"A room without windows" / "Комната без окон"

«Любовь — это стремление к слиянию, но слияние — это смерть одного из двоих». — Фридрих Ницше «Тот, кто однажды стал для меня реальностью, навсегда вытесняет все остальное». — Симона де Бовуар «Быть объектом взгляда — значит быть объектом обладания». — Мишель Фуко

☆ ☆ ☆ Там, где пахнет лаком и хлопком Они встретились в марте, когда сеульский воздух еще держал в зубах февральский холод, но солнце уже начинало припекать стекла высоток так, что хотелось щуриться. Минхо пришел на кастинг в небольшую творческую студию на окраине Хонгдэ, потому что его подруга-фотограф сказала: «Там будет один художник, ему нужна живая модель для серии портретов. Платить будут неплохо, а ты все равно просиживаешь штаны в спортзале». Минхо тогда смеялся, крутил в руках ключи от своей первой отдельной квартиры, которую только снял, и думал, что лишние деньги не помешают. Он не думал, что этот день изменит что-то в его жизни. Он вообще редко думал о таких вещах — о судьбе, о знаках, о встречах, которые переворачивают всё. Для него жизнь была линейной: сегодня танцы, завтра съемки, послезавтра отдых с друзьями. Просто. Понятно. Без трещин. Студия оказалась бывшим складом с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор, где росла старая сакура, голая и корявая, но обещающая цветение через месяц. Минхо остановился на пороге, вдохнул воздух, который пах масляной краской, скипидаром и еще чем-то сладковатым — может быть, ванилью из кофейни этажом ниже. Внутри было прохладно, несмотря на солнечный свет, который заливал помещение через окна. На стенах висели готовые работы: портреты, пейзажи, несколько абстрактных композиций, от которых веяло тревогой. Минхо прошелся по студии медленно, разглядывая картины, чувствуя себя немного неуютно в этом пространстве, где каждая вещь — от старых кистей в глиняных горшках до потертого деревянного пола — казалось, имела свою историю. Он остановился перед одним из портретов. Девушка с длинными волосами смотрела куда-то вбок, ее глаза были написаны так, что казалось, они следят за тобой, куда бы ты ни отошел. Минхо замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он не был знатоком искусства, никогда особо не интересовался живописью, но эта работа заставила его замереть, забыть, зачем он пришел. В глазах девушки было что-то такое, что он не мог определить словами — тоска? Одиночество? Или это ему просто казалось, потому что он смотрел на нее в этой тихой, пропитанной краской комнате? — Не шевелитесь, — раздался голос из угла. Минхо вздрогнул, резко обернувшись. Он думал, что в студии никого нет. Из-за мольберта, заставленного кистями и тюбиками с краской, вышел парень. Он был в старой, выцветшей футболке, перепачканной краской — синей, желтой, охрой, — и джинсах с дырой на колене, из которой торчала нитка. Волосы — черные, длинные, падали на лицо, но не скрывали глаз. Темные, глубокие, они смотрели на Минхо с той особой пристальностью, от которой обычно хочется поправить воротник или проверить, не прилипло ли что к зубам. Минхо почувствовал, как его щеки начинают теплеть, и мысленно обругал себя за это. — Я Хван Хёнджин, — сказал парень, вытирая руки о тряпку, которая висела на поясе джинсов. На его пальцах остались следы краски — красной, кажется, — и он не смог их оттереть полностью. — Ты на кастинг? Минхо кивнул, представился. Его голос прозвучал громче, чем он хотел, и это рассердило его еще больше. Он протянул руку для рукопожатия, и Хёнджин взял ее. Рукопожатие оказалось крепче, чем он ожидал от человека, который явно проводил часы с кистью, а не с гантелями. Хёнджин сжал его ладонь, задержал на секунду дольше, чем нужно, и Минхо почувствовал на коже след от красной краски, которую тот не до конца стер. Он посмотрел на свою руку, потом на Хёнджина, и тот усмехнулся. — Извини, — сказал художник, но в голосе не было извинения. Было что-то другое — легкое, почти игривое. — Краска иногда живет своей жизнью. Минхо вытер руку о джинсы, чувствуя, как это маленькое пятно жжет кожу, хотя это была просто краска, ничего больше. Он попытался сосредоточиться на том, зачем пришел. Деньги. Работа. Просто позировать несколько часов в неделю, ничего сложного. — Я не ищу профессиональную модель, — сказал Хёнджин, отступая на шаг и разглядывая его с ног до головы. Его взгляд прошелся по лицу Минхо, остановился на скулах, на линии челюсти, на том, как падает свет на его плечи. Минхо чувствовал себя под этим взглядом как под лупой — каждая деталь, каждый изъян, который он обычно скрывал под одеждой или тоналкой, вдруг стал видимым. — Мне нужен человек с характером в лице. Тот, кто умеет быть неподвижным, но не мертвым. Ты когда-нибудь позировал? — Только для паспорта, — честно ответил Минхо, и Хёнджин усмехнулся. — И для Инстаграма, но это не считается. Хёнджин усмехнулся. Усмешка получилась короткой, но какой-то настоящей — без дежурной вежливости, которой кормят на собеседованиях. В ней было что-то от человека, который привык смотреть на мир без фильтров, и это одновременно притягивало и пугало. — Хорошо. Давай попробуем. Сядь вон туда, у окна. Свет сейчас хороший. Минхо сел на табурет, который Хёнджин подвинул к окну, чувствуя себя неловко и неуклюже. Руки не знали, куда деваться — он положил их на колени, потом скрестил на груди, потом опустил по швам. Он попытался принять позу, которую видел в журналах, — полуоборот, взгляд в камеру, чуть приподнятый подбородок. Хёнджин нахмурился, и его брови сошлись на переносице. — Нет. Не надо это. Просто сиди. Как дома. — Дома я обычно лежу, — сказал Минхо, и снова эта усмешка. В ней было что-то, что заставляло его говорить больше, чем он планировал, быть честнее, чем он позволял себе с незнакомцами. — Тогда лежи. Я найду ракурс. Минхо растянулся на старом диване, стоящем у стены. Диван пах кофе и, кажется, собакой — запах был уютным, домашним, и это немного расслабило его. Он положил руки за голову, уставился в потолок, где трещины складывались в карту незнакомой страны. Он попытался представить, что лежит у себя дома, что это просто еще один день, ничего особенного. Но сердце билось быстрее, чем нужно, и он не мог понять, почему. Хёнджин взял уголь, начал делать наброски. Тишина была почти полной — только скрип угля по бумаге и дыхание. Минхо слышал, как художник иногда останавливается, замирает, потом снова начинает водить по бумаге. Он чувствовал на себе взгляд — тяжелый, изучающий, но не враждебный. Скорее, это был взгляд человека, который привык разбирать мир на детали, на линии, на тени, и сейчас он делал то же самое с ним. — Ты долго рисуешь? — спросил Минхо, чтобы заполнить тишину. Голос прозвучал слишком громко в этом пространстве, и он тут же пожалел, что спросил. — С детства, — ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Моя бабушка была художницей. Она научила меня держать кисть, когда мне было четыре. Я рисовал все, что видел: деревья, дома, лица. А ты чем занимаешься? — Танцую. Но сейчас в поиске. Думал пойти на пробные съемки, но это так… — Минхо запнулся, подбирая слова. — Все эти лица, все одинаковые. Как будто индустрия берет одну модель и клонирует ее двадцать раз. — У тебя не одинаковое лицо, — сказал Хёнджин, и Минхо повернул голову, чтобы посмотреть на него. Художник поднял взгляд. В нем было что-то изучающее, но без давления. Как у ветеринара, который осматривает животное и решает, стоит ли его лечить или оно и так здорово. Минхо не знал, как реагировать на такой комплимент — или это вообще был комплимент? — и просто кивнул, чувствуя, как теплеют уши. Хёнджин работал около часа. Иногда он просил Минхо чуть повернуть голову, иногда приподнять подбородок, но в основном они молчали. Минхо успел рассмотреть студию: высокие стеллажи с холстами, коробки с кистями, баночки с растворителями, старый проектор, который, казалось, не использовали годами. На стене за мольбертом висела фотография — черно-белая, снимок женщины, которая держала на руках маленького мальчика. Женщина улыбалась, а мальчик смотрел в камеру серьезно, почти сурово. Минхо узнал в нем Хёнджина. Наконец Хёнджин отложил уголь, размял шею, и Минхо услышал, как хрустнули позвонки. — Посмотри, — сказал художник, подходя к нему с альбомом. Минхо сел, взял альбом в руки. Он увидел себя — лежащего, расслабленного, с чуть приоткрытым ртом, с тенями под глазами, которые он обычно пытался скрыть тоналкой. Хёнджин не приукрасил его. Тени были тенями, форма губ — такой, какая есть, линия челюсти — чуть более резкой, чем Минхо привык видеть в зеркале. Но почему-то это было приятнее, чем любой отфильтрованный снимок. В рисунке была правда, и эта правда не пугала. — Мне нравится, — сказал Минхо, проводя пальцами по краю листа. — Возьми себе, — Хёнджин вырвал лист, протянул. — Если хочешь. — А кастинг? Я прошел? Хёнджин посмотрел на него, и в уголках его губ появилась та самая мягкая складка, которая потом станет для Минхо приметой чего-то родного. Складка, которая появлялась, когда Хёнджин был доволен, когда его мир был в порядке, когда он чувствовал себя на своем месте. — Да. Можешь приходить по вторникам и четвергам. Если не надоест. Минхо кивнул, сложил рисунок в рюкзак. Он уже дошел до двери, когда услышал голос Хёнджина: — У тебя хорошие скулы. Свет на них ложится интересно. Минхо обернулся. Хёнджин уже снова стоял у мольберта, смешивая краски на палитре, и, казалось, забыл о его существовании. Но Минхо запомнил эти слова. Он запомнил их, когда шел к станции метро, когда садился в поезд, когда открывал дверь своей пустой квартиры. Он достал рисунок, положил на стол, долго смотрел на него, пытаясь понять, что именно заставило его сердце биться чаще. Это было начало. Минхо не знал этого тогда, но это было начало. ☆ ☆ ☆ Он приходил каждую неделю, сначала с настороженностью, потом с любопытством, потом с тем смутным предвкушением, которое он отказывался называть словом «влюбленность», потому что оно казалось слишком громким для человека, который просто хорошо рисует и иногда покупает ему кофе. Он говорил себе: это просто работа. Я позирую, он рисует. Профессиональные отношения. Ничего личного. Но профессиональные отношения не подразумевают, что ты думаешь о человеке в субботу вечером, когда лежишь на диване и смотришь в потолок, вспоминая, как он смеялся над твоей шуткой. Профессиональные отношения не заставляют тебя выбирать одежду с особым вниманием во вторник утром, потому что ты знаешь, что он будет смотреть на тебя несколько часов подряд. Профессиональные отношения не делают твои пальцы чуть более нервными, когда ты открываешь дверь студии. Хёнджин был требовательным, но не жестким. Он мог заставить Минхо сидеть неподвижно сорок минут, а потом вдруг сказать: «Все, хватит, давай сходим перекусим». В такие моменты он был легким, почти беззаботным — смеялся, рассказывал истории о своих преподавателях в художественной школе, о том, как однажды чуть не поджег мастерскую, забыв о кипящем масле для льняных красок. Минхо слушал и думал, что этот человек — не тот, кого он увидел в первый раз: сосредоточенный, замкнутый, почти суровый. Под этой оболочкой было что-то теплое, что-то, что хотелось разглядывать, как рисунок, который открывается не сразу. Они ели рамён в маленьком ресторанчике за углом, где хозяин знал Хёнджина по имени и всегда давал дополнительный яичный рулет бесплатно. Хёнджин макал яичный рулет в бульон, смотрел, как Минхо заправляет волосы за ухо, и его взгляд становился мягче. — Ты не похож на танцора, — сказал он однажды, когда они ждали заказ. — Почему? — Танцоры обычно… более шумные. Более демонстративные. А ты — тихий. Наблюдаешь больше, чем участвуешь. Минхо задумался. Он никогда не думал о себе так. В танце он был экспрессивным, полным, отдающимся движению без остатка. Но в жизни — да, возможно, он был наблюдателем. Человеком, который сидит в углу комнаты и смотрит, как другие смеются, говорят, живут. С Хёнджином это было по-другому. Рядом с ним он чувствовал, что его наблюдение имеет значение. Что его взгляд — не пассивность, а способность видеть. — Может быть, — ответил он, опуская глаза. — Я просто… не люблю быть в центре внимания. — Странно для модели, — усмехнулся Хёнджин, и в его усмешке не было насмешки, только интерес. — Я не модель. Я танцор, который иногда позирует, чтобы платить за квартиру. — А кем ты хочешь быть? Вопрос застал Минхо врасплох. Никто не спрашивал его об этом так прямо. Друзья говорили о карьере, о деньгах, о контрактах, но никто не спрашивал, кем он хочет быть. Он задумался, держа палочки над миской. — Я хочу танцевать, — сказал он наконец. — Не для денег. Не для славы. Просто танцевать. Чувствовать, как тело двигается, как музыка проходит сквозь меня. Это единственное место, где я… не думаю. Просто есть. Хёнджин смотрел на него, и в его глазах было что-то, что Минхо не мог прочитать. Что-то глубокое, почти торжественное. — Я понимаю, — сказал художник. — Для меня это — кисть. Когда я рисую, я не думаю. Я просто делаю. И это единственное время, когда мир не давит. Они замолчали, и в этом молчании было что-то большее, чем слова. Минхо чувствовал, как между ними протягивается нить — тонкая, почти невидимая, но достаточно прочная, чтобы держать. Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как называть то, что чувствует. ☆ ☆ ☆ Минхо узнавал Хёнджина медленно, как картину, которую рассматриваешь с разных сторон. Узнал, что тот живет один в студии, что его родители живут в Кимчхоне, и он приезжает к ним раз в месяц, но всегда возвращается раньше, потому что «там слишком тихо». Узнал, что он не любит кориандр и терпеть не может, когда люди трогают его кисти. Узнал, что он рисует не только маслом, но и акварелью, и иногда пишет стихи, которые никому не показывает, потому что «слова слишком тяжелые для бумаги». Узнал, что он просыпается в пять утра, потому что «утренний свет — лучший свет», и ложится далеко за полночь, потому что «ночная тишина нужна, чтобы переварить день». — Ты спишь часов пять? — удивился Минхо, когда они однажды шли от студии к станции, и он заметил темные круги под глазами Хёнджина. — Я сплю, когда хочется спать, — пожал плечами Хёнджин. — Не всем нужно восемь часов. Минхо тогда не знал, что Хёнджин иногда вообще не спит. Что он может работать сутками, забывая поесть, и что его сны — если он все-таки засыпает — полны образов, которые он потом переносит на холст. Что тишина для него — не перерыв, а инструмент. Что он может сидеть перед пустым холстом часами, просто смотреть на него, и в этом смотрении было что-то медитативное, почти болезненное. Но Минхо видел другое: Хёнджин, который смеется над его шутками. Хёнджин, который приносит ему американо без сахара, но с каплей молока — именно так, как он любит, хотя Минхо никогда ему об этом не говорил. Хёнджин, который однажды, когда Минхо простудился и пришел на сеанс с насморком и красным носом, нашел в шкафу старое одеяло, укутал его и сказал: «Сегодня просто сиди, я сделаю наброски. Не напрягайся». — Ты не боишься заразиться? — спросил Минхо, кутаясь в одеяло, которое пахло кофе и скипидаром. — Я художник, — ответил Хёнджин, уже работая над эскизом. — Моя работа — смотреть на тебя. Я могу делать это и на расстоянии. Он смотрел на Минхо с того дня с особым вниманием. Минхо чувствовал этот взгляд даже когда не поворачивал головы. Он чувствовал, как взгляд скользит по его лицу, задерживается на губах, на шее, на том, как свет падает на его плечи. И каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что ему это нравится, он отгонял эту мысль, потому что она вела туда, куда он не был готов идти. Но тело не обманешь. Тело помнило, как его сердце билось быстрее, когда Хёнджин поправлял ему воротник, сказав, что «свет ложится не так». Тело помнило, как по спине пробегали мурашки, когда Хёнджин говорил: «Оставайся в этой позе. Еще немного. Ты красивый сейчас». Тело помнило, как его пальцы хотели коснуться руки Хёнджина, когда тот передавал ему чашку кофе, и как он сжимал их в кулак, чтобы не сделать этого. ☆ ☆ ☆ Однажды, после трех недель регулярных встреч, Хёнджин сказал: — Хочешь посмотреть, что я делаю? Он подвел его к мольберту, на котором стоял почти готовый портрет. Минхо на нем был — сидящий на подоконнике, спиной к окну, свет падал сзади, превращая волосы в золотой ореол. Лицо было в тени, но глаза горели — художник выписал их так, что они казались живыми. Они смотрели с холста с той же пристальностью, с которой Хёнджин смотрел на Минхо в реальности. Минхо замер. Потому что эти глаза смотрели на него так, как никто никогда не смотрел. Словно видели что-то, чего он сам в себе не замечал. Словно он был не просто человеком на портрете, а чем-то большим — светом, движением, смыслом. — Ты сделал меня красивее, чем я есть, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Нет, — Хёнджин стоял рядом, их плечи почти касались. Минхо чувствовал тепло его тела, запах краски и чего-то еще — возможно, того самого сладкого, что всегда витало в студии. — Я просто нарисовал то, что вижу. — А что ты видишь? Хёнджин повернулся к нему. Теперь они стояли лицом к лицу, расстояние было таким маленьким, что Минхо мог пересчитать ресницы. Темные, длинные, они отбрасывали тени на скулы. Глаза Хёнджина были глубокими, почти черными, и в них отражался свет лампы, превращаясь в две маленькие звезды. — Я вижу человека, который не знает, как он красив, — сказал Хёнджин, и его голос был тихим, почти шепотом. — Который смотрит в зеркало и видит только недостатки. Который думает, что его ценность — в том, что он делает, а не в том, кто он есть. Минхо сглотнул. Слова Хёнджина попадали в цель с пугающей точностью. Он никогда не говорил ему о своей неуверенности, о том, как он сравнивает себя с другими танцорами, о том, как иногда смотрит в зеркало в танцевальном зале и видит только ошибки, только то, что нужно исправить. Но Хёнджин видел. Хёнджин видел всё. — Ты не знаешь меня, — сказал Минхо, и голос дрогнул. — Я знаю тебя так, как ты не знаешь сам себя, — ответил Хёнджин, и в его глазах было что-то, что заставило сердце Минхо сжаться. — Я смотрю на тебя часами. Я вижу, как ты дышишь, как напрягаются мышцы, когда ты думаешь, что я не смотрю. Я вижу, как ты улыбаешься, когда тебе нравится рисунок, и как ты кусаешь губу, когда не уверен. Я вижу тебя, Минхо. По-настоящему. Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он знал, что сейчас надо отойти, сделать шаг назад, рассмеяться и перевести все в шутку. Но не сделал. Вместо этого он стоял, смотрел в эти темные глаза, и ему казалось, что он тонет в них, но не боится. Потому что дно где-то рядом, и оно мягкое. — Ты знаешь, — тихо сказал Хёнджин. — Ты всегда знаешь. Минхо не знал. Или знал, но боялся себе признаться. Он боялся, что если назовет это имя, то разрушит что-то хрупкое, что строилось между ними. Он боялся, что его чувства — это просто благодарность, просто восхищение талантом, просто… Он перестал искать оправдания. Вместо ответа он положил ладонь на затылок Хёнджина и притянул к себе. Поцелуй был неловким — столкнулись носами, Минхо засмеялся, и этот смех разорвал напряжение, превратив его во что-то теплое и живое. Хёнджин обнял его, уткнулся лицом в шею, и Минхо почувствовал, как дрожат его ресницы на коже. Дрожь была легкой, почти незаметной, но Минхо чувствовал каждое прикосновение, каждый выдох. — Ты пахнешь краской, — сказал Минхо, улыбаясь в волосы Хёнджина. — А ты — хлопком, — ответил Хёнджин, и его голос был приглушенным, теплым. — Стиральным порошком и чем-то сладким. — Это гель для душа. — Нет. Это ты. Минхо обнял его крепче, чувствуя, как внутри разливается что-то, чему он не мог дать имя. Это было больше, чем симпатия. Больше, чем влечение. Это было чувство, что он нашел что-то, что искал всю жизнь, даже не зная, что ищет. Они не стали ничего определять в тот день. Минхо вернулся домой с легкой головой и тяжелым сердцем, потому что чувствовал, что это не просто «потусоваться». Это было что-то другое. Что-то, что пахло масляной краской и обещанием, которое он не был уверен, что сможет выполнить. «Художник смотрит на свою модель, и в этом взгляде — обладание. Он не просто видит, он берет в плен». Он лежал на своей кровати, смотрел в потолок и думал о том, как губы Хёнджина касались его шеи, как его пальцы сжимали его талию, как их дыхание смешивалось в одном ритме. Он не спал всю ночь. И утром, когда пришло сообщение от Хёнджина — просто фото утреннего неба из окна студии и подпись: «Сегодня свет особенно хорош. Придешь?» — он ответил «да» быстрее, чем успел подумать. ☆ ☆ ☆ Но Хёнджин не давил. Это было то, что Минхо ценил в нем больше всего. Он продолжал работать, продолжал покупать кофе, продолжал смотреть на Минхо с той же пристальностью, но теперь между ними было это — поцелуй, который висел в воздухе, как заряженная частица. Они целовались снова на следующей неделе, и через неделю после этого, и к концу первого месяца Минхо перестал считать, сколько раз он оставался в студии до утра, лежа на том старом диване, пока Хёнджин работал над новым холстом, а потом бросал кисти и ложился рядом, пахнущий скипидаром и усталостью. В такие моменты Хёнджин был другим. Не художником, который смотрит на мир через рамку, а просто человеком — уязвимым, теплым, иногда слишком тихим. Он прижимался к Минхо, клал голову ему на грудь, слушал сердцебиение, и Минхо гладил его по волосам, чувствуя, как напряжение уходит из его тела, как расслабляются мышцы, которые были зажаты часами работы. — Ты слишком много работаешь, — говорил Минхо, и Хёнджин пожимал плечами. — Если я не работаю, я думаю. — О чем? — О тебе. Это было одновременно трогательно и тревожно. Минхо не знал, как реагировать на такие признания. Они были слишком искренними, слишком тяжелыми для человека, который только начал привыкать к тому, что его любят. — Ты думаешь обо мне даже когда работаешь? — спросил он однажды, когда они лежали в темноте, и голос Хёнджина звучал как из другой комнаты. — Я рисую тебя, — ответил Хёнджин, и в его голосе была такая простота, будто он говорил о погоде. — Я всегда рисую тебя. Даже когда на холсте что-то другое, это все равно ты. Твои линии. Твои тени. Твой свет. Минхо замер. Пальцы застыли в волосах Хёнджина. Он хотел сказать что-то легкое, какую-нибудь шутку про нарциссизм, но не смог. Потому что Хёнджин смотрел на него в темноте, и даже без света Минхо чувствовал этот взгляд — тяжелый, полный, не оставляющий места для сомнений. — Это нормально? — спросил Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я иногда думаю, не слишком ли я… — Не слишком, — перебил Минхо, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Все нормально. Он поцеловал Хёнджина, чтобы не продолжать этот разговор. И это был тот поцелуй, который не оставлял вопросов. Медленный, глубокий, с привкусом кофе и усталости. Хёнджин ответил так, будто ждал разрешения всю жизнь — жадным, почти голодным движением, вжимаясь в Минхо всем телом. Они не спешили. Было что-то в этом первом разе, что отдавало благоговением. Хёнджин целовал каждый сантиметр его кожи, будто запоминал, будто рисовал губами карту, которую потом перенесет на холст. Он задерживался на ключицах, на внутренней стороне локтей, на запястьях, где кожа была тонкой и просвечивали вены. Минхо чувствовал себя музой, но не той, что стоит на пьедестале, а той, которую держат в руках, боясь раздавить. — Я не сломаюсь, — прошептал Минхо, когда Хёнджин задержался на его ключицах, оставляя легкие красные следы. — Я знаю, — ответил тот, поднимая голову. Его глаза были влажными, и Минхо не знал, от чего — от усталости или от чего-то другого. — Просто ты… ты единственное, что я не хочу испортить. Минхо тогда не понял до конца, что это значило. Он думал, это слова влюбленного, который боится сделать больно. Он не знал, что Хёнджин говорит о чем-то другом — о том, что его искусство всегда было способом контролировать мир, делать его ручным, понятным, а Минхо оказался за пределами этого контроля. И это пугало. Но в ту ночь Минхо не думал о страхе. Он думал о том, как хорошо быть рядом с кем-то, кто смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение. Он думал о том, как тепло ладони Хёнджина, как его дыхание сбивается, когда Минхо касается его в ответ. Он думал о том, что, возможно, это и есть любовь — не громкая, не драматичная, а тихая, как свет в студии на рассвете. Они уснули под утро, переплетенные, и Минхо проснулся от того, что солнце светило ему в лицо, а Хёнджин уже сидел за мольбертом, делая наброски. — Ты спишь? — спросил Минхо сонно. — Нет, — ответил Хёнджин, не оборачиваясь. — Я смотрю на тебя. Минхо улыбнулся, закрыл глаза и снова уснул, чувствуя себя в безопасности. Он не знал, что эта безопасность — иллюзия. Что Хёнджин смотрит на него не только с нежностью, но и с чем-то другим, что только начинало прорастать в его сознании, как семя, которое однажды даст побеги. ☆ ☆ ☆ Первые три месяца были похожи на акварель — мягкие переходы, теплые тона, ощущение, что жизнь наконец-то обрела нужную экспозицию. Минхо привык к тому, что Хёнджин всегда рядом. Не в том навязчивом смысле, когда человек следует за тобой по пятам, а в том, который кажется естественным: утром сообщение с картинкой, которую он только что набросал, днем кофе, принесенный в танцевальную студию, вечером — звонок или встреча. Хёнджин был внимательным, но не душащим. Он запоминал, как Минхо пьет кофе (американо, без сахара, но с каплей молока), какую музыку слушает (инди, иногда хип-хоп), какие фильмы любит пересматривать (старые гонконгские боевики, потому что там «все по-настоящему»). Он знал, что Минхо боится грозы, хотя тот никогда ему об этом не говорил, — просто однажды, когда начался ливень, Хёнджин прислал ему сообщение: «Я знаю, ты не любишь гром. Если хочешь, приезжай ко мне». Минхо тогда подумал, что это совпадение, но Хёнджин просто… знал. Он всегда знал. — У тебя отличный вкус, — говорил Хёнджин, когда Минхо ставил очередной плейлист. — У тебя тоже, — отвечал Минхо, кивая на картины. — Особенно в людях. Хёнджин улыбался. Улыбка у него была редкой — не той, что для камер или знакомых, а той, которая появлялась, когда он был по-настоящему счастлив. Она начиналась с уголков губ, потом расползалась по всему лицу, делая его почти детским, открытым. Минхо полюбил эту улыбку раньше, чем понял, что любит самого Хёнджина. Он ловил себя на том, что говорит или делает что-то только для того, чтобы увидеть эту улыбку. Он рассказывал глупые истории из детства, имитировал голоса преподавателей в танцевальной школе, делал селфи в нелепых позах — лишь бы Хёнджин рассмеялся. Они много разговаривали. Не о серьезном — о музыке, о фильмах, о том, какой ресторан открылся в Хонгдэ и стоит ли туда идти. Но иногда разговоры сворачивали в другую сторону, и Минхо узнавал о Хёнджине то, что тот, казалось, никому не рассказывал. О том, как он в детстве боялся темноты и спал с ночником до двенадцати лет. О том, как его первая выставка провалилась — никто не пришел, кроме родителей и преподавателя, который сказал: «У тебя есть техника, но нет души». О том, как он несколько лет после этого не мог рисовать, просто смотрел на пустые холсты и чувствовал, как внутри что-то умерло. — А потом? — спросил Минхо, когда они сидели на диване в студии, и дождь барабанил по крыше. — Потом я понял, что рисовал для других, — ответил Хёнджин, глядя в окно, где капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей. — Что я пытался угодить, показать, что я достоин. А нужно было рисовать для себя. Только для себя. — И теперь ты рисуешь для себя? Хёнджин повернулся к нему. В его глазах был тот свет, который Минхо уже научился распознавать — смесь нежности и чего-то более глубокого, темного, что он пока не мог назвать. — Теперь я рисую для тебя, — сказал Хёнджин, и в этой простоте было что-то, от чего у Минхо перехватило дыхание. ☆ ☆ ☆ Но Хёнджин менялся. Не сразу, не резко — как вода, которая нагревается постепенно, так что не замечаешь, когда она становится обжигающей. Первые признаки были почти незаметны. Минхо замечал их, но списывал на усталость, на стресс, на то, что у Хёнджина приближается дедлайн выставки. Хёнджин стал чаще спрашивать, где он был, с кем, что делал. Вопросы задавались небрежно, между делом, но они были. «А с кем ты сегодня обедал?», «А почему ты вернулся позже, чем обычно?», «А кто тот парень, с которым ты разговаривал в коридоре?». Минхо отвечал, сначала не придавая значения, потом с легким раздражением, потом с попыткой шутить. — Ты ревнуешь? — спросил он однажды, когда они шли от студии к метро, и Хёнджин только что спросил, почему он задержался на репетиции на полчаса. — Я забочусь о тебе, — ответил Хёнджин, и его голос был ровным, спокойным, но в нем было что-то, что заставило Минхо обернуться. — Ты слишком доверчивый. Люди могут использовать тебя. — Кто? Мои коллеги? Мы просто танцуем. — Я знаю. Но ты не видишь, как они на тебя смотрят. Минхо рассмеялся, но смех вышел натянутым. Он попытался взять Хёнджина за руку, но тот убрал ладонь в карман куртки. — На меня никто не смотрит, — сказал Минхо. — Ты единственный, кто видит во мне что-то особенное. Хёнджин остановился. Повернулся к нему, и в свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — красивым, но неподвижным, как маска. — Не единственный, — сказал он. — И это проблема. Он пошел дальше, и Минхо пришлось догонять его, чувствуя, как внутри зарождается странное, липкое беспокойство. Он списал его на то, что Хёнджин просто устал. Выставка. Дедлайны. Недосып. Всё пройдет. Но не прошло. Хёнджин начал появляться в танцевальной студии Минхо без предупреждения. Сначала раз в неделю, потом через день, потом каждый день. Приходил с термосом кофе, садился в угол и наблюдал. Минхо думал, что это мило — парень приходит поддержать, посмотреть, как работает его парень. Но взгляд Хёнджина был не просто наблюдательным. Он был собственническим. Как у коллекционера, который следит, чтобы никто не прикасался к его экспонату. Однажды Минхо заметил, что Хёнджин смотрит не на него, а на Чонина — молодого танцора, который только недавно присоединился к группе. Чонин был открытым, дружелюбным, любил обниматься и хлопать по плечу. Когда он подошел к Минхо, чтобы обсудить связку, и положил руку ему на спину, Хёнджин резко поднялся с места. Минхо не видел этого, потому что был сосредоточен на движениях, но Чонин потом спросил: — Твой парень всегда так смотрит? — Как? — Как будто я украл что-то у него из дома. Минхо отмахнулся, но в тот же вечер, когда они сидели в кафе, спросил: — Ты сегодня был напряжен. Что-то случилось? Хёнджин держал кружку с чаем, смотрел на остывающую жидкость. — Тот парень. Чонин. Он слишком близко стоял. — Он просто спросил про поворот. — Он положил руку тебе на спину. Минхо почувствовал, как раздражение поднимается в груди, но попытался сохранить спокойствие. — Хёнджин, это танец. Мы касаемся друг друга постоянно. Это часть работы. — Я знаю, — сказал Хёнджин, но его голос был тихим, почти неслышным. — Я просто… не люблю, когда кто-то прикасается к тебе без необходимости. — Это не «без необходимости». Это работа. Ты же понимаешь разницу? Хёнджин поднял глаза. В них было что-то, что заставило Минхо замереть. Не злость. Что-то более сложное. Что-то, что он не мог прочитать, но что заставило его сердце биться быстрее. — Я понимаю, — сказал Хёнджин, и его голос снова стал мягким, почти виноватым. — Прости. Я просто устал. Выставка выжимает все соки. Минхо смягчился. Он взял руку Хёнджина, сжал пальцы. — Тебе нужно отдыхать. Ты себя убиваешь. — Я знаю, — Хёнджин улыбнулся, и улыбка была усталой, но настоящей. — Просто ты… ты моя единственная передышка. Когда я с тобой, я не думаю о работе. А когда я не с тобой, я думаю только о том, когда увижу тебя снова. Минхо почувствовал, как внутри все сжимается от нежности. Он поднес руку Хёнджина к губам, поцеловал костяшки пальцев. — Я всегда здесь, — сказал он. — Ты же знаешь. Хёнджин кивнул, но в его глазах было что-то, что Минхо не заметил. Или не захотел замечать. Что-то, что говорило: «Пока да. Но надолго ли?» ☆ ☆ ☆ Выставка открылась в начале лета. Минхо пришел, чувствуя себя странно: на всех полотнах был он. В разных позах, в разном свете, с разными выражениями лица. На одних — спящий, с расслабленными чертами, почти ребенок. На других — танцующий, с размытыми движениями, превращающими тело в поток цвета. На третьих — смотрящий прямо на зрителя, и взгляд его был таким пронзительным, что люди отводили глаза. Но на всех — он. Гости ходили между картин, перешептывались, некоторые останавливались и долго смотрели, пытаясь угадать, кто этот человек с пронзительным взглядом, с лицом, которое казалось одновременно знакомым и незнакомым. — Это же ты? — спросила какая-то девушка, подходя к Минхо. — Да, — ответил он, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Он не был готов к тому, что его узнают. Не был готов к тому, что на него будут смотреть как на объект, как на часть экспозиции. — Вау. Вы, наверное, очень близки. — Мы вместе, — сказал Минхо, и в этот момент почувствовал на затылке чей-то взгляд. Обернулся. Хёнджин стоял у входа, смотрел на него, и на его губах играла улыбка — довольная, спокойная, но в глазах было что-то, от чего мурашки пошли по коже. Что-то, похожее на «ты мой, и все это видят». Минхо подошел к нему, взял за руку. Ладонь Хёнджина была теплой, и он сжал пальцы Минхо в ответ. — Поздравляю, — сказал Минхо, глядя на него. — Это потрясающе. — Это ты потрясающий, — ответил Хёнджин, целуя его в уголок губ. — Я просто перенес на холст. — Ты сделал из меня икону. — Ты и есть икона, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было шутки. — Моя. Минхо засмеялся, но смех вышел натянутым. Он поймал себя на мысли, что ему немного не по себе. Не от картин — они были прекрасны, — а от того, как смотрели на них другие. С каким-то трепетом, с которым смотрят на святыни. И от того, как Хёнджин говорил о нем: не «мой парень», а «моя модель», «мой источник», «мое вдохновение». Словно Минхо был не человеком, а материалом. В тот вечер они вернулись в студию. Хёнджин был возбужден, говорил быстро, пересказывал разговоры с критиками, которые хвалили его работы, спрашивали, кто модель, предлагали новые проекты. Минхо слушал, сидя на диване, и чувствовал, как внутри растет что-то, чему он не мог дать имя. — Они все спрашивали о тебе, — сказал Хёнджин, подходя к нему. — Кто ты, как я тебя нашел, почему ты согласился позировать. — И что ты сказал? Хёнджин опустился на колени перед ним, взял его лицо в ладони. — Я сказал, что ты — мое откровение. Что я искал тебя всю жизнь, даже не зная, что ищу. Что ты — причина, по которой я начал рисовать снова после того, как думал, что потерял себя. Минхо смотрел на него, и в груди теснилось столько чувств, что он не мог их различить. Счастье? Гордость? Или что-то другое — что-то, что шептало: это слишком. Это слишком много для одного человека. — Ты говоришь так, будто я спас тебя, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Ты спас, — ответил Хёнджин, и его глаза блестели в полумраке студии. — Ты не знаешь, каким я был до тебя. Пустым. Я рисовал, потому что не мог не рисовать, но в моих работах не было жизни. А теперь — посмотри. Посмотри, что я сделал. Это всё ты. Он поцеловал Минхо, и поцелуй был глубоким, почти отчаянным. Минхо ответил, но в его голове крутились слова Хёнджина. «Ты — причина». «Ты спас». «Это всё ты». Он чувствовал тяжесть этих слов. Не благодарность. Не любовь. Что-то, что было больше, чем любовь. Что-то, что могло раздавить, если не быть осторожным. ☆ ☆ ☆ После выставки Хёнджин стал еще более внимательным. Он звонил Минхо каждые два часа, если они не виделись. Спрашивал, где он, с кем, что делает. Минхо сначала отвечал, потом начал раздражаться. — Ты меня контролируешь, — сказал он однажды, когда Хёнджин в третий раз за день спросил, с кем он обедает. — Я забочусь о тебе, — ответил Хёнджин, и голос его был спокоен, но в нем слышалась сталь. — Я волнуюсь. Мир опасен. — Со мной все в порядке. Я просто обедаю с другом. — С каким другом? — С Сынмином. Ты его знаешь. — Я его не знаю, — сказал Хёнджин. — Ты никогда меня с ним не знакомил. — Потому что он мой друг, а не твой. У меня есть личное пространство. Хёнджин замолчал. Надолго. Так надолго, что Минхо подумал, связь оборвалась. Он уже хотел спросить, слушает ли Хёнджин, когда тот наконец заговорил. — Ты прав, — сказал Хёнджин, и голос его стал мягким, почти виноватым. — Прости. Я просто скучаю. Ты так много работаешь, мы редко видимся. Минхо смягчился. Хёнджин умел это делать — давить на нужные точки, вызывать чувство вины. Не грубо, не явно, а так, что Минхо сам начинал думать, что он недостаточно внимателен, недостаточно заботлив. Что он слишком много времени уделяет работе, друзьям, себе. Что Хёнджин заслуживает большего. — Я приду сегодня, — сказал Минхо, чувствуя, как внутри сворачивается что-то, что он не мог назвать. — Посидим. — Хорошо, — ответил Хёнджин. — Я буду ждать. В тот вечер они сидели на диване, смотрели фильм, который Минхо выбрал. Хёнджин прижимался к нему, положив голову на плечо, и казался таким маленьким, таким уязвимым, что Минхо чувствовал себя виноватым за свои слова. Он гладил Хёнджина по волосам, слушал его ровное дыхание и думал, что, возможно, он слишком остро реагирует. Возможно, это просто любовь. Любовь, которая хочет быть рядом всегда. Но ночью, когда Минхо проснулся от того, что Хёнджина не было рядом, он нашел его в мастерской. Хёнджин стоял перед пустым холстом, не двигаясь, смотря в белую поверхность. Свет от лампы падал на его лицо, делая его бледным, почти призрачным. — Ты не спишь? — спросил Минхо сонно. — Я думал, — ответил Хёнджин, не оборачиваясь. — О чем? — О том, что будет, когда ты уйдешь. Минхо подошел, обнял его со спины. — Я не уйду. — Все уходят, — сказал Хёнджин, и в его голосе была такая уверенность, что Минхо почувствовал, как ледяные пальцы сжимают сердце. — Рано или поздно. Я просто хочу продлить это. Как можно дольше. Минхо не знал, что ответить. Он стоял, обнимая Хёнджина, чувствуя, как бьется его сердце — ровно, спокойно, как у человека, который принял неизбежное и готовится к нему. И в этом спокойствии было что-то, что пугало больше, чем крик, больше, чем слезы. — Я не уйду, — повторил Минхо, но его голос прозвучал слабо, неубедительно. Хёнджин повернулся, посмотрел на него. В его глазах не было отчаяния. Была только та самая уверенность, которая заставляла Минхо сомневаться в себе. — Хорошо, — сказал Хёнджин, и улыбнулся. — Тогда спи. Завтра важный день. Он поцеловал Минхо в лоб, взял за руку и повел обратно в спальню. Минхо лег, закрыл глаза, но долго не мог уснуть, слушая, как Хёнджин ходит по мастерской, как открывает и закрывает ящики, как иногда останавливается и замирает. Он не знал, что Хёнджин в ту ночь не спал. Что он сидел в кресле напротив спальни, смотрел на него через приоткрытую дверь, и в его руке был телефон, на экране — список контактов Минхо, все его друзья, коллеги, номера агентства. Хёнджин читал их, запоминал, потом открыл приложение «Найти друзей» и поставил метку на телефоне Минхо. Он делал это уже месяц. Минхо не знал. Он спал, и во сне ему казалось, что он тонет в чем-то теплом, вязком, что обволакивает его со всех сторон, не давая дышать. Он пытался проснуться, но сон держал его крепко, и только утром, когда солнце залило комнату, он открыл глаза и увидел Хёнджина, сидящего на краю кровати, с чашкой кофе в руках, с той самой улыбкой, которая когда-то казалась ему спасением. — Доброе утро, — сказал Хёнджин. — Я люблю тебя. Минхо улыбнулся в ответ, и чувство тревоги, которое преследовало его во сне, растворилось в утреннем свете. Он не знал, что этот свет — не спасение, а начало сумерек. Что Хёнджин уже держит его в своих руках, и каждая улыбка, каждое «я люблю тебя» — это еще один виток цепи, которая становится все туже. Но в то утро он не думал об этом. Он пил кофе, смотрел на Хёнджина, который делал наброски в альбоме, и чувствовал себя почти счастливым. Почти. Потому что где-то глубоко, на самом дне сознания, уже начинала расти трещина, которую он отказывался замечать. Трещина, которая скоро расколет его мир на две половины: до Хёнджина и после. Но это будет потом. А пока — было утро. Был кофе. Был Хёнджин, который смотрел на него с нежностью, и Минхо верил, что этой нежности достаточно, чтобы удержать его. Он не знал, что нежность — это только начало. Что за ней придет что-то другое. Что-то, что не имеет имени, но имеет цвет. Цвет красной краски, которой Хёнджин писал его глаза на портретах. Цвет, который Минхо скоро научится распознавать как предупреждение. Проблемы начались, когда Минхо предложили контракт с модельным агентством. Небольшое, но перспективное, с хорошими условиями и возможностью участвовать в рекламных кампаниях. Для него это был шанс — не просто быть чьей-то музой, а строить карьеру. Он пришел к Хёнджину, чтобы поделиться радостью, и уже в дверях чувствовал, как внутри все кипит от возбуждения. Он хотел рассказать первым, именно Хёнджину, потому что за последние месяцы привык, что этот человек — первая инстанция для всех новостей, хороших и плохих. Привык, что его успехи становятся их успехами. Он нашел Хёнджина в студии, сидящим на табурете перед пустым холстом. Это было странно — обычно Хёнджин никогда не сидел без дела, всегда что-то рисовал, смешивал краски, чистил кисти. Но сейчас он просто смотрел на белую поверхность, и его пальцы лежали на коленях неподвижно, как у статуи. — Это отличная новость, — сказал Хёнджин, выслушав его. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Минхо заметил это, но решил, что ему кажется. — Ты будешь сниматься? — Да. Начну с каталога, потом посмотрим. Возможно, реклама косметики. — Косметики, — повторил Хёнджин, словно пробуя слово на вкус. Его язык коснулся верхней губы, и он нахмурился, как от кислого. — Значит, тебя будут красить. Другие люди. — Ну да, визажисты. Это нормально. Это их работа. — И фотографировать. Другие фотографы. Которые будут смотреть на тебя, говорить, как повернуть голову, куда посмотреть. Минхо нахмурился. В голосе Хёнджина не было злости, но было что-то другое — вязкое, тяжелое, что оседало на плечах. — Ты ревнуешь к фотографам? — спросил он, пытаясь придать голосу легкость. — Они же просто делают свою работу. — Я ревную ко всем, кто смотрит на тебя, — ответил Хёнджин. Его голос был ровным, спокойным, но от этого спокойствия по спине Минхо пробежал холодок. — Но я же молчу, да? Я не запрещаю. — Ты не можешь запретить. Это моя работа. — Я знаю. Поэтому я и не запрещаю. Он отвернулся к холсту, взял кисть, начал наносить первые мазки. Минхо стоял за его спиной, смотрел, как рождается что-то темное, вязкое, похожее на смолу. Краска ложилась на холст тяжелыми, почти живыми мазками, и Минхо казалось, что она дышит. — Это что? — спросил он, кивая на холст. — Не знаю еще, — ответил Хёнджин, и его голос был далеким, как из другой комнаты. — Увидим. ☆ ☆ ☆ Минхо начал сниматься. График стал плотным: репетиции, съемки, примерки. Он вставал в шесть утра, возвращался за полночь, и между этими точками была только работа. Времени на Хёнджина оставалось все меньше. Сначала он звонил, когда мог, потом писал сообщения, потом просто ставил «прочитано» на пропущенных вызовах. Он чувствовал вину. Каждый раз, когда смотрел на экран телефона и видел три пропущенных от Хёнджина, внутри что-то сжималось. Но он не мог ничего с собой поделать — съемки требовали полной отдачи, а после съемок он падал в кровать и отключался, даже не раздеваясь. Хёнджин не жаловался. Он стал тихим. Слишком тихим. Он перестал приходить в студию без приглашения, перестал звонить каждые два часа, перестал спрашивать, с кем Минхо обедает. Минхо сначала обрадовался — наконец-то у него есть пространство, наконец-то он может дышать, не чувствуя на себе чужого взгляда. Потом забеспокоился. Он поймал себя на том, что сам начинает звонить первым. Что проверяет сообщения от Хёнджина чаще, чем нужно. Что чувствует пустоту, когда тот не пишет. Это было странно — он хотел свободы, а когда получил ее, понял, что не знает, что с ней делать. — Ты обижен? — спросил он, когда они встретились после двух недель редких переписок. Они сидели в студии, и Минхо впервые заметил, как сильно изменилось это место. Холсты были составлены в углу, кисти лежали не на своих местах, на полу засохли капли краски, которые никто не убрал. Хёнджин сидел на диване, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку на стене. — Нет, — ответил он, не поворачивая головы. — Я просто даю тебе пространство. Ты же хотел. — Я хотел, но не так, чтобы мы перестали общаться. — Мы не перестали. Я здесь. Минхо сел рядом, взял его за руку. Ладонь была холодной, и Минхо сжал ее, пытаясь согреть. — Ты похудел, — сказал он, проведя пальцами по запястью, где косточка выступала резче, чем раньше. — Ты вообще ел сегодня? — Работаю много. — Ты работаешь или не ешь? — И то, и другое. Минхо вздохнул. Чувство вины, которое Хёнджин так умело выращивал в нем, снова дало ростки. Он чувствовал, как оно прорастает в груди, обвивает ребра, сжимает сердце. — Давай я останусь сегодня, — сказал он. — Приготовлю ужин. — Не нужно, — ответил Хёнджин, но Минхо уже встал и пошел на кухню. В холодильнике оказалось пусто. Только яйца, рис и соевый соус. Минхо сварил рис, сделал яичницу, поставил перед Хёнджином. Тот посмотрел на тарелку, потом на Минхо, и в его взгляде было что-то, что заставило Минхо замереть. — Ты уходишь завтра утром? — спросил Хёнджин. — Да, у меня съемка в девять. — Опять. — Это работа, Хёнджин. — Я знаю. Я просто… скучаю по тебе. Минхо придвинулся, обнял его. Хёнджин уткнулся лицом в его плечо, и Минхо почувствовал, как его ресницы дрожат на коже. Он гладил его по спине, чувствуя, как под рукой проступают позвонки. — Я тоже скучаю, — сказал он. — Но так будет не всегда. Сейчас много съемок, потом станет спокойнее. — А потом ты станешь известным, — сказал Хёнджин в его плечо. Голос был глухим, приглушенным. — И тебе будет не до меня. — Не говори глупости. — Я не глупость говорю. Я смотрю на факты. Минхо отстранился, заглянул ему в лицо. Глаза Хёнджина были сухими, но в них было что-то, что заставило сердце сжаться. Не жалость. Что-то другое. Что-то, похожее на отчаяние, которое застыло и стало спокойным, как лед. — Я тебя не брошу, — сказал Минхо твердо. — Ты мой человек. Ясно? Хёнджин кивнул. Улыбнулся. Улыбка была той самой — редкой, настоящей, той, которая начиналась с уголков губ и расползалась по всему лицу. И Минхо поверил, что все в порядке. Он обнял Хёнджина, прижал к себе, и чувство вины отступило, сменившись теплом. Он не знал, что в тот вечер, когда он уснул на диване, Хёнджин не спал. Он сидел в кресле напротив, смотрел на него, и в его руке был телефон, на экране — карта с геолокацией Минхо. Он смотрел, как метка движется по городу, и запоминал маршруты. Студия, агентство, кафе на углу, спортзал. Хёнджин знал всё. Он знал, сколько времени Минхо провел в агентстве, сколько в кафе, сколько в спортзале. Он знал, что Минхо вчера задержался после съемки на двадцать минут дольше, чем должен был, и эти двадцать минут провел в гримерке с фотографом. Он не спал, потому что когда он закрывал глаза, он видел Минхо, который смотрит на кого-то другого. И это видение было невыносимым. ☆ ☆ ☆ Следующие несколько недель Минхо жил в состоянии странного равновесия. С одной стороны, работа шла хорошо: его заметили, пригласили на кастинг для крупного бренда спортивной одежды, начали узнавать на улице. Однажды в метро к нему подошла девушка и спросила, не тот ли он парень с выставки Хван Хёнджина. Минхо ответил, что да, и чувствовал себя неловко, когда она сказала: «Вы такие красивые вместе. Как картина». С другой стороны, Хёнджин вел себя… правильно. Слишком правильно. Он больше не звонил каждые два часа, не проверял, с кем Минхо, не ревновал к коллегам. Он стал идеальным парнем — внимательным, но не навязчивым, заботливым, но не давящим. И это пугало Минхо больше, чем ревность. — Ты какой-то другой, — сказал он однажды, когда они лежали в постели. Хёнджин гладил его по спине, медленно, ритмично, как делал всегда, когда хотел успокоить. — Другой? — Спокойный. Раньше ты больше переживал. — Я работал над собой, — ответил Хёнджин. — Ты же просил дать тебе пространство. Я даю. — Я не просил, чтобы ты становился чужим. — Я не чужой. Я просто… учусь доверять. Минхо повернулся, посмотрел на него. В полумраке спальни лицо Хёнджина казалось высеченным из камня — красивым, но неподвижным. Тени от ресниц падали на скулы, делая их острее, и Минхо поймал себя на мысли, что Хёнджин стал еще красивее, чем когда они встретились, но в этой красоте было что-то пугающее, как в замерзшем озере. — Ты мне доверяешь? — спросил Минхо. — Да. — Тогда почему я чувствую, что ты что-то скрываешь? Хёнджин замер. Рука на спине Минхо остановилась, и в этой неподвижности было что-то, от чего воздух в комнате стал тяжелее. — Я ничего не скрываю, — сказал он, и в голосе прозвучала та самая сталь, которую Минхо слышал раньше. — Просто ты привык, что я реагирую бурно. А теперь я не реагирую, и тебе кажется, что что-то не так. Это твои ожидания, Минхо. Не мои. Минхо хотел возразить, но не нашел слов. Потому что Хёнджин был прав — он действительно привык к его реакции. И сейчас, когда реакции не было, он чувствовал себя потерянным. Как будто вынули что-то важное из комнаты, и комната стала пустой, но непонятно, чего именно не хватает. — Извини, — сказал он. — Я просто… — Просто ты устал, — перебил Хёнджин, возвращая руку на спину. — Спи. Завтра важный день. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как пальцы Хёнджина двигаются по его позвоночнику, считают позвонки, и это прикосновение было таким знакомым, таким успокаивающим, что он не мог сопротивляться сну. Он не знал, что Хёнджин в тот вечер не сомкнул глаз. Что он смотрел на него, на его спящее лицо, и в голове у него крутились цифры: сколько шагов Минхо сделал за день (по геолокации), сколько времени провел в агентстве, сколько в кафе с коллегами, сколько в спортзале. Он знал всё. Он знал, что Минхо вчера задержался после съемки на двадцать минут дольше, чем должен был, и эти двадцать минут провел в гримерке с фотографом, который положил руку ему на плечо, когда показывал отснятые кадры. Хёнджин знал, потому что у него был доступ к камерам наблюдения в агентстве. Он не взломал их. Он просто попросил друга, который работал в охранной фирме, показать записи. Друг не спросил зачем. Друг подумал, что Хёнджин просто волнуется за своего парня, который работает в таком… публичном месте. — Я просто хочу быть уверен, что с ним все в порядке, — сказал тогда Хёнджин, и его голос звучал так искренне, что друг даже умилился. Следующим шагом стала машина. Хёнджин купил старый серый седан, ничем не примечательный, с тонированными стеклами. Он парковал его напротив дома Минхо, иногда напротив агентства, иногда на пути от студии до метро. Он не следил за Минхо в том смысле, чтобы преследовать — он просто был рядом. На случай, если Минхо понадобится помощь. На случай, если кто-то попытается сделать ему больно. Он сам не знал, в какой момент «быть рядом» превратилось в «быть всегда». В какой момент он начал записывать разговоры Минхо по телефону, установив на его смартфон шпионское ПО, купленное в даркнете за криптовалюту. В какой момент он начал собирать вещи Минхо — футболку, которую тот оставил в студии, зубную щетку, которую забыл после ночевки, старый ежедневник, который выбросил, купив новый. Хёнджин находил их, забирал, хранил в коробке под кроватью. Иногда он доставал футболку, вдыхал запах, который уже выветривался, но в его памяти был все таким же — хлопок, стиральный порошок, что-то сладкое. Он рисовал Минхо постоянно. Теперь уже не для выставок, а для себя. Наброски углем, акварелью, маслом. Минхо спящий, Минхо читающий, Минхо в душе, Минхо в танце. Хёнджин не мог остановиться. Если он не рисовал, в голове появлялась пустота, а в пустоте — мысли, которые он не хотел слышать. Мысли о том, что Минхо уходит. Что у него новая жизнь, новая карьера, новые люди. Что он может встретить кого-то лучше. — Ты не уйдешь, — шептал Хёнджин, глядя на очередной портрет. — Я не позволю. Он не помнил, когда впервые сказал это вслух. Но после того как сказал, стало легче. Словно слова сделали мысль реальной, а реальность можно контролировать. ☆ ☆ ☆ Минхо начал замечать странности через четыре месяца после начала съемок. Сначала это были мелочи. Вещи в квартире оказывались не на своих местах. Не пропадали — просто перемещались. Пульт от телевизора, который он оставлял на журнальном столике, утром лежал на кухне. Кружка, которую он мыл и ставил в сушилку, оказывалась на полке. Его зарядка для телефона, которую он всегда оставлял у кровати, вдруг оказывалась в прихожей. Он думал, что делает это во сне, в полубессознательном состоянии после долгих съемок. У него был плотный график, недосып, стресс. Он списывал на усталость. Потом начались звуки. Ночью, когда он ложился спать, ему иногда казалось, что в квартире кто-то ходит. Не тяжелые шаги, а мягкое, почти неслышное движение. Словно кто-то ступает на цыпочках, стараясь не шуметь. Минхо вставал, проверял все комнаты, заглядывал под кровать, в шкафы, за шторы. Никого. Он купил беруши, но звуки не прекращались — теперь он их слышал даже сквозь них, потому что его тело научилось просыпаться от любого шороха. Хёнджин, когда Минхо рассказал ему об этом за обедом, нахмурился. Они сидели в том же ресторанчике за углом, где хозяин знал Хёнджина по имени, и Минхо заметил, что Хёнджин почти не притронулся к еде. — Может, тебе стоит сменить замки? — спросил он. — Я помогу. — Зачем? Никто не влезал. Я просто параноик. — Лучше перестраховаться, — сказал Хёнджин, и в его голосе было столько заботы, что Минхо согласился. Они сменили замки вместе. Хёнджин пришел с инструментами, аккуратно снял старые цилиндры, установил новые. Он проверял каждый замок, открывая и закрывая дверь несколько раз, и Минхо смотрел на его сосредоточенное лицо и чувствовал благодарность. После этого звуки прекратились. Минхо вздохнул с облегчением, подумал, что, возможно, старые замки действительно были ненадежными, и теперь все в порядке. Он не знал, что Хёнджин сделал копию новых ключей, пока Минхо отвлекся на телефонный звонок. Что Хёнджин вставил замок в карман куртки, когда Минхо повернулся спиной, и его лицо было абсолютно спокойным. «Он говорил: я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Но безопасность, которую он имел в виду, была такой: никто не может причинить тебе боль, кроме меня». — Луиза Глюк ☆ ☆ ☆ Первую фотографию Минхо нашел под дверью через две недели после смены замков. Она лежала на коврике, черно-белая, полароидного формата. На ней был он — спящий. Лицо крупным планом, ресницы отбрасывают тени на скулы, губы чуть приоткрыты. Снимок был сделан с близкого расстояния, с того места, где обычно стояла кровать. На обороте красными чернилами выведено: «Ты так красив, когда спишь. 23:47». Минхо смотрел на снимок, и внутри него росло что-то липкое, холодное. Он перевернул фото, посмотрел на дату. Вчера. Вчера в 23:47 он был дома. Он точно был дома, потому что лег рано, в десять, и спал до утра. Кто-то был в его квартире. Кто-то стоял над ним и фотографировал. Он проверил замки. Они были закрыты. Окна тоже. Он обыскал квартиру — под кроватью, в шкафах, в ванной, за занавеской в душе. Никого. Позвонил в полицию. Ему вежливо сказали, что без следов взлома и без угроз они не могут начать расследование. Посоветовали купить камеры. Минхо купил. Установил сам, тщательно закрепив их на стенах, направив на входную дверь и на окна. В ту же ночь они отключились. Утром он нашел их в мусорном ведре. Все три, аккуратно сложенные, с вырванными проводами. Рядом с ведром лежала записка на том же листке бумаги, что и первое фото: «Не надо прятаться. Я всё равно тебя вижу». Почерк был аккуратным, с завитушками. Буква «я» — с маленьким сердечком вместо точки. Минхо позвонил Хёнджину. Не чтобы рассказать — чтобы услышать чей-то голос, чтобы убедиться, что он не один в этом кошмаре. Когда он набирал номер, его пальцы дрожали так сильно, что он дважды промахнулся мимо экрана. — Приезжай, — сказал он, и голос дрожал. — Пожалуйста. Хёнджин приехал через двадцать минут. Он стоял на пороге, и Минхо бросился к нему, обхватил руками, прижался лицом к его плечу. Хёнджин обнял его, гладил по спине, говорил, что все будет хорошо, что он никого не пустит в его дом. Минхо плакал у него на плече, и ему казалось, что в этом мире еще есть что-то теплое, что-то, что держит его на плаву. — Я побуду у тебя несколько дней, — сказал Хёнджин, когда Минхо немного успокоился. — Посмотрю, может, это кто-то из соседей шутит. Минхо кивнул. Он чувствовал себя ребенком, который боится темноты, но рядом есть взрослый, который зажжет свет. Хёнджин остался на неделю. Он готовил завтрак, поправлял подушки, включал теплый свет вместо резкого верхнего. Он был идеальным. Он не давил, не спрашивал лишнего, просто был рядом. Минхо начал успокаиваться. Страх отступил, сменившись благодарностью. Он смотрел, как Хёнджин моет посуду, как аккуратно расставляет чашки на полке, и думал, что этот человек — его защита, его крепость. — Я не знаю, что бы я без тебя делал, — сказал он однажды вечером, сидя на диване в обнимку с Хёнджином. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклу, создавая ощущение уюта и безопасности. — Ты бы справился, — ответил тот, целуя его в макушку. — Ты сильный. — Я чувствую себя слабым. — Это не слабость — просить о помощи. Минхо прижался к нему, слушая ровное сердцебиение. Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он не знал, что у Хёнджина в кармане лежит ключ от его квартиры, сделанный в тот день, когда они меняли замки. Не знал, что Хёнджин уже неделю приходит по ночам, когда Минхо засыпает, и просто сидит в кресле в углу спальни, смотрит на него, иногда фотографирует. Не знал, что это Хёнджин вырвал провода из камер, потому что не хотел, чтобы кто-то еще видел Минхо. Даже записи. После того как Хёнджин «побыл у него несколько дней», странности не прекратились — они усилились. Минхо начал находить свои волосы на подушке, аккуратно выложенные в форме сердца. Сначала он подумал, что это шутка, но шутить было некому. Он жил один. Замки были новые, окна закрыты. Он стал замечать серый седан. Тот парковался напротив его дома каждый вечер. Выходил из подъезда утром — машина была на том же месте. Он пытался разглядеть водителя, но стекла были тонированы, а фары не горели. Он пожаловался охране. Охрана пообещала проверить, но ничего не сделала. Он перестал спать. Каждую ночь он лежал в кровати, сжимая в руке телефон, и вслушивался в тишину. Каждый шорох заставлял его сердце биться быстрее, каждый скрип пола заставлял его вскакивать и проверять замки. Он перестал раздеваться перед сном, потому что хотел быть готовым к тому, чтобы выбежать из квартиры в любую минуту. ☆ ☆ ☆ Через неделю после того, как Хёнджин уехал, Минхо нашел второе фото. Оно лежало на прикроватной тумбочке, прямо на его зарядке для телефона. На нем он стоял у окна, пил чай, смотрел вдаль. На заднем плане виднелась часть его комнаты — книги на полке, кресло, в которое он любил садиться по вечерам. На обороте: «Ты красивый, когда задумываешься. 2 ноября, 22:04». Минхо сломал кружку. Смотрел на осколки на полу, на свою дрожащую руку, и внутри разрасталось что-то липкое, холодное, что невозможно было проглотить. Он сжал осколок в ладони, почувствовал, как пластик впивается в кожу, и это была единственная боль, которую он мог контролировать. Он позвонил Хёнджину. — Это не прекращается, — сказал он, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Фотографии снова приходят. — Какие фотографии? — голос Хёнджина звучал встревоженно, но не удивленно. — Ты же знаешь. Я тебе показывал. — Покажи еще раз. Может, я что-то замечу. Минхо отправил ему фото через мессенджер. Хёнджин долго молчал. Минхо слышал его дыхание — ровное, спокойное, и это спокойствие начинало бесить. — Это сделано изнутри, — наконец сказал он. — Ракурс — из комнаты. — Я знаю. Я проверил. Никого нет. — Тогда… может, это кто-то из твоих знакомых? Кто имеет доступ? — Никто не имеет. Кроме тебя. Слова вырвались раньше, чем Минхо успел подумать. Повисла тишина. Такая тяжелая, что, казалось, можно было потрогать рукой. — Ты что, думаешь, что это я? — спросил Хёнджин, и в его голосе было столько боли, что Минхо тут же почувствовал себя виноватым. Боль была настоящей, она прорезалась сквозь ровный тон, и Минхо услышал, как голос Хёнджина дрогнул. — Нет, нет, я не… Я просто сказал. Прости. — Я понимаю, — голос Хёнджин стал мягче. — Ты напуган. Ты не знаешь, кому верить. Но поверь мне: я сделаю все, чтобы найти того, кто это делает. — Как? — Я поговорю с людьми. У меня есть знакомые в охранных фирмах. Может, они смогут установить скрытые камеры. Такие, которые не будет видно. Минхо согласился. Через два дня Хёнджин приехал с маленькой коробочкой, размером с спичечный коробок, установил ее на книжной полке, замаскировав под книгу. Он сделал это быстро, ловко, и Минхо даже не заметил, как Хёнджин подключил камеру к Wi-Fi. — Теперь ты будешь видеть, кто входит, — сказал он, обнимая Минхо. Минхо не знал, что эта камера транслирует изображение напрямую на телефон Хёнджина. Что он смотрит на Минхо каждый день, каждый час, каждую минуту. Что он видит, как Минхо ест, как ходит по квартире, как разговаривает по телефону, как плачет по ночам, когда думает, что никто не видит. Хёнджин смотрел и чувствовал, как что-то внутри него затягивается туже. Минхо плакал из-за него. Из-за того, что он делал. Но Хёнджин не мог остановиться. Потому что если он остановится, Минхо уйдет. А если Минхо уйдет, то мир станет пустым. Совсем пустым. И тогда не будет смысла рисовать, не будет смысла просыпаться по утрам, не будет смысла ни в чем. Он сидел в своей студии, смотрел на экран телефона, где Минхо сидел на диване, обхватив колени руками, и качался вперед-назад, как маятник. Хёнджин видел его лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с прикушенной губой. Он видел, как Минхо дрожит, даже когда в комнате тепло. И он чувствовал, как внутри него что-то растет, что-то, что он не мог контролировать. — Я делаю это ради нас, — шептал Хёнджин, глядя на экран. — Ты просто еще не понимаешь. Он взял кисть, обмакнул в красную краску и начал рисовать. На холсте появлялось лицо Минхо — не спящего, не спокойного, а смотрящего прямо на зрителя, с глазами, полными страха. Хёнджин рисовал быстро, жадно, будто боялся, что образ исчезнет. Он не замечал времени, не замечал, как краска капает на пол, не замечал, что уже светает. Когда он закончил, он отступил на шаг и посмотрел на портрет. Минхо на нем был красивым. Самым красивым, каким Хёнджин когда-либо его рисовал. Но в его глазах было то, что Хёнджин не хотел видеть. Страх. И этот страх был направлен на него. Хёнджин закрыл холст тряпкой, отвернулся. Он не мог на это смотреть. Он не мог признать, что это он сделал Минхо таким. Потому что если он это признает, то все рухнет. И он останется один. С пустыми холстами. С пустой жизнью. — Нет, — сказал он вслух, и голос прозвучал громко в пустой студии. — Я не сделал тебе больно. Я защищаю тебя. Я люблю тебя. Он повторил это несколько раз, пока слова не стали правдой. ☆ ☆ ☆ Минхо перестал спать на третьем месяце преследования. Он ложился в кровать, закрывал глаза, и сразу же начинал слышать. Шорохи, скрипы, дыхание. Он вскакивал, проверял замки, окна, заглядывал в шкафы. Никого. Но чувство, что за ним наблюдают, не проходило. Оно въелось в кожу, в волосы, в каждый вдох. Он перестал есть нормально — брал готовую еду в супермаркете и жевал ее, не чувствуя вкуса, потому что все его чувства были направлены на одно: слушать, смотреть, ждать. Он перестал выходить из дома без необходимости. Отменил съемки, сославшись на болезнь. Перестал отвечать на звонки друзей. Сидел в темноте, с телефоном в руке, и слушал. Иногда он звонил Хёнджину, просто чтобы услышать голос, чтобы убедиться, что есть кто-то, кто может прийти, если что-то случится. Хёнджин приходил каждый день. Приносил еду, проверял замки, сидел рядом. Минхо цеплялся за него, как за спасательный круг. Он ловил его руку, сжимал пальцы, и чувствовал, как напряжение уходит, когда Хёнджин сжимает в ответ. — Я боюсь, — говорил он. — Я не могу больше. — Все будет хорошо, — отвечал Хёнджин. — Я с тобой. — А если ты уйдешь? — Я не уйду. Никогда. Минхо верил. Потому что верить было легче, чем подозревать. Легче, чем думать о том, что единственный человек, который его не предал, может оказаться тем, кто разрушает его жизнь. Он не мог допустить эту мысль. Она была слишком страшной. Она оставляла его одного в мире, где никому нельзя доверять. Но однажды он нашел рацию. Она была приклеена скотчем под подоконником в спальне. Маленькая, черная, с мигающим красным огоньком. Минхо увидел ее случайно, когда утром открыл шторы, чтобы впустить свет. Свет упал на что-то черное под подоконником, и Минхо наклонился, чтобы рассмотреть. Он смотрел на этот прибор, и мир вокруг него начал рушиться. Стены, которые казались защитой, вдруг стали тюрьмой. Воздух, которым он дышал, стал тяжелым, как вода. Он вырвал рацию с такой силой, что порезал пальцы о пластик. Кровь капала на пол, а он сжимал этот прибор, и внутри него все кричало. «Самое страшное — не монстр под кроватью. Самое страшное — когда ты поднимаешь одеяло и видишь того, кого любишь». — Гиллиан Флинн Он разбил рацию молотком. Разнес в щепки, потом собрал осколки в пакет и выбросил в мусорный бак на соседней улице. Он шел по улице, чувствуя, как ветер касается его лица, и это было единственное прикосновение, которое не вызывало у него страха. На следующий день пакет лежал на его пороге. Внутри, поверх осколков, — новая записка: «Я запасную принес. Не злись». Минхо заколотил дверь изнутри. Два замка, цепочка, шпингалет и деревянная палка, вставленная в ручку. Он не отвечал на звонки. Не открывал никому. Сидел в темноте, слушал, как за дверью иногда раздаются шаги. Мягкие, почти неслышные. И замирали. Хёнджин звонил. Минхо не брал трубку. Хёнджин писал сообщения: «Я волнуюсь», «Открой, пожалуйста», «Я принес еду». Минхо читал их, и внутри него боролись два чувства: страх и доверие. Доверие проигрывало. На седьмой день он собрал вещи в рюкзак. Решил уехать к родителям в Пусан. Взял только самое необходимое: паспорт, немного денег, сменную одежду. Вышел из подъезда в четыре утра, когда было темно и тихо. Серый седан стоял на своем месте, но в нем горел свет. Минхо побежал. Не к машине, а прочь, в сторону станции метро. Бежал, не оглядываясь, чувствуя, как ветер режет лицо, как сердце колотится где-то в горле. Он успел спуститься в подземный переход, когда за спиной раздались шаги. Ритмичные, спокойные. Он обернулся. Хёнджин шел за ним в десяти шагах, держа руки в карманах куртки. На лице — мягкая улыбка. Та самая, которая когда-то была для Минхо спасением, а теперь стала приговором. — Ты забыл теплую кофту, — сказал он. — На улице холодно. Минхо попятился. Спиной уперся в стену перехода. Плитка была холодной, и этот холод проник сквозь одежду, заставляя его дрожать. — Не подходи. — Я просто хочу помочь, — голос Хёнджина был ровным, почти ласковым. — Ты сам не свой. Тебе нужен отдых. — Это ты, — выдохнул Минхо. — Всё это время ты. Хёнджин остановился. Склонил голову, как делал всегда, когда что-то обдумывал. Потом кивнул. Кивок был медленным, почти торжественным. — Я, — сказал он просто. — Потому что я люблю тебя. А ты меня не замечал. Ты смотрел на всех, но не на меня. Пришлось напомнить. В переходе было пусто. Только их тени под мертвенным светом ламп. Где-то вдалеке шумел поезд, и этот шум был единственным звуком, кроме их дыхания. — Ты болен, — прошептал Минхо. — Возможно, — Хёнджин сделал шаг. — Но это не делает мои чувства менее настоящими. Он протянул руку, и Минхо отшатнулся так резко, что ударился затылком о бетон. Перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело. Хёнджин оказался рядом мгновенно, прижал его к стене, удерживая за плечи. Его пальцы впились в плечи Минхо, но не больно — просто крепко, не давая вырваться. — Не надо бояться, — прошептал он у самого уха. — Я никогда тебя не ударю. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Всё время. Навсегда. Из кармана куртки Хёнджина выпал маленький пузырек с прозрачной жидкостью. Он звякнул о плитку, и Минхо успел увидеть этикетку — снотворное, сильное, ветеринарное, купленное у знакомого. Он рванулся, но Хёнджин держал крепко, прижимая его к стене всем телом. — Тсс, — сказал он, наклоняясь к пузырьку. — Это просто чтобы ты перестал нервничать. Когда проснешься, мы уже будем дома. Минхо закричал. Крик эхом разлетелся по пустому переходу, ударился о плитку, заглох. Хёнджин зажал ему рот ладонью, прижимая к стене. Ладонь пахла краской и скипидаром, и этот запах, такой знакомый, такой родной, теперь вызывал только ужас. — Не надо усложнять, — прошептал Хёнджин, и в голосе впервые проступила сталь. — Я не хочу делать больно. Но если ты заставишь… Минхо перестал вырываться. Смотрел в эти глаза — темные, бездонные, и видел там не злость. Он видел правду. Хёнджин действительно верил в то, что делал. Каждое фото, каждая запись, каждая минута слежки — для него это была забота. Любовь. Единственно возможная форма близости. — Закрой глаза, — сказал Хёнджин мягко. — Всё будет хорошо. Минхо почувствовал, как холодное горлышко пузырька коснулось губ. — Пей. Он хотел сжать зубы. Хотел бороться. Но тело не слушалось — может, от страха, может, от того, что где-то глубоко внутри он уже сдался. Он думал о том, как Хёнджин впервые показал ему рисунок, как они ели рамён в маленьком ресторанчике, как Хёнджин укутывал его одеялом, когда он простудился. Все это было настоящим. И это было сейчас. Жидкость была горькой, с металлическим привкусом. — Молодец, — прошептал Хёнджин, когда пузырек опустел. — Спи. Я поймаю тебя. Мир начал плыть. Стены перехода накренились, свет расплылся в мутные пятна. Минхо чувствовал, как его подхватывают сильные руки, как укладывают на что-то мягкое. Запах краски и сладости — запах Хёнджина — заполнил всё. — Я тебя никому не отдам, — донесся голос сквозь вату в ушах. — Никогда. Последнее, что он увидел, прежде чем провалиться, — Хёнджин, сидящий за рулем серого седана. На приборной панели аккуратно выстроились полароидные снимки. Все они были одинаковыми: Минхо спит. Минхо улыбается во сне. Минхо, который не знает, что его уже никто не спасет. Он закрыл глаза, и темнота приняла его. Он проснулся в незнакомой комнате. Сначала была темнота — плотная, как одеяло, которое накрывает с головой и не дает дышать. Он не мог понять, открыты его глаза или закрыты, потому что вокруг было одинаково черно. Потом — свет, тусклый, желтоватый, от настольной лампы, которая стояла на столе в углу. Лампа была старой, с металлическим абажуром, и она отбрасывала резкие тени на стены. Минхо попытался поднять руку и понял, что не может. Запястья были привязаны к кровати мягкими, но прочными ремнями. Лодыжки — тоже. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещины складывались в карту незнакомой страны. Он уже видел этот потолок раньше — в студии Хёнджина. Значит, он не в другом месте. Он в студии. Или в той комнате, которую Хёнджин называл домом. — Ты проснулся, — раздался голос справа. Минхо повернул голову. Хёнджин сидел в кресле в углу, держал в руках книгу. На нем была чистая белая футболка, волосы зачесаны назад, открывая лоб и скулы. Он выглядел отдохнувшим, спокойным, почти счастливым. Рядом с креслом стоял стакан с водой и тарелка с нарезанными фруктами — яблоко, груша, несколько долек апельсина. Все аккуратно, все на своих местах. — Где я? — голос Минхо был хриплым, горло саднило, язык казался чужим во рту. — Дома. Нашем доме. — Отпусти меня. — Не могу, — Хёнджин закрыл книгу, положил на стол. — Ты сбежишь. А я не хочу тебя терять. — Ты меня не терял, — Минхо дернулся, ремни впились в кожу. Боль была острой, но не сильной — ремни были мягкими, обшитыми тканью, чтобы не оставлять следов. — Я сам по себе. Ты не можешь держать меня здесь. — Могу, — Хёнджин встал, подошел к кровати, сел на край. Матрас прогнулся под его весом, и Минхо почувствовал тепло его тела через одеяло. — Я все продумал. Дом далеко от города, дороги грунтовые, соседей нет. Телефон я выбросил. Твои документы у меня. Никто тебя не найдет. Минхо смотрел на него, и в груди нарастала паника, но она была какой-то вязкой, медленной, как будто снотворное еще не до конца вышло из крови. Он пытался собрать мысли, но они разбегались, как ртуть. — Люди будут искать, — сказал он. — Мои родители, друзья, агентство. — Я позаботился об этом, — Хёнджин улыбнулся, и улыбка была такой же мягкой, как в тот день, когда они впервые встретились. — Твои родители получили сообщение, что ты уехал в командировку в Европу на месяц. Агентству я написал письмо от твоего имени, что ты берешь отпуск по личным причинам. Друзьям — что хочешь побыть один. Они привыкли, что ты последнее время избегаешь общения. Никто не удивился. Минхо закрыл глаза. Он вспомнил, как отмахивался от звонков, как не отвечал на сообщения, как сидел в темноте, боясь выйти из дома. Хёнджин использовал его же страх против него. Использовал его изоляцию, чтобы сделать эту изоляцию полной. Он сам отрезал себя от мира, и теперь мир отрезал его. — Зачем? — прошептал Минхо. — Зачем ты это делаешь? Хёнджин взял его руку, погладил пальцы, перебирая их один за другим. Большой палец провел по каждому суставу, по каждому миллиметру кожи, как будто он рисовал невидимую линию. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. — Потому что ты — единственное, что имеет значение. Потому что я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Ты не понимаешь? Ты — это воздух для меня. Вода. Свет. — Это не любовь, — Минхо открыл глаза, посмотрел на Хёнджина. — Это одержимость. Это болезнь. — Называй как хочешь, — Хёнджин пожал плечами. — Для меня это любовь. И она спасет нас. — От чего? — От мира, — Хёнджин наклонился, поцеловал Минхо в лоб. Губы были теплыми, сухими, и от этого прикосновения по спине Минхо пробежала дрожь, которую он не мог контролировать. — Мир не заслуживает тебя. Он сделал бы с тобой то же, что делает со всеми красивыми вещами — использовал бы, износил, выбросил. Я не позволю. Минхо отвернулся. Смотрел на стену, где висели фотографии. Его фотографии. Сотни. Начиная с первых — тех, что он нашел под дверью, и заканчивая теми, которые Хёнджин сделал, когда уже держал его здесь. На одной из них Минхо спал, привязанный к кровати, с капельницей в руке. Дата была вчерашняя. На другой — он лежал с закрытыми глазами, и чья-то рука поправляла одеяло. На третьей — крупным планом его лицо, расслабленное, беззащитное, с чуть приоткрытым ртом. — Ты ставил мне капельницу? — спросил он, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. — Ты не ел три дня, — ответил Хёнджин. — Я должен был поддерживать твои силы. — Ты меня похитил, — Минхо повернулся к нему. — Ты держишь меня связанным. Это преступление. — Это необходимость, — Хёнджин встал, подошел к столу, налил воды в стакан. Движения были плавными, неторопливыми, как будто у него было все время мира. — Хочешь пить? — Отпусти меня. — Выпей сначала. Он поднес стакан к губам Минхо, поддерживая голову рукой. Минхо выпил, потому что горло горело. Вода была теплой, с каплей лимона — как он любил. Хёнджин запомнил. Хёнджин запоминал всё. — Скоро ты привыкнешь, — сказал Хёнджин, ставя стакан на тумбочку. — Я сниму ремни, когда ты перестанешь пытаться сбежать. Когда поймешь, что здесь тебе хорошо. Здесь ты в безопасности. — Я в тюрьме. — Ты дома, — поправил Хёнджин. — Разница только в том, как на это смотреть. Он сел в кресло, взял книгу. Минхо смотрел на него, и в голове крутились мысли, которые не складывались в связное. Страх, гнев, отчаяние — все смешалось в один ком, который застрял в груди. — Я ненавижу тебя, — сказал Минхо, и голос прозвучал так тихо, что он сам едва расслышал. Хёнджин поднял глаза от книги. Посмотрел на него с той же мягкостью, с которой смотрел на свои картины. — Нет, — сказал он. — Ты просто еще не понял, что любишь меня. Но поймешь. Время у нас есть. Он улыбнулся, перевернул страницу. И в этой улыбке не было безумия. Была уверенность. Абсолютная, кристальная уверенность в том, что он делает всё правильно. Минхо закрыл глаза. В комнате было тихо. Только тикали часы на стене, отмеряя время, которое больше ему не принадлежало. ☆ ☆ ☆ Первые три дня Минхо провёл в состоянии, которое трудно назвать сном или бодрствованием. Снотворное, которое Хёнджин добавлял в воду, делало реальность тягучей, похожей на застывающую смолу. Он просыпался, чтобы увидеть над собой потолок с трещинами, потом снова проваливался, и в промежутках между этими провалами чувствовал, как его переворачивают, подкладывают подушку, вливают в рот тёплый бульон. Он слышал голос Хёнджина — тихий, успокаивающий, как в тот раз, когда он простудился и Хёнджин укутывал его одеялом. Но теперь этот голос вызывал не уют, а ужас, смешанный с чем-то еще, чему он не мог дать имя. Хёнджин был рядом всегда. Иногда он сидел в кресле с книгой, иногда стоял у мольберта, иногда лежал рядом на кровати, прижимаясь к Минхо с такой осторожностью, будто боялся разбудить. В такие моменты Минхо чувствовал его дыхание на своей шее, тепло тела, и его собственное тело, предательски, расслаблялось, потому что не могло отличить объятия от заточения. Но Минхо не спал по-настоящему. Он просто ждал, когда лекарство выветрится из крови, когда мышцы снова станут послушными, когда он сможет хотя бы поднять руку. На четвёртый день Хёнджин перестал добавлять снотворное. Минхо понял это по тому, как резко и отчётливо вернулась ясность. Голова болела, но мысли больше не расползались, как мокрая бумага. Он открыл глаза и увидел Хёнджина, сидящего на краю кровати. В руках у него была тарелка с рисом и овощами, аккуратно нарезанными кусочками. Овощи были нарезаны одинаковыми кубиками, рис был разложен ровным слоем — всё как в ресторане, всё с заботой, которая теперь казалась чудовищной. — Ты должен поесть, — сказал Хёнджин, протягивая ложку. Минхо отвернулся. Ремни на запястьях и лодыжках были всё ещё тугими, но он заметил, что они не такие жёсткие, как раньше, — возможно, Хёнджин сменил их на более мягкие, чтобы не натирали кожу. — Я не буду есть, — сказал Минхо. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — Тогда я буду кормить тебя через трубку, — спокойно ответил Хёнджин. — Капельницу я тоже могу вернуть. Но мне не хочется. Ты и так похудел, я вижу каждое ребро. — Отпусти меня, и я сам буду есть. — Ты будешь есть, — Хёнджин положил ложку на тарелку, поставил её на тумбочку. — Но не потому, что я отпущу, а потому, что ты не хочешь умереть. А умереть ты не хочешь, Минхо. Я знаю. Ты слишком любишь жизнь. Своё тело, свои движения, свой танец. Я видел, как ты танцуешь. Ты не откажешься от этого. Минхо замер. Хёнджин знал, куда бить. Танец — это была единственная часть его, которая оставалась нетронутой. Даже здесь, в этой комнате без окон, он чувствовал музыку в пальцах, в позвонках, в том, как он дышал. Хёнджин видел это. И использовал. — Если я буду есть, ты ослабишь ремни? — спросил Минхо. — Если ты будешь есть и не будешь пытаться сбежать, я сниму их совсем, — Хёнджин взял ложку, зачерпнул рис. — Но постепенно. Я должен быть уверен, что ты не навредишь себе. — Ты навредил мне, — сказал Минхо, глядя ему в глаза. — Ты похитил меня. Ты держишь меня как животное. — Животных не кормят с рук, — Хёнджин улыбнулся, но в улыбке не было насмешки. — Животных не любят так, как я люблю тебя. Открой рот. Минхо сжал зубы. Секунду они смотрели друг на друга — Минхо с вызовом, Хёнджин с терпеливым спокойствием. Потом Хёнджин опустил ложку, наклонился и поцеловал Минхо в уголок губ. Поцелуй был лёгким, почти воздушным, но от него по коже пробежали мурашки — не от удовольствия, а от того, что даже в этом жесте было что-то собственническое, утверждающее. — Я подожду, — сказал Хёнджин, отстраняясь. — Когда ты проголодаешься настолько, что забудешь о гордости, еда будет здесь. Он встал, поправил одеяло и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Минхо остался один в полумраке, слушая, как стучит его сердце. На тумбочке стояла тарелка. Рис остывал, запах тянулся по комнате, и желудок предательски сжимался. Он продержался ещё полдня. К вечеру голод стал физической болью, такой же острой, как унижение. Хёнджин пришёл снова, с новой порцией еды, и молча поставил её рядом со вчерашней, нетронутой. Минхо смотрел на еду, потом на Хёнджина, который сел в кресло и взял в руки книгу. Он делал вид, что читает, но Минхо видел, что его глаза не движутся по строчкам. Он смотрел на Минхо через край страницы, ждал. — Я поем, — сказал Минхо, и голос его дрогнул. Хёнджин отложил книгу, взял ложку. Подошёл, сел на край кровати. Минхо открыл рот, и тёплый рис коснулся языка. Он жевал, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от благодарности, а от злости на себя, на своё тело, которое предало его ради горстки углеводов. — Молодец, — сказал Хёнджин, вытирая ему подбородок салфеткой. — Ещё? Минхо кивнул. Кормление заняло минут двадцать. Хёнджин давал ему маленькие порции, иногда поил водой, иногда просто смотрел, как Минхо жуёт, и в этом взгляде было что-то, от чего еда застревала в горле. Не отвращение. Что-то более сложное. Хёнджин смотрел на него, как на произведение искусства, которое наконец-то обретает завершённость. Когда тарелка опустела, Хёнджин поставил её на пол, взял Минхо за руку — свободную, потому что правая была пристёгнута ремнём к изголовью. Провёл пальцами по внутренней стороне запястья, где кожа была тонкой, почти прозрачной, и виднелись синие нити вен. — Я сниму ремни завтра, — сказал он. — Если ты будешь вести себя хорошо. — Что значит «хорошо»? — спросил Минхо, чувствуя, как его рука дрожит под прикосновением. — Не пытаться сбежать. Не биться головой о стену. Не кричать. Всё просто. — А если я буду кричать? — Никто не услышит, — Хёнджин пожал плечами. — Но я не выключал бы тебя снотворным. Мне нравится, когда ты в сознании. Мы можем разговаривать. Минхо замолчал. Хёнджин всё ещё держал его за руку, гладил большим пальцем то место, где бился пульс. Пульс был частым — Хёнджин чувствовал это, и на его губах появилась лёгкая, почти мечтательная улыбка. — Ты боишься, — констатировал он. — Да. — Не надо. Я же сказал, я не сделаю тебе больно. Я просто хочу, чтобы ты привык. Чтобы ты перестал видеть во мне врага. — Ты мой тюремщик. — Я твой художник, — поправил Хёнджин. — А ты моя модель. Мы всегда были этим. Он поднёс руку Минхо к губам, поцеловал кончики пальцев, один за другим. Медленно, с той же тщательностью, с какой наносил мазки на холст. Минхо смотрел на это, и внутри него смешивались отвращение и что-то ещё, чему он отказывался давать имя. Тело помнило, как эти же губы целовали его в другие времена, когда мир был другим, когда он сам был другим. Тело не понимало разницы между «тогда» и «сейчас». — Не надо, — прошептал Минхо, но голос прозвучал слабо, неубедительно. — Почему? — Хёнджин поднял глаза. — Тебе это нравилось раньше. — Раньше я мог уйти. — А теперь не можешь, — Хёнджин улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое. — Но это не значит, что тебе перестало нравиться. Твоё тело не врёт. Он отпустил его руку, встал. Подошёл к стене, где висело большое зеркало в старинной раме — Минхо не заметил его раньше, может быть, его принесли, пока он был без сознания. Хёнджин поправил зеркало, развернул так, чтобы в нём отражалась кровать. — Тебе нужно видеть себя, — сказал он. — Чтобы понимать, что с тобой происходит. Чтобы не забывать, кто ты. Минхо посмотрел в зеркало и увидел себя: бледного, с кругами под глазами, в чужой футболке, пристёгнутого к кровати, как подопытное животное. Хёнджин стоял за его спиной, не попадая в отражение, только его руки — длинные пальцы, которые Минхо так любил целовать когда-то, — лежали на раме зеркала. — Посмотри на себя, — сказал Хёнджин. — Ты красивый даже сейчас. Особенно сейчас. Минхо закрыл глаза. Не мог смотреть. Но Хёнджин подошёл, сел на кровать, взял его лицо в ладони. — Открой, — сказал он тихо, но в голосе была сталь. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Минхо открыл. В зеркале отражались они оба — Хёнджин склонился над ним, его лицо было в полуметре от лица Минхо. Глаза — тёмные, бездонные — смотрели не на него, а на их отражение. Хёнджин любовался картиной. — Мы красивые, — прошептал он. — Мы всегда были красивыми вместе. Он поцеловал Минхо. Не в уголок губ, а по-настоящему — глубоко, медленно, с привкусом риса и соли. Минхо замер. Тело, предавшее его голодом, предавало снова — оно откликалось на знакомые движения, на тепло, на то, как язык касался нёба. Он ненавидел себя за это, но не мог ничего сделать. Ремни держали его, а Хёнджин держал его лицо, не давая отвернуться. — Не сопротивляйся, — прошептал Хёнджин в губы. — Это же я. Тот, кто тебя любит. Тот, кто тебя никогда не бросит. Поцелуй стал глубже. Хёнджин лёг на него, осторожно, не наваливаясь всем весом, но так, что Минхо чувствовал каждую линию его тела. Через тонкую ткань футболки — жар, пульс, дыхание. Всё то, что было знакомым до боли. Минхо почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Хёнджин слизнул её, не прерывая поцелуя. — Не плачь, — сказал он. — Я сделаю тебе хорошо. Я всегда делал тебе хорошо. Он отстранился, сел на Минхо верхом — не тяжело, почти невесомо, но коленями прижал его бёдра к матрасу, не давая дёрнуться. Руками начал расстёгивать ремни. Сначала на правом запястье, потом на левом. Минхо дёрнулся, но Хёнджин схватил его за руки, прижал к подушке по обе стороны от головы. — Не надо, — сказал он, и в голосе не было угрозы, но была уверенность. — Я же сказал — если ты будешь вести себя хорошо, я сниму ремни. Вот я снимаю. Не заставляй меня передумать. Минхо замер. Руки были свободны. Он мог бы ударить, мог бы схватить Хёнджина за горло, мог бы попытаться сбежать. Но тело было слабым после голода и снотворного, а Хёнджин сидел на нём, и каждое движение отдавалось тяжестью. К тому же — Минхо ненавидел себя за эту мысль — часть его не хотела убегать. Часть его хотела, чтобы его держали. Потому что в этом безумии была хотя бы определённость. — Видишь? — Хёнджин улыбнулся, почувствовав, как напряжение уходит из мышц Минхо. — Ты уже учишься доверять. Он наклонился, поцеловал Минхо в шею. Нежно, почти благоговейно. Губы скользнули по яремной ямке, по ключице, задержались на плече, где кожа была особенно тонкой. Минхо выгнулся, не понимая, хочет он отстраниться или прижаться ближе. Хёнджин втянул кожу в рот, оставляя след — сначала розовый, потом красный, потом багровый. Засос. Метка. — Теперь ты мой, — сказал Хёнджин, разглядывая результат. — Всегда был, но теперь это видно. Он расстегнул пуговицы на футболке Минхо, стянул её, открывая грудь, живот, рёбра, которые действительно проступали слишком отчётливо. Хёнджин провёл пальцами по каждому ребру, как по клавишам. — Я накормлю тебя, — пообещал он. — Ты снова станешь сильным. Но кое-что я оставлю. Он снова поцеловал грудь, оставляя следы. Теперь уже не нежно, а с нажимом, с жадностью, кусая так, чтобы оставалось больно, но не до крови. Минхо сжимал челюсти, не позволяя себе издавать звуки, которые рвались наружу. Каждый укус отдавался пульсацией где-то внизу живота, и он ненавидел себя за это. — Сними штаны, — сказал Хёнджин, отрываясь от его соска, который уже покраснел и набух. Минхо покачал головой. Не мог сказать «нет» вслух, но всем телом показал, что не подчинится. Хёнджин посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было злости. Только спокойная, уверенная власть. — Не хочешь? — переспросил он, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Я сниму сам. Он сполз вниз, пальцами нашёл край резинки штанов. Минхо напрягся, пытаясь сжать бёдра, но Хёнджин сидел на его ногах, и движения были бесполезны. Хёнджин стянул штаны и бельё одним движением, оставляя Минхо полностью обнажённым. Минхо сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, глядя в потолок, чтобы не видеть своего отражения. — Посмотри на нас, — сказал Хёнджин, беря его за подбородок, поворачивая голову к зеркалу. — Я хочу, чтобы ты видел. Минхо смотрел. В зеркале отражался он — распятый на кровати, с красными следами на шее, груди, плечах, с прилипшими ко лбу волосами, с прикушенной губой. И Хёнджин — сидящий между его раздвинутых ног, одетый, спокойный, с горящими глазами. — Ты даже сейчас как картина, — сказал Хёнджин. — Особенно сейчас. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра Минхо, медленно, от колена к паху. Минхо дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но Хёнджин другой рукой прижал его бедро к матрасу. — Не двигайся, — сказал он, и голос был мягким, но в нём чувствовалась железная уверенность. — Я хочу тебя рассмотреть. Он гладил кожу, большими пальцами нажимал на чувствительные места у основания бёдер, где кожа была особенно тонкой. Минхо чувствовал, как его тело начинает откликаться, как кровь приливает туда, куда он не хотел. Он пытался думать о чём-то другом, но каждая клетка была сосредоточена на руках Хёнджина. — Не сопротивляйся, — прошептал Хёнджин, проводя пальцем по всей длине члена, который уже начал реагировать. — Ты знаешь, что это бесполезно. Минхо зажмурился, но Хёнджин тут же сказал: — Открой глаза. Я хочу, чтобы ты смотрел, как я буду тебя целовать. Минхо открыл. Хёнджин наклонился и поцеловал его живот, медленно спускаясь губами ниже. Он целовал каждую ямочку, каждую косточку, каждый миллиметр кожи, оставляя влажные дорожки. Минхо сжимал простыни, чувствуя, как напряжение нарастает. Когда Хёнджин добрался до паха, он замер, глядя на Минхо снизу вверх. Их взгляды встретились в зеркале. — Я хочу взять тебя в рот, — сказал Хёнджин, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — И ты будешь смотреть. Минхо покачал головой, но Хёнджин уже опустил голову. Его губы коснулись головки — мягко, почти невесомо. Минхо выдохнул, и этот выдох был неровным, прерывистым. Хёнджин провёл языком по всей длине, медленно, с нажимом, обводя вену на нижней стороне, и Минхо почувствовал, как по телу прошла волна дрожи. Хёнджин взял член в рот, медленно, дюйм за дюймом. Минхо чувствовал тепло, влажность, то, как язык обвивает его, как внутренняя сторона щёк скользит по коже. Он вцепился в простыни, пальцы побелели, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи. Хёнджин работал медленно, методично, с той же тщательностью, с какой наносил мазки на холст. Он брал глубоко, так что нос упирался в лобок, замирал на секунду, потом медленно выходил, обводя языком головку. Минхо слышал влажные, скользящие звуки, которые смешивались с его собственным прерывистым дыханием. — Смотри, — сказал Хёнджин, отрываясь на секунду, и его губы блестели. — Смотри, как я тебя беру. Минхо смотрел в зеркало. Он видел себя — с запрокинутой головой, с приоткрытым ртом, с глазами, которые уже не могли сфокусироваться. И Хёнджина — склонённого над ним, сосредоточенного, с влажными от слюны губами. Хёнджин снова взял его в рот, теперь быстрее, ритмичнее. Его голова двигалась вверх-вниз, и Минхо чувствовал, как напряжение нарастает, как тело сворачивается в пружину. Он пытался сдерживаться, но каждый раз, когда язык Хёнджина касался чувствительного места под головкой, из груди вырывался сдавленный звук — что-то среднее между стоном и всхлипом. — Не сдерживайся, — сказал Хёнджин, отрываясь и обхватывая член рукой. — Я хочу тебя слышать. Он провёл большим пальцем по головке, круговыми движениями, и Минхо выгнулся, издав долгий, гортанный звук. Хёнджин улыбнулся, снова взял его в рот, теперь глубже, быстрее, и Минхо чувствовал, что уже не может контролировать своё тело. — Я сейчас… — выдохнул он, пытаясь оттолкнуть голову Хёнджина, но тот не отстранился, наоборот, взял глубже, заглатывая целиком. Минхо кончил с криком, который вырвался из самой глубины. Его тело выгнулось, пальцы вцепились в волосы Хёнджина, но тот не отстранялся, принимая всё, пока Минхо сотрясали судороги. Хёнджин поднял голову, облизал губы, глядя на Минхо с довольной, почти нежной улыбкой. — Ты так красиво кончаешь, — сказал он. — Я мог бы смотреть на это вечно. Он быстро снял с себя футболку, штаны, оставаясь в одних боксерах. Минхо смотрел на его тело — стройное, сильное, с тёмными сосками и линией волос, уходящей вниз, — и ненавидел себя за то, что оно всё ещё казалось ему красивым. Хёнджин наклонился к тумбочке, достал маленький тюбик — смазку, приготовленную заранее. Минхо замер. — Не надо, — сказал он, и в голосе прозвучала паника. — Надо, — спокойно ответил Хёнджин. — Я хочу быть внутри тебя. Я хочу чувствовать тебя. И ты хочешь. — Я не хочу. — Твоё тело говорит другое, — Хёнджин взглянул на возбуждение Минхо, которое, несмотря на только что пережитый оргазм, снова начинало реагировать. — Не обманывай себя. Он смазал пальцы, раздвинул ноги Минхо шире. Минхо попытался сжать бёдра, но Хёнджин прижал их коленями, фиксируя. — Не сопротивляйся, — сказал он, вводя один палец. — Тебе будет больно, если будешь напряжён. А я не хочу делать тебе больно. — Ты уже сделал, — прошептал Минхо, чувствуя, как палец движется внутри него, медленно, растягивая. — Я сделал тебе больно здесь? — Хёнджин нажал на нужную точку, и Минхо выгнулся, издав сдавленный звук. — Или здесь? Он добавил второй палец, растягивая, массируя, находя те места, которые заставляли тело Минхо забывать о сопротивлении. Минхо смотрел в зеркало, не в силах отвести взгляд. Он видел себя — раскрасневшегося, с приоткрытым ртом, с блестящими от слёз глазами. И Хёнджина — сосредоточенного, почти медитативного, как на сеансе живописи. Когда Хёнджин добавил третий палец, Минхо вцепился в его предплечье, ногти впились в кожу, и из груди вырвался долгий, дрожащий звук. — Ты готов, — сказал Хёнджин, убирая пальцы. Он стянул боксеры, и Минхо увидел его член — напряжённый, с влажной головкой, пульсирующий в такт сердцебиению. — Не надо, — повторил Минхо, но голос был слабым, почти неслышным. Хёнджин наклонился, поцеловал его, глубоко, влажно, вкладывая в поцелуй всю ту нежность, которой не было в его действиях. Одной рукой приподнял бедро Минхо, второй направил себя. — Смотри, — прошептал он, входя. Минхо смотрел. В зеркале было видно всё: как головка члена касается входа, как медленно, дюйм за дюймом, Хёнджин заполняет его. Минхо выдохнул — долго, со свистом, и этот выдох перешёл в низкий, гортанный звук, когда Хёнджин вошёл до конца. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждым толчком вгоняя Минхо в матрас. Минхо цеплялся за простыни, но руки были свободны, и Хёнджин переплёл их пальцы, прижимая ладони к матрасу. — Не отпускай, — сказал Хёнджин, ускоряясь. — Держись за меня. Минхо не отпускал. Не мог. Пальцы вцепились в руки Хёнджина, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от падения в пропасть. Хёнджин двигался всё быстрее, и Минхо чувствовал, как напряжение нарастает, как тело сдаётся. — Скажи, чей ты, — прошептал Хёнджин, ускоряясь. — Твой, — выдохнул Минхо, и это слово вырвалось вместе с долгим, дрожащим звуком, который перешёл в крик, когда оргазм накрыл его. Хёнджин кончил следом, с глухим рыком, вжимаясь в Минхо, замирая внутри. Они лежали, тяжело дыша. Хёнджин откинулся на спину, притянул Минхо к себе. — Ты сказал «твой», — прошептал он, улыбаясь. — Я слышал. Минхо молчал. Он смотрел в потолок, и внутри него всё кипело. ☆ ☆ ☆ Недели в доме без окон превратились в нечто, что Минхо научился называть «нашим временем». Не потому, что он принял эту жизнь — нет, где-то глубоко внутри продолжал тлеть уголёк сопротивления, — но потому, что каждый день был похож на предыдущий, и в этой повторяемости была своя, извращённая, стабильность. Хёнджин установил большое зеркало во всю стену напротив кровати. Теперь Минхо не мог не видеть себя. Каждое утро он просыпался и смотрел на человека в отражении — бледного, с тёмными кругами под глазами, с россыпью засосов на шее, груди, бёдрах, которые Хёнджин обновлял каждые несколько дней, как художник, подправляющий картину. — Ты должен видеть себя моими глазами, — сказал Хёнджин, когда впервые включил свет, чтобы Минхо оценил новое зеркало. — Тогда ты поймёшь. Минхо смотрел на своё отражение, на Хёнджина, стоящего за его спиной, и видел картину, которую тот уже написал сотни раз. Он был объектом. Моделью. Музой. И в этом было что-то освобождающее — не быть человеком, не нести ответственность за свою жизнь, а просто существовать, чтобы на тебя смотрели. Хёнджин кормил его три раза в день. Готовил сам, пробовал новые рецепты, спрашивал, вкусно ли. Минхо отвечал односложно, но ел всё, потому что тело требовало сил, а силы были нужны для одного: чтобы однажды сбежать. Или чтобы выжить. Он уже не был уверен, что ему нужно больше. — Сегодня я хочу нарисовать тебя в движении, — сказал Хёнджин однажды утром, когда Минхо завтракал. — Ты будешь танцевать. Минхо поднял голову. Танцевать. Слово ударило в грудь, как электрический разряд. — Здесь нет места, — сказал он. — Я освобожу, — Хёнджин отодвинул мольберт, стул, тумбочку. Комната стала больше, но всё равно была маленькой — максимум несколько шагов в каждую сторону. — Я не могу танцевать под тишину, — сказал Минхо. Хёнджин достал телефон, включил музыку. Это был старый плейлист Минхо — тот, который он слушал на репетициях. Минхо узнал первые аккорды, и его тело качнулось вперёд, прежде чем мозг успел отдать приказ. — Танцуй, — сказал Хёнджин, садясь на пол с альбомом для набросков. Минхо стоял посреди комнаты, босиком, в одной футболке Хёнджина, которая доходила ему до середины бедра. Музыка лилась из динамика, и его пальцы начали двигаться. Сначала робко, как будто тело разучилось подчиняться ритму. Потом смелее. Он сделал шаг, поворот, ещё шаг. Пространства было катастрофически мало — он натыкался на стены, на кровать, на зеркало, — но он продолжал. Потому что музыка была в нём, и тело вспоминало. Хёнджин рисовал. Минхо видел его в зеркале — сидящего на полу, с горящими глазами, с карандашом, который летал по бумаге. Он смотрел на Минхо так, как смотрел на первые наброски — с жадностью, с восхищением, с тем самым выражением, которое когда-то заставило Минхо поверить, что он особенный. Музыка кончилась. Минхо замер, тяжело дыша. Пот выступил на лбу, футболка прилипла к спине. Хёнджин отложил альбом, встал, подошёл к нему. — Ты прекрасен, — сказал он, обнимая Минхо сзади, прижимаясь грудью к его спине. В зеркале Минхо видел их — двоих, стоящих в центре комнаты, одного в чужой одежде, другого — в своей, одного раскрасневшегося, другого — сосредоточенного. — Отпусти, — сказал Минхо, но голос прозвучал не как приказ, а как просьба. — Не хочу, — Хёнджин поцеловал его в шею, туда, где билась жилка. — Я хочу чувствовать тебя. Ты так долго танцевал для меня. Теперь позволь мне сделать что-то для тебя. Он развернул Минхо к себе лицом, заглянул в глаза. — Ты хочешь этого, — сказал он, и это не было вопросом. Минхо молчал. Он смотрел на Хёнджина, на его лицо, которое за эти недели стало единственным лицом в его мире. Он знал каждую морщинку вокруг глаз, каждый изгиб губ, каждую родинку. Он знал, как Хёнджин пахнет, как дышит, как его пальцы дрожат, когда он держит кисть. Он знал всё, и это знание было тяжёлым, как камень. — Я не знаю, чего я хочу, — сказал он, и это была правда. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Ты хочешь, чтобы тебя держали. Чтобы не нужно было выбирать. Чтобы кто-то решал за тебя. Я всегда это знал. Он поцеловал Минхо, и поцелуй был мягким, почти невесомым, но в нём было столько уверенности, что Минхо закрыл глаза, позволяя себя вести. Хёнджин подтолкнул его к кровати, усадил, сам встал между его коленями. — Раздень меня, — сказал он. Минхо посмотрел на него снизу вверх. Потом поднял руки, начал расстёгивать пуговицы на рубашке Хёнджина. Пальцы дрожали. Он чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, голодный, но не торопящий. Хёнджин ждал, пока Минхо справится с каждой пуговицей, пока стянет рубашку с плеч, пока проведёт ладонями по его груди, по животу, по рёбрам. — Молодец, — прошептал Хёнджин, когда рубашка упала на пол. — Теперь штаны. Минхо замер. Он не мог. Не хотел. Не будет. Он убрал руки, сжал их в кулаки, глядя в сторону. — Не буду, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то, похожее на вызов. Хёнджин посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — раздражение? нет, скорее любопытство. — Не будешь? — переспросил он, и в голосе появилась лёгкая насмешка. — Хорошо. Я сам. Он расстегнул ремень, справился с молнией, стянул штаны. Остался в одних боксерах. Взял лицо Минхо в ладони, поднял его голову. — Посмотри на нас, — сказал он, кивая на зеркало. Минхо посмотрел. В зеркале отражался он — сидящий на кровати, в футболке, которая сползла с плеча, с растрёпанными волосами, с припухшими губами. И Хёнджин — стоящий перед ним, полуобнажённый, с твёрдым взглядом. — Я хочу кое-чего от тебя сегодня, — сказал Хёнджин, и его голос стал ниже, тяжелее. — Я хочу, чтобы ты взял меня в рот. Минхо дёрнулся, попытался отодвинуться, но Хёнджин схватил его за плечи, удерживая на месте. — Нет, — выдохнул Минхо. — Нет, не буду. — Будешь, — Хёнджин сказал это спокойно, но в его голосе была сталь, которая не предполагала возражений. — Ты сделаешь это сам, или я помогу. Но ты сделаешь. Он снял боксеры, и Минхо увидел его член — уже полувозбуждённый, напряжённый. Хёнджин взял его за волосы, мягко, но уверенно, и потянул вниз, заставляя опуститься на колени. — Встань на колени, — сказал он. — Так будет удобнее. Минхо сопротивлялся, упираясь руками в бёдра Хёнджина, пытаясь оттолкнуть его, но Хёнджин был сильнее, и каждое движение Минхо только сильнее прижимало его к полу. — Не надо, — прошептал Минхо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Пожалуйста, не надо. — Ты меня просишь? — Хёнджин наклонился, заглянул ему в лицо. В его глазах было что-то тёплое, почти нежное, но это нежность хищника, который знает, что жертва уже в его лапах. — Хорошо. Я люблю, когда ты просишь. Но ты всё равно сделаешь это. Он надавил на затылок, направляя голову Минхо к своему паху. Минхо зажмурился, стиснул зубы, но Хёнджин большим пальцем нажал на уголок его рта, заставляя разжать челюсти. — Открой, — сказал он мягко. — Не заставляй меня делать больно. Минхо открыл рот, и головка члена коснулась его губ. Она была тёплой, с солоноватым привкусом, и этот вкус заставил желудок сжаться. Он попытался отстраниться, но Хёнджин держал крепко, и единственное, что Минхо мог сделать, — это замереть, не двигаясь. — Бери в рот, — сказал Хёнджин, и в голосе появилось нетерпение. — Ты умеешь. Ты делал это раньше. Помнишь? Минхо помнил. В другой жизни, когда он сам хотел этого, когда опускался на колени перед Хёнджином по своей воле, потому что хотел доставить ему удовольствие. Сейчас всё было иначе. Сейчас он чувствовал только унижение, страх и что-то ещё, что он отказывался называть. Хёнджин надавил на затылок, и член вошёл глубже, коснулся нёба. Минхо захотел выдохнуть, но дыхание перехватило, и из горла вырвался сдавленный звук — что-то между всхлипом и стоном. — Так, — прошептал Хёнджин, начиная медленно двигать бёдрами. — Расслабь горло. Ты справишься. Минхо пытался расслабиться, но каждое движение вызывало спазм, слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной, которая уже собиралась в уголках рта. Он смотрел в зеркало, которое было напротив, и видел себя — на коленях, с распухшими губами, с мокрым лицом, с руками, вцепившимися в бёдра Хёнджина, но не отталкивающими, а просто держащимися, чтобы не упасть. — Смотри на себя, — сказал Хёнджин, и его голос был неровным, сбивчивым. — Посмотри, какой ты красивый. Как хорошо ты меня берёшь. Минхо смотрел. В зеркале его лицо было красным, слёзы капали на пол, а Хёнджин стоял над ним, закинув голову, с приоткрытым ртом, и его пальцы перебирали волосы Минхо, не давая ему отстраниться. — Языком работай, — сказал Хёнджин, и Минхо послушно провёл языком по стволу, обводя головку, делая то, что когда-то делал с удовольствием. Теперь каждое движение было через силу, через сопротивление, но Хёнджин вздыхал, и в этих вздохах было что-то, что заставляло Минхо продолжать. — Глубже, — приказал Хёнджин, и Минхо взял глубже, чувствуя, как головка упирается в горло. Его вырвало, он закашлялся, слюна потекла по подбородку, но Хёнджин не отпустил. — Терпи, — сказал он, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты же хочешь, чтобы я кончил? Хочешь, чтобы я был доволен? Минхо кивнул, сам не зная, зачем. Тело действовало само, подчиняясь голосу, который был единственным ориентиром в этом мире. Хёнджин ускорился, его бёдра двигались быстрее, член входил глубже, и Минхо чувствовал, как слёзы текут ручьями, как дыхание перехватывает, как мир сужается до одного ощущения — влажного, жаркого, нестерпимого. — Смотри в зеркало, — выдохнул Хёнджин. — Смотри, как красиво ты меня берешь. Минхо смотрел. В зеркале он видел себя — на коленях, с распухшими красными губами, с мокрым от слёз лицом, с глазами, которые уже ничего не выражали, кроме пустоты. И Хёнджина — стоящего над ним, с зажмуренными глазами, с открытым ртом, с пальцами, запущенными в волосы Минхо. — Я сейчас, — прошептал Хёнджин, и его тело напряглось. — Смотри. Он кончил, и Минхо почувствовал во рту солёный, горький вкус. Он хотел выплюнуть, отстраниться, но Хёнджин держал его голову, не давая двинуться. — Проглоти, — сказал он, и его голос был спокойным, как всегда. — Проглоти, Минхо. Минхо проглотил. С трудом, через спазмы в горле, чувствуя, как его тошнит, но он проглотил. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с остатками слюны, и он смотрел в зеркало, на себя — униженного, сломленного, чужого. Хёнджин опустился на колени перед ним, взял его лицо в ладони, вытер слёзы большими пальцами. — Молодец, — сказал он, и его голос был полон нежности. — Ты так хорошо справился. Я тобой горжусь. Он поцеловал Минхо, не обращая внимания на вкус, который остался у него во рту. Поцелуй был мягким, успокаивающим, как после долгой разлуки. — Ты мой, — прошептал Хёнджин, прижимая Минхо к себе. — Весь мой. Каждая часть тебя. Минхо не плакал. Слёзы кончились. Он сидел на полу, прислонившись к Хёнджину, и смотрел в зеркало. В отражении он видел двух людей — одного, который держал, и другого, которого держали. И он не мог понять, где заканчивается один и начинается другой. — Я ненавижу тебя, — сказал он, но голос прозвучал так тихо, что это могло быть и «я люблю тебя». «Он делал мне больно, но каждый раз говорил, что это от любви. И я начал верить, что любовь и боль — одно и то же». — Сильвия Плат Хёнджин улыбнулся, поцеловал его в висок. — Ты просто устал, — сказал он. — Пойдём, я уложу тебя спать. Он поднял Минхо на руки — легко, как ребёнка, — отнёс на кровать, укрыл одеялом. Лёг рядом, обнял, прижимая к себе. Минхо чувствовал его дыхание на своей шее, его сердцебиение у своей спины, и в этом было что-то, что он не мог назвать. Не страх. Не покорность. Что-то, что росло в темноте, как грибы, — без солнца, без воздуха, но живучее. — Завтра я повезу тебя к озеру, — сказал Хёнджин, гладя Минхо по волосам. — Там красиво. Я хочу нарисовать тебя на природе. — Ты отпустишь меня? — спросил Минхо, и в голосе не было надежды. — Нет, — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Я просто покажу тебе мир. Но ты всегда будешь возвращаться. Потому что это твой дом. Потому что я — твой дом. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал вкус во рту, который не мог забыть, чувствовал слёзы на щеках, которые высыхали, чувствовал руки Хёнджина, которые держали его так, будто он был самым ценным, что есть в этом мире. — Спи, — сказал Хёнджин. — Завтра будет новый день. Минхо уснул, и ему приснилось зеркало. В нём он стоял на коленях, а Хёнджин смотрел на него сверху вниз. Но лицо у Минхо было спокойным, почти счастливым. И он не понимал, это сон или воспоминание о том, что будет. ☆ ☆ ☆ Утром Хёнджин разбудил его поцелуем в лоб. Минхо открыл глаза и увидел над собой его лицо — сосредоточенное, почти торжественное. — Доброе утро, — сказал Хёнджин. — Я люблю тебя. Минхо посмотрел в зеркало, на их отражение, и подумал, что, может быть, в этом и есть любовь. Не та, о которой пишут в книгах, а та, которая растёт в темноте, как грибы, — без солнца, без воздуха, но живучая. — Я знаю, — ответил он, потому что это была правда. Хёнджин улыбнулся, и в его улыбке было столько счастья, что Минхо на секунду забыл, где находится. Или не забыл, а просто перестал считать это важным. — Сегодня мы поедем к озеру, — сказал Хёнджин, вставая с кровати. — Я приготовил завтрак. А потом ты будешь позировать на берегу. Я давно хотел нарисовать тебя в солнечном свете. Минхо сел, потянулся. Тело болело, но это была другая боль — не та, к которой он привык. — Я не буду убегать, — сказал он, и это было обещанием. — Я знаю, — ответил Хёнджин, протягивая ему чашку кофе. — Ты уже дома. Они пили кофе вдвоём, глядя в большое зеркало, и Минхо думал о том, что, возможно, Хёнджин был прав с самого начала. Возможно, он действительно завладел его сердцем задолго до того, как запер его в этой комнате. И всё, что случилось потом, — не похищение. Это было возвращение. Возвращение того, что всегда принадлежало. За окном, которого не было, вставало солнце. А в комнате без окон начинался новый день, который был похож на предыдущий и на все, что будут после. ☆ ☆ ☆ Озеро оказалось небольшим, окруженным соснами, которые отражались в темной воде. Хёнджин припарковал серый седан на грунтовой дороге, вышел, открыл дверь для Минхо. Минхо ступил на землю — босиком, потому что Хёнджин не дал ему обувь, сказав, что «трава должна чувствовать кожу». Земля была прохладной, влажной после ночного дождя, и Минхо почувствовал, как каждый шаг отдается в позвоночнике. Они шли по тропинке, Хёнджин нес этюдник и рюкзак. Минхо шел впереди, чувствуя на себе взгляд. Он мог бы побежать. Лес был рядом, дорога — тоже. Но он не побежал. Не потому, что не мог — ноги были слабы, но адреналин сделал бы свое дело. Он не побежал, потому что знал: Хёнджин догонит. И тогда будет хуже. Или потому, что часть его — та, что росла в темноте, — не хотела бежать. — Здесь, — сказал Хёнджин, выходя на поляну у воды. — Свет идеальный. Он расстелил плед, достал из рюкзака термос, фрукты, хлеб. Минхо стоял, смотрел на воду, на сосны, на небо, которое было бледно-голубым, почти прозрачным. Воздух пах хвоей и влажной землей. Он забыл, как пахнет мир. — Садись, — сказал Хёнджин, протягивая ему яблоко. Минхо сел на плед, взял яблоко. Откусил. Сок потек по пальцам, и он облизал их, чувствуя вкус, который был забытым, как воспоминание о другой жизни. Хёнджин смотрел на него, не притрагиваясь к еде. — Ты красивее, чем все, что я когда-либо рисовал, — сказал он. — Я думал, что знаю тебя. Но каждый день ты открываешься заново. Минхо жевал, не отвечая. Он смотрел на озеро, на то, как солнце дробится на воде, и думал о том, что, возможно, это и есть свобода. Не возможность уйти, а возможность сидеть на пледе, есть яблоко и смотреть на воду, зная, что кто-то смотрит на тебя. Хёнджин достал альбом, начал рисовать. Минхо сидел неподвижно, как учили, но через несколько минут Хёнджин сказал: — Не надо позировать. Просто будь. Минхо лег на плед, закрыл глаза. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы. Он слышал, как скрипит карандаш по бумаге, как дышит Хёнджин. И в этом было что-то, что он не мог назвать. Покой. Или смирение. — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин, и Минхо открыл глаза. — Я знаю. — Ты тоже меня любишь. Ты просто боишься признать. Минхо посмотрел на него. Хёнджин сидел, скрестив ноги, с альбомом на коленях, и в его глазах была та самая уверенность, которая когда-то казалась ему защитой, а теперь — приговором. — Может быть, — сказал Минхо. — Я не знаю. — Я подожду, — Хёнджин улыбнулся. — У нас есть время. Он снова взялся за карандаш, и Минхо закрыл глаза, чувствуя, как солнце рисует на его веках красные круги. Он думал о том, что, возможно, Хёнджин прав. Возможно, он действительно любит его. Не той любовью, которую показывают в фильмах, а другой — той, которая растет в темноте, не видя света, но цепляясь за жизнь. Или это не любовь. Или это что-то, для чего в языке нет названия. Он не знал. Но он знал, что в этот момент, на берегу озера, с яблоком в руке и с Хёнджином рядом, он не хотел убегать. И этого было достаточно. Они вернулись в студию к вечеру. Хёнджин поставил этюдник, развернул свежий набросок. Минхо увидел себя — лежащего на пледе, с закрытыми глазами, с яблоком в руке. На рисунке он выглядел спокойным, почти счастливым. — Это я? — спросил он. — Это ты, — ответил Хёнджин. — Настоящий. Минхо долго смотрел на рисунок, потом перевел взгляд на Хёнджина. — Я не знаю, кто я, — сказал он. — Я знаю, — Хёнджин взял его за руку. — Я покажу тебе. Он подвел его к зеркалу, встал за спиной. В отражении Минхо видел себя — загоревшего, с растрепанными волосами, в чужой одежде. И Хёнджина — с краской на пальцах, с горящими глазами. — Ты — мое вдохновение, — сказал Хёнджин. — Ты — причина, по которой я просыпаюсь. Ты — свет, который я искал всю жизнь. Ты — это я. Минхо смотрел в зеркало, и ему казалось, что он видит не себя, а кого-то другого. Кого-то, кто уже не принадлежит себе. Кого-то, кто стал частью картины. — Я не хочу быть чьим-то, — сказал он, но голос был слабым. — Ты уже чей-то, — Хёнджин поцеловал его в плечо. — Ты мой. Минхо закрыл глаза, и в темноте он снова увидел себя — лежащего на пледе, с яблоком в руке, спокойного. И он не знал, это сон или реальность. Или что-то между. ☆ ☆ ☆ Дни в студии превратились в череду повторяющихся ритуалов. Утром — кофе, который Хёнджин варил сам, потому что «в автомате нет души». Потом — завтрак, который они ели вместе, глядя в зеркало. Потом — позирование. Минхо сидел, лежал, стоял, двигался, как просил Хёнджин. Он перестал сопротивляться. Не потому, что сдался, а потому, что сопротивление требовало энергии, а энергия уходила на то, чтобы просто оставаться в сознании. Хёнджин работал каждый день. Он рисовал Минхо в разных ракурсах, разными материалами. Углем, пастелью, маслом, акварелью. Он был одержим, но эта одержимость теперь была спокойной, размеренной, как прилив. Он мог часами не отрываться от холста, а потом вдруг отложить кисть, подойти к Минхо, обнять его и сказать: «Ты устал. Давай отдохнем». Иногда они лежали на кровати, и Хёнджин гладил его по спине, рассказывая истории из детства. О том, как он впервые взял в руки кисть. О том, как его бабушка показывала ему, как смешивать краски, чтобы получить нужный оттенок. О том, как он боялся темноты и спал с ночником до двенадцати лет. Минхо слушал, и в эти моменты Хёнджин казался ему не тюремщиком, а человеком. Просто человеком, который запутался. — Ты не боишься, что я однажды уйду? — спросил Минхо, когда они лежали в темноте. — Ты не уйдешь, — ответил Хёнджин, и в его голосе была уверенность, которая не оставляла места для сомнений. — Откуда ты знаешь? — Потому что тебе некуда идти. Потому что я — твой дом. Потому что ты уже пробовал жить без меня и знаешь, как это — пусто. Минхо замолчал. Он думал о своей старой квартире, о друзьях, о танцах. И с удивлением обнаружил, что эти воспоминания становятся тусклыми, как старые фотографии. Он помнил ощущения, но не чувства. Он помнил, что был счастлив, но не мог вспомнить, как это — быть счастливым. — Я не хочу забыть, — сказал он. — Что? — Кто я. Хёнджин повернулся, посмотрел на него в темноте. — Ты — тот, кого я люблю, — сказал он. — Этого достаточно. Минхо хотел сказать, что нет, не достаточно. Что он был кем-то до Хёнджина, и этот кто-то имел значение. Но слова застряли в горле, потому что он уже не был уверен, что это правда. ☆ ☆ ☆ Однажды ночью Минхо проснулся от того, что Хёнджина не было рядом. Он сел, огляделся. Лампа горела, но комната была пуста. Дверь в мастерскую была открыта, и оттуда доносился свет. Минхо встал. Ноги были слабыми, но он пошел. Он вошел в мастерскую и увидел Хёнджина, стоящего перед большим холстом. На холсте был Минхо — не спящий, не спокойный, а смотрящий прямо на зрителя, с глазами, полными страха. Лицо было написано с такой детализацией, что казалось, художник смотрел на оригинал, а не на фотографию. — Что это? — спросил Минхо, и голос его дрогнул. Хёнджин обернулся. В его глазах не было удивления, только спокойствие. — Это ты, — сказал он. — Тот, кем ты был. Но я переписываю это. Он взял кисть, обмакнул в белую краску и начал закрашивать лицо на холсте. Минхо смотрел, как исчезают его глаза, его губы, его лицо. Белая краска ложилась толстым слоем, скрывая то, что было. — Зачем? — прошептал Минхо. — Потому что это был не ты, — ответил Хёнджин. — Это был страх. А страх — не твое лицо. Я нарисую тебя настоящего. Он отложил кисть, подошел к Минхо, взял его за руку. Привел обратно в спальню, уложил в кровать. — Спи, — сказал он. — Завтра я начну новый портрет. Минхо закрыл глаза, и ему приснилось, что он стоит на берегу озера, а в воде отражается не его лицо, а чужое. И он не мог понять, чье это лицо — его или Хёнджина. Утром он проснулся и увидел на мольберте новый холст. Белый. Пустой. Ждущий. Хёнджин стоял у окна, смотрел на него. — Ты готов? — спросил он. Минхо кивнул. Не потому, что был готов. А потому, что понял: это не вопрос. Это утверждение. И в комнате без окон начался новый день, который был похож на предыдущий и на все, что будут после. Но в этот день Минхо решил, что перестанет смотреть в зеркало. Потому что в зеркале он видел не себя. Он видел картину, которую Хёнджин писал всю жизнь. И он не знал, где заканчивается картина и начинается он. ☆ ☆ ☆ «Он запер меня в своей любви, как в самой красивой тюрьме. И я перестал хотеть на волю». — Жан Жене «Ничто так не обезличивает человека, как любовь, которая не оставляет ему права быть собой». — Эрих Фромм, «Искусство любить» «Я гляжу в зеркало и вижу тебя. Ты настолько во мне, что меня уже нет». — Поль Валери The end ^^