко, почти лениво, не отводя взгляда от блокнота.
— Может, хватит уже? — внезапно раздался голос за стеклом.
Резкий. Искажённый.
Прототип.
— У меня нет ни малейшего желания каждый день наблюдать за вашими… “слащавыми” отношениями, — продолжил он, и в его голосе отчётливо прозвучала чужая интонация. Чужая манера речи.
Он говорил голосом Эдди. Почти идеально.
Джон резко поднял голову, в глазах мелькнул живой интерес, почти восторг.
— У него голос точь-в-точь как у Сэра Риттермана! — быстро произнёс он, уже забыв про всё остальное. — Это прогресс.
Слова прозвучали слишком живо для происходящего.
За стеклом что-то едва заметно сдвинулось. Тень, форма — не до конца различимая, но ощутимо живая.
Прототип действительно удивлял. С каждым днём — всё больше.
И где-то глубоко, за пределами рациональных выводов и аккуратных записей, начинало формироваться ощущение, которое Джон пока не решался озвучить.
Это было не просто развитие.
Это было нечто большее.
И, возможно, именно это “большее” однажды приведёт к краху всей Корпорации.
…
Ночь ощущалась свежей, почти звенящей тишиной, несмотря на то, что в доме Харли всегда держался холод — ровный, въедливый, пробирающийся под кожу. И всё же это не мешало им лежать раздетыми, уставшими, с разгорячённой кожей, жалуясь друг другу на несуществующую духоту.
Тепло, оставшееся между ними, было сильнее любой прохлады.
Сойер прижимал Джона к себе — не спеша, лениво, как будто растягивая момент, который не нуждался в спешке. Его губы касались шеи блондина почти рассеянно, но с точностью, будто он знал, где именно оставить след. Поцелуи ложились один за другим — медленные, тёплые, оставляющие после себя едва заметное жжение.
Он скользил ниже, к ключицам, задерживаясь там дольше, чем нужно, словно намеренно отмечая, запоминая. А затем снова вверх — к линии челюсти, к губам, касаясь их легко, почти лениво, но с тем внутренним напряжением, которое не исчезало даже после всего произошедшего.
Джон молчал.
Его пальцы медленно перебирали тёмные волосы Сойера, мягко проводя по прядям, цепляясь за лёгкую седину, которая придавала ему странную, неестественную зрелость. В этих движениях не было ни спешки, ни стеснения — только усталость и нечто более тихое, почти неосознанное.
Он был молод.
Но уже давно перестал быть ребёнком.
В комнате было тихо. Слишком тихо, если не считать их дыхания — неровного, постепенно выравнивающегося, сливаясь в один ритм.
Эта тишина не давила.
Она держала.
…
Уже глубоко за полночь.
Джон лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, словно пытался найти там ответы, которых не существовало. Сон не приходил. Мысли — наоборот, становились только громче.
Рядом, спиной к нему, тихо дышал Сойер. Его дыхание было ровным, почти беззвучным — он спал, или, по крайней мере, делал вид.
Джон осторожно приподнялся, стараясь не разбудить его. Движения были медленными, выверенными — привычка, доведённая до автоматизма. Он потянулся к стулу, на котором лежали джинсы, достал из кармана пачку сигарет и на секунду замер.
Будто сомневался.
Но всё равно вышел.
Кухня встретила его тем же холодом, что и вся квартира. Он подошёл к окну, отдёрнул штору — ткань тихо скользнула в сторону — и открыл створку.
Свежий воздух ворвался внутрь, разрезая застоявшуюся тишину.
Щелчок зажигалки.
Огонёк на секунду осветил его лицо, выхватывая усталые черты. Джон сделал затяжку, медленно, глубоко, и выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в ночи.
Город за окном жил своей жизнью — далёкие огни, редкие машины, приглушённые звуки, не доходящие до конца. Всё казалось отстранённым, чужим.
Он стоял и смотрел вперёд, не фокусируясь ни на чём конкретном.
Думая.
И не думая одновременно.
Шаги за спиной прозвучали тихо, почти лениво.
Харли не торопился. Он шёл так, будто точно знал, где найдёт его.
Он остановился рядом, не говоря ни слова, и лишь через секунду обнял Джона сзади — спокойно, уверенно, притягивая ближе. Его подбородок едва коснулся плеча блондина.
— Ты знаешь, что я люблю тебя, да? — произнёс он тихо, почти без интонации, как будто задавал вопрос, на который ответ был заранее известен.
Джон не обернулся.
Он лишь слегка накрыл его руку своей, проводя пальцами по запястью — медленно, почти рассеянно.
— Да, знаю, — ответил он так же тихо, слегка улыбаясь.
…
Стелла Грейбер стояла во дворе «Плэйтайм Ко», медленно затягиваясь сигаретой. Дым лениво растворялся в прохладном воздухе, смешиваясь с привычным запахом металла и пыли. Здесь курили все.
В перерывах у сотрудников было не так много вариантов — либо уходить в тесные подсобки с кем-то из коллег, либо стоять вот так, под открытым небом, выдыхая усталость вместе с дымом.
Стелла смотрела вдаль, но видела не двор.
Она думала о Эдди Риттермане.
Красивый. Высокий. С идеально выверенной осанкой, в безупречно выглаженном костюме, словно только что сошёл со страницы дорогого журнала. Золотой монокль на правом глазу — деталь, которая делала его образ почти театральным, но от этого не менее притягательным.
Безупречен.
— Добрый день, мисс Стелла! — звонко раздался голос рядом.
Грэйси Грин появилась как всегда — слишком живая, слишком энергичная для этого места.
— Здравствуй, Грейси, — спокойно ответила Стелла, окинув её коротким, оценивающим взглядом с головы до ног. — Вид у тебя не самый радостный, — заметила Грейбер, доставая сигарету. — Что-то случилось?
— Да эти игрушки… — раздражённо выдохнула она, щёлкая зажигалкой. Пламя вспыхнуло резко. — Все соки уже из меня выжали.
Она сделала затяжку, глубже, чем нужно.
— Снова Хагги бушевал. Представляешь? Уже третий раз за неделю.
— Это ненормально, — тихо заметила Стелла, нахмурившись. — Слишком часто.
Она затянулась ещё раз, медленно, обдумывая услышанное.
Где-то позади послышались шаги.
Ровные. Спокойные. Узнаваемые.
— Добрый день, дамы, — произнёс Харли Сойер, остановившись рядом. В его голосе звучала привычная сдержанная вежливость — почти формальность.
Он перевёл взгляд на Грэйси, чуть приподняв сигарету.
— Не соизволишь?
Небрежный жест — и всё же слишком точный, чтобы быть случайным.
— Конечно, доктор Сойер, — улыбнулась Грин, щёлкая зажигалкой.
Огонь вспыхнул, освещая её лицо и на секунду отражаясь в глазах Харли.
— Благодарю, — коротко ответил он, затягиваясь.
Казалось, на этом всё. Он уже собирался уйти — как делал всегда, не задерживаясь дольше необходимого.
— Вы, как всегда, немногословны, доктор, — протянула Грэйси, с лёгкой усмешкой, почти игриво.
Сойер остановился.
Медленно повернул голову.
Её взгляд был слишком пристальным. Почти вызывающим.
— Вам разве не одиноко? — продолжила она тем же тоном. — Вы почти ни с кем не разговариваете на перерывах.
Вопрос повис в воздухе.
На секунду.
— Зачем впустую тратить слова? — спокойно ответил Харли, но в голосе скользнула едва уловимая резкость.
Грэйси лишь шире улыбнулась.
— Ну зачем же так, доктор, — мягко, почти ласково произнесла она. — Я вот думаю… вам бы не помешало найти себе жену.
Она сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией.
— Может, тогда вы стали бы чуть мягче с людьми.
Яд, завёрнутый в вежливость.
Она прекрасно понимала, что говорит.
И прекрасно знала ответ.
Сойер не изменился бы.
Ни с женой. Ни без неё.
Да и сама идея семьи…
Была для него чем-то абсолютно лишним.
…
Сегодня в кабинете Сойера было необычно прохладно. Квин развалился на диване, большие карие глаза устремлённо следили за Джоном, сидящим напротив. Протагонист с увлечением перелистывал страницы газет, журналов и книг, стараясь объяснить что-то важное, но внимание Квина казалось рассеянным и поверхностным.
— Эй, ты вообще слушаешь меня? — вдруг ощутил Джон полное равнодушие со стороны собеседника.
— Я стараюсь, — ответил Нэвидсон, слегка вздохнув. — Но для меня это полнейшая херня! — он сложил руки на груди и слегка откинулся назад. — Давай займёмся чем-нибудь поинтереснее?
— Подбирай выражения попроще, юноша, — спокойно, но строго сделал замечание Джон. — Невежливо так выражаться в присутствии взрослого.
— Но ты сам так выражаешься! — с обидой закатил глаза Квин. — И вообще, почему всем можно, а мне нет? — он подполз ближе, почти наклонившись через диван. — Вот, например, Мари постоянно называет меня «бестолковой сукой»! Она сама знает, что это значит?! — голос его срывался на крик.
Тишина висела мгновение, но тут дверь открылась.
— Значит, больше не будет, — спокойно, уверенно произнёс Харли, заходя в комнату.
Он подошёл к Джону и, как всегда, слегка поцеловал его в щёку.
Нэвидсон встретил это взглядом, в котором читалась явная зависть и лёгкое раздражение. Его губы сжались, а глаза — сыпали недовольством.
— Серьёзно? — пробормотал шатен, почти себе под нос, с явным оттенком возмущения.
Джон лишь мягко улыбнулся, а Харли, почти не замечая напряжения, продолжал спокойно располагаться на кресле. Атмосфера в кабинете стала одновременно лёгкой и немного напряжённой — чувство, что вот-вот вспыхнет словесная искра.
Харли бросил на Квина один спокойный взгляд, который сам по себе был одновременно упрёком и предупреждением. Квин вздохнул, опустил глаза и откинулся на диван, понимая, что тут нет никаких шансов перетянуть внимание Джона.
…
Казалось бы, Джон — ангел Плэйтайм Ко, светлый герой, предназначенный спасать и защищать, тот, кто должен привести всех к победе над Прототипом. Но действительно ли всё так просто, как кажется на первый взгляд? Реальность гораздо темнее, сложнее и жестче, чем любая сказка, в которую он когда-либо верил.
Джон помогал Сойеру во всём. Он слепо доверял Харли и его словам, не понимая, к чему всё это может привести. Его вера в Сойера была абсолютной, слепой, почти фанатичной. И ради великого открытия в науке он готов был закрыть глаза на всё, что казалось бы неприемлемым для нормального человека. Детей, будущих жертв экспериментов — он воспринимал как статистику, цифры, мимолётные «преграды» на пути к знаниям. Пару сотен детей могли жестоко распрощаться со своей жизнью, а для Джона это было лишь необходимым шагом на пути к великому научному прорыву. И если это означало, что его имя навсегда войдёт в историю человечества, жертвы казались ему оправданными, пусть даже подсознательно сердце и душа дрожали от осознания страшной истины.
Джон прекрасно разбирался в химии, биологии, анатомии, физиологии. Его знания делали его незаменимым помощником Сойера: он помогал почти во всех экспериментах ИБТ, подбирал материалы, фиксировал результаты, разрабатывал новые методики. Сойер доверял ему полностью, вовлекая во всё, начиная от безумных идей и заканчивая их воплощением в жизнь. Вместе они подбирали кандидатов для изысканий, продумывали каждый шаг, тщательно скрывая за маской заботливого «добряка», который якобы думает о детях и игрушках. Но Джон прекрасно понимал: за этим фасадом скрывалась его жестокость, бессердечие и абсолютная власть. И он был готов принять себя таким во имя науки. Во имя Доктора Харли Сойера.
Однако самое страшное было впереди — изучение Прототипа. Каждый день, без исключения, Сойер и Джон спускались на нижние этажи фабрики, чтобы сделать очередные записи и наблюдения. С каждым разом Прототип превращался не просто в маленького мальчика — Олливера Людвига — а в полноценное, независимое существо. Существо, обладающее силой, умом и инстинктом выживания, способное уничтожать и убивать. И Джон позволял этому происходить. Не медленно, не постепенно, а резко, целенаправленно, без сомнений, зная, что последствия могут быть катастрофическими.
Именно в тот день судьба, словно изощрённый мастер игры, уберегла его. Но напрасно. Он всё равно был частью этого безумия. Всё, что происходило вокруг, было его выбором, его решением, его молчаливым согласием.
Сукам не суждено жить. Их судьба предрешена, их смерть неизбежна. Но Джону — как и многим другим — суждено возвращаться снова и снова. Вновь и вновь пересматривать собственные решения, вновь ощущать ужас от своих поступков, вновь видеть, как из-за его действий рушатся чужие жизни. И это чувство возвращения, это вечное повторение, терзало его душу, заставляло сердце биться с болезненной тяжестью, напоминая, что справедливости здесь нет, а добро и зло — лишь иллюзии, скрывающие под собой бесконечную пустоту.
Каждый шаг, каждое движение, каждая подпись в блокноте — всё это теперь тянуло Джона в бездну, где невозможно спрятаться, невозможно отступить. Он видел, понимал, чувствовал последствия своих действий. И всё же, он оставался там, рядом со Сойером, выполняя свою роль, продолжая быть частью этого ужасающего эксперимента, частью этой тьмы, которую невозможно изгнать.
Судьба снова и снова возвращает его туда, где нет места покою, где нет света и надежды. И в этом повторении он должен жить, наблюдать, действовать и снова позволять себе быть частью того, чего никогда не должно было быть. Но выбора у Джона нет. И, возможно, никогда не будет.
…
Час Радости.
Именно так всё закончилось для сотрудников. Резко, бесповоротно, без возможности что-либо исправить.
Но не для них.
Не для них двоих.
И, возможно, лучше бы закончилось.
— Эх, и это всё, что ты хотел сказать? — с лёгкой насмешкой протянул Доуи, склонив голову набок. — Я ожидал, что сейчас ты выдашь какую-нибудь трагичную историю про служебный роман с Доктором.
Он усмехнулся.
Поппи тихо хихикнула, прикрывая рот ладонью, словно пытаясь сгладить остроту сказанного, но в её глазах всё равно мелькнул интерес.
Джон ничего не ответил.
И не ответит.
Потому что правда была слишком тяжёлой. Слишком грязной, чтобы выносить её наружу.
Стоило ему сказать хоть слово больше — и всё разрушится.
Они разочаруются.
Отвернутся.
Поймут, что он вовсе не тот, за кого его принимают.
Не Ангел.
Никакой он не спаситель.
Джон нервно затянулся, уже в четвёртый раз за последние несколько минут. Сигарета дрожала в пальцах едва заметно, но этого было достаточно, чтобы выдать его состояние. Дым обжигал лёгкие, но не приносил облегчения — лишь на секунду притуплял нарастающее внутри напряжение.
Он выглядел спокойным.
Даже слишком.
Но это спокойствие было выученным, натянутым, как тонкая плёнка, готовая разорваться в любой момент.
Где-то глубоко, за пределами слышимого, звучал голос.
Чужой.
И слишком знакомый.
Голос Сойера.
Тихий, почти ласковый, но от этого только более навязчивый.
«В аду ангелов не бывает».
Примечания:
Я так уже заебалась писать, как они курят. Кароче, весь день убила. Надеюсь, вы оцените эту работу по достоинству.
