Игра в поддавки

Огни погасли. Спит больная львица, Дрожит в асфальте мокрое стекло, И Вы на улице — на пять минут царица — Волочите разбитое крыло.

© Александр Вертинский, «Танцовщица»

      Страшно хотелось вымыться. Даже не вымыться, а прямо-таки вылезти из кожи вон. От прикосновений к любой части тела по спине бежала встряхивающая дрожь, а в носу больно щекотало.       Манька неслась по улице, не оглядываясь и хватая воздух нервно искривившимся ртом. Каблуки иногда цеплялись за решетки люков и камешки, платье от ветра поднималось, обнажая поцарапанные бёдра. Не было совершенно никакой разницы: увидит ли кто, спросит ли, что случилось. Манька бы не обратила внимания. Манька бы раненным зайцем промчалась мимо. Упала бы — вскочила и побежала дальше. Лишь бы снова не показался он… Этот страшный зверь.

***

      В дверь остервенело постучали, едва не снеся её с петель. Предположить, кто мог настолько бесцеремонно ломиться в кабинет, было трудно. — Войдите! Дверь моментально распахнулась. Споткнувшись о порог и полетев на пол, ввалилась Манька. В коридоре осталась озадаченная мужская фигура с фуражкой в руках. — Глеб Георгиевич, я говорил гражданке, мол, к вам нельзя, останавливал, грозился… — Довольно, — осадил в ответ Жеглов. — Довольно. Гражданку я знаю. Ступай. Паренёк растерянно нацепил головной убор, приставил ладонь к козырьку, выпалил привычное «есть, товарищ капитан!» и с прежним осадком озадаченности ретировался. Дверь захлопнулась.

***

      Манька всё ещё сидела на коленях. По щекам бежали слёзы, а слова застыли в горле и жгли изнутри, как воспалённые при ангине гланды. Было страшно, что она ворвалась к Глебу. Было стыдно, что она ворвалась к Глебу. Дышать хотелось тише, но после всего произошедшего из груди вырывались громкие рваные вдохи. — Что, Манька, что? — наклонился он, заглядывая ей в лицо. — Чего тебя сюда принесло? Чего ревёшь? Она поднялась и медленно подошла к стулу, на котором всего несколько недель назад ёрничала, выкобенивалась, дерзила… Не надо было. Не надо было выпендриваться. Манька неуверенно села. Снова воцарилась тишина. — Мань, не тяни резину, а. У меня рабочий день кончается через пятнадцать минут… — Вот что!!! Вот!!! — Манька задрала порванное у подола платье, показывая Глебу ярко-лиловые полоски на коже. — Видишь?! Видишь ты?! В переулке… меня… Какая-то морда преступная… — Голос задрожал. — Подходит, спрашивает: «Сигаретки не найдётся, барышня?» А у меня как назло кончились… Я бы дала, дала, честное слово! Но отвечаю: «Извините, не могу ничем помочь». Думаю, уйдёт сейчас, как это обычно бывает… Смотрю на него — глаза такие сальные, звериные. Подошёл медленно, пока я в ступоре была, а потом... За грудь взял… Навалился… Я сразу кричать, а он шляпку мою схватил и… — Манька накрыло лицо ладонью. — Кричу как в подушку… Ловлю его пальцы, пытаюсь сдернуть с себя… И ничего… И ни-че-го не получилось. Больно было. Она замолкла. Теперь тишина казалась звенящей и очень гнетущей. Манька положила локти на стол и уронила голову в руки. Никогда Жеглову ещё не приходилось видеть еë настолько бессильной. Всегда она была на язвительном подъеме, знала жизнь, казалось, вдоль и поперек. А теперь — молчит. Убитая. Абсолютно точно убитая.       Тёплая и едва заметно дрожащая ладонь легла ей на плечо. — Дела, Марья Афанасьевна… Это было сказано с упрёком, но в то же время с каким-то отеческим пониманием. — Это ж надо, Манька Облигация добровольно прилетела в МУР. Капитулировала, ч-ч-ёрт его за ногу, — заметил Жеглов. — Ты ещё шутки шутить будешь?! Смешно тебе, гаду?! Смешно?! — возмутилась она, выскочив из-под его руки и метнувшись в угол. Маня смотрела на него опухшими глазами, полными отчаянной злости. Тушь небрежно текла по лицу, размазанная помада внешне делала распахнутый рот ещё больше. Руки безвольно водили по стене. Было непреодолимое желание слиться с поверхностью, исчезнуть, раствориться… Зря. Зря она пришла к Глебу. Дура. И правда. Всё это так смешно… — Мань, прости. Прости. Я не специально. Нас в МУРе такими историями не удивить, вот и вырвалось. Глеб ухмыльнулся и ступил шаг навстречу отскочившей Маньке. Внезапно — она вскрикнула. Вскрикнула коротко, дрогнув на месте. Глеб напомнил его. Того самого. Из переулка. Он тоже тогда улыбался. Он тоже тогда сделал шаг навстречу. Дружелюбный шаг навстречу. И Маньке стало страшно от самой себя. Насколько её бойкий образ в действительности беззащитен? Она сползла на пол и, закрыв рот руками, беззвучно разрыдалась.       Жеглов подошёл аккуратно, чтобы не спугнуть Маньку окончательно, присел на корточки. Взяв её за запястья, опустил мокрые от слёз ладони. — Глебушка… Скажи, что вы его найдëте… Глебушка, я тебя очень прошу. Глебушка, я хоть и сама не ангел, но ведь имею право на справедливость… Имею ведь… — жмурясь, говорила она сдавленным голосом. — Милая, посмотри на меня. — Манька подняла большие зелёные глаза на Глеба. — Ты мне лучше вот что скажи: адрес какой у переулка? Рядом бы́л кто? — Газетный. Цифру не знаю… Мимо только мальчик с мамой проходили. Но меня тогда ещё… не тронули, — ответила Манька. — А выглядел гражданин как? Запомнила? Приметы, может, особые были? — Страшный он был. Страшный. Нос орлиный, глаза — кошачьи, дикие такие… А сам — морщинистый, но не старик точно. Уродливый! — взвизгнула Манька. — И шрам был у него на паху. Большой шрам, неровный… Свежий, ещё нитки торчали. Маня снова замолкла. Она смотрела в лицо Жеглову и без слов умоляла: «Прошу тебя, Глебушка, спаси меня, ради бога!..» А у него взгляд был по обыкновению строгим, с бровями, съехавшимися к переносице, и сосредоточенно прищуренными глазами. Он всë понял. Всë услышал. Но ему эмоционировать по должности не полагалось. Нельзя. Непрофессионально это как-то...       Вдруг — грозный и бесчувственный Глеб Георгиевич раскинул руки навстречу Маньке. В чём-то его взгляд стал виноватее, но добрее. Смотри, мол, тоже человек я! И чувствую всё, как все.       Манька кинулась ему на шею и взвыла не своим голосом. Ногти — такие красивенькие, красные, но местами поломанные и стёртые об асфальт, — впились в пиджак Жеглова, но никак не могли ухватиться за него так, чтобы нутро успокоилось. Пальцы цеплялись за ткань, соскальзывали, снова цеплялись… Слабой чувствовала себя Манька, но сейчас этого хотелось просто невообразимо. Чтобы был кто-то посильнее. Кто-то, с кем будешь знать, что всё будет хорошо. А хорошо могло стать лишь тогда, когда получится до конца изрыгнуть из себя весь пережитый ужас. Некрасиво и сквозь слёзы, сжимая в ладони пиджак капитана милиции. Глеб покорно опустился на одно колено и робким движением сцепил свои руки за спиной Маньки. Плач постепенно стих. — А я ещё, знаешь, сразу думать начала: в случае чего обязательно сделаю аборт… — зашептала Манька, положив голову на плечо Жеглова. — Потом решила — не дойдёт до аборта: он только пару раз толкнулся, а я ему р-раз — в пах каблуком. Как завопит… Время выиграла… Укусила его за палец и выползла… Он даже закончить не успел… Потом уже бегу и понимаю: больно, больно-то как… Неприятно… А к врачу-то, по-хорошему, всё равно топать… — Завтра придёшь сюда к десяти — составим фоторобот. Расскажешь подробно, что за морщины, какие глаза и нос. Шарапов только рад будет, что ему новое дело прилетело. У него выходной сегодня. Возится там с дитём, бедный, приходит на работу как на праздник. — Глеб иронично прыснул. Услышал, как Манька сквозь всхлипы неловко хохотнула над ухом. — Он этого извращенца быстрее меня отыщет, я тебе зуб даю. Вот сама увидишь. Манька доверчиво кивнула. На губах впервые за весь разговор заиграла неуверенная улыбка. Слёзы всё ещё душили, но теперь от ощущения безопасности и осознания своей выпуклой слабости, которую можно больше не скрывать.       Глеб резким движением задрал платье, прижав дëрнувшуюся Маньку к себе. — Тише-тише. Свои. — Он всмотрелся в несколько крупных царапин, рассёкших бедро, и с хирургическим хладнокровием ощупал посиневшую кожу вокруг. — Больно? — Как сказать… Бывало и побольнее, — выцедила в ответ Манька. — Это он так тебя? — Это я сама себя. Он ухватился за бёдра. Надо было спасаться… Царапать и бить. — Манька, вжавшись в плечо Жеглова, подняла ладонь и осмотрела обломавшиеся в кое-каких местах ногти. — Бросала бы ты, Марья Афанасьевна, дела свои амурные, — немного подумав, сказал Глеб. — Покарала тебя судьба за них, ох, покарала… Тебе работать надо. Работать. А ты — по хазам да по малинам… Говорил я уже это всë. Го-во-рил. Манька отпрянула и оперлась на стенку. — Задумалась? — продолжал Глеб. — То-то же. Не получится уже телом торговать. Знаю я и вижу, Мань. Кто ж снова к мужику случайному полезет после того, как этот самый случайный мужик над тобой в подворотне измывался? — Ой, хватит тебе… — закатила глаза Маня, устало проведя затылком по стене. — И так тошно. Давай без нравоучений. — Ты, смотрю, ожила помаленьку. Снова на тунеядский язык перешла. — Глеб поднялся и отошёл к столу. Жаль было Маньку. Но кто же он такой, чтобы ей в этом признаться?! Совесть не позволяла. Манька — претендентка на сто первый километр. И давать при ней слабину не позволялось. Хотя, может, слабина была и в том, что совершенно не получалось произнести вслух простое: «Жаль мне тебя, Марья Афанасьевна, по-человечески жаль».       Манька подкралась сзади. — Глебушка… А его посадят? — невинно спросила она. Глеб усмехнулся. — Посадят, дорогая. Посадят. Суровую задумчивую фигуру Жеглова сцепило резкое объятие. Манька, в отличие от него, внутри теперь совершенно ничего не утаивала. Обидчик будет наказан, а она — сла-ба-я!       Жеглов неуклюже развернулся и скованно положил руки ей на плечи. Последовал короткий, но искренний поцелуй в растрёпанную кудрявую шевелюру. — А шляпка ж твоя где? Манька взглянула на Жеглова глазами напуганного ребёнка, которого поймали за чем-то секретным. — В переулке… Похоже… — А это оч-ч-чень хорошо! — Глеб заулыбался. — Ты себе представить не можешь, как хорошо! Если её оттуда никто не спёр, у нас будет отличная улика. Говоришь, рот тебе ей заткнули? — Заткнули… — Блестяще. Это прекрасно, Мань. Остаётся надеяться, что шляпка там так и валяется. Нас ждёт. Манька довольно приподняла уголок рта, осознавая преимущество своей рассеянности. Слабая, слабая, слабая... Но ей помогут. Не зря она прибежала в МУР. Как это всё-таки было здорово, прийти к Глебу!.. Именно к Глебу. Никакая она не дура.       Озаряя кабинет счастливыми глазками, она развернулась и неспеша пошла к двери. — А вообще... Жаль мне тебя, Марья Афанасьевна, по-человечески жаль, — раздалось вслед. Манька обернулась. Не двинувшись с места, взглядом её провожал такой же, как и всегда, серьёзный Глеб Георгиевич Жеглов.

…И поэтому, знаю, со мной

Ничего не случится.