Я не хочу быть вашей игрушкой

Жизнь не всегда выступает в роли мудрого учителя; гораздо чаще она ведет себя как хладнокровный архитектор человеческих трагедий. Она не просто раздает карты — она заставляет играть по правилам, в которых проигрыш предрешен заранее. Для Антона Шастуна эта игра началась с первого вздоха, и с каждым годом ставки становились всё невыносимее.

Он родился в тенистых, пропахших пылью и безнадегой закоулках южной столицы Империи. В семье Шастунов, где каждый грош был на счету, Антон стал седьмым ребенком и величайшим разочарованием. Судьба сыграла с ним злую шутку: в доме, где правили шесть старших братьев-альф, он оказался единственной омегой. Его братья были словно высечены из одного куска гранита — широкоплечие, темноглазые, с тяжелыми кулаками и хищной уверенностью в каждом движении. Антону же от этой породы не досталось ничего, кроме аномального, почти пугающего роста в 198 сантиметров. Он был похож на надломленный росток: высокий, нескладный, с россыпью непослушных кудрей и глазами цвета мокрой весенней травы. В этой семье его зеленоглазый взгляд считался клеймом чужака, а хрупкое телосложение — приглашением к издевательствам. К своим восемнадцати годам Антон превратился в тень, привыкшую скользить вдоль стенок. У него не было аттестата, но была жажда жизни, которую не смогли задушить даже Майя с Андреем. Пока родители вкладывали последние крохи в «перспективных» сыновей-альф, Антон воровал знания. Втайне от всех, прячась в сыром подвале, он глотал старые книги, выстраивал в голове сложные математические лабиринты и мечтал о мирах, которые лежали за пределами их нищего района. Его разум был острее, чем у любого из братьев, но в этом доме ум омеги не стоил и корки черствого хлеба. Праздником совершеннолетия для него стал выход на рынок. Отец, чьи руки вечно пахли мукой и дешевым табаком, сам пек тяжелые караваи, а Антон был обязан их продавать. Весь день он проводил за шатким прилавком, возвышаясь над толпой, словно маяк в море людской злобы. Ему приходилось глотать чужое хамство и, стиснув зубы, терпеть липкие взгляды случайных альф, которые видели в нем лишь бесправную игрушку, удобную вещь для удовлетворения прихотей. Хотел бы Антон сбежать? Эта мысль была его единственной молитвой перед сном. Но реальность сжимала горло крепче отцовских пальцев. У него не было документов — паспорт был надежно спрятан в родительском сейфе «для сохранности». В кармане лежал лишь разбитый кнопочный телефон, а каждый заработанный рубль до последней копейки перекочевывал в тяжелый кулак отца. Антон слишком хорошо помнил вкус собственной крови на губах, когда однажды попытался утаить мелочь на новую тетрадь. Братья быстро напомнили ему, что у омеги в этом доме нет права на собственность. Он оставался пленником в клетке, стены которой были выстроены из нищеты и родственной жестокости. И единственное, что ему оставалось — это стоять за прилавком, пряча в глубине зеленых глаз искры несломленной воли. В один из бесконечно долгих дней Антон, как обычно, покорно сидел за обшарпанным прилавком. Небо над южной столицей Империи затягивалось тяжелыми серыми туманами, и вечер, словно липкая смола, растекался по грязным улицам. Рынок, уставший от дневного зноя, начинал бурлить с новой силой: возвращающиеся с работы люди торопились скупить остатки, а сумерки выманивали из подворотен тех, кто предпочитал тень свету. Среди прохожих мелькало всё больше альф. Не тех респектабельных господ в дорогих костюмах, что жили в центре, а рыночного отребья — грубых, неотесанных, пахнущих дешевым алкоголем и застарелым потом. Они чувствовали себя хозяевами этого дна и не упускали возможности поглумиться над беззащитными. Особый интерес для них представляли омеги. А в последние недели рыночная молва всё чаще шепотом разносила весть о «новом» омеге у хлебного прилавка — юном, нетронутом, не запятнанном печатью принадлежности какому-либо альфе. Антон был именно таким. Его кожа, бледная от постоянного недоедания, казалась почти прозрачной в сгущающихся сумерках, а от нескладной, но по-своему изящной фигуры исходил тонкий, едва уловимый аромат — свежий, как утренний лимон, и нежный, словно цветущий жасмин. Этот запах, невинный и манящий, действовал на рыночных альф как красная тряпка на быка, пробуждая в них самые низменные инстинкты. И вот один из них, грузный мужчина с сальными волосами и тяжелым, как могильный камень, взглядом, приблизился к прилавку. От него разило перегаром дешевого пива и каким-то приторно-едким одеколоном, маскирующим запах немытого тела. Он остановился, тяжело оперся о прилавок, заставив его жалобно скрипнуть, и уставился на Антона плотоядным взглядом. — Здравствуйте, — голос Антона, несмотря на страх, прозвучал вежливо и тихо. Он заставил себя поднять глаза на покупателя. — Вы хлеб брать будете? — Буду, — оскалился альфа, и в его желтых зубах застряло презрение. — Но не хлеб, а тебя. С этими словами мерзавец резко выкинул руку и сжал тонкое запястье Шастуна. Хватка была стальной, причиняющей мгновенную боль. — Ты так вкусно пахнешь, кудрявый, — прорычал он, подтягивая омегу к себе. Антон стиснул зубы так, что челюсть свело, и резким, отчаянным движением выдернул руку из грязных пальцев альфы. Шагнув назад, он прижал ушибленное запястье к груди. — Не трогайте меня, — в его голосе прозвучала неожиданная твердость, смешанная с ужасом. Альфа на мгновение опешил от такого отпора. На его лице, багровеющем от ярости, отразилось непонимание: как этот хрупкий омега посмел сопротивляться? — Ты еще будешь сопротивляться, шлюха? — взревел он, и его голос, сорвавшись на фальцет, разнесся по рынку. — Ты мне обязан дать! Вы, омеги, никто! Твари бесправные! Впав в звериную ярость, альфа, не разбирая дороги, бросился за прилавок. Он накинулся на Антона всем своим весом, сбивая с ног. С глухим стуком Шастун рухнул на грязный дощатый пол. Альфа подмял его под себя и начал грубо рвать на нем тонкую рубашку, его руки, грязные и жадные, шарили по телу. Антон отчаянно сопротивлялся. Он бил альфу локтями, пытался оттолкнуть, кусался, его зеленые глаза горели ужасом и ненавистью. Он понимал, что проигрывает, что его сила тает с каждой секундой, но сдаваться без боя он не собирался. Вокруг них продолжалась рыночная жизнь. Люди проходили мимо, некоторые бросали равнодушные взгляды, другие ускоряли шаг, делая вид, что ничего не замечают. Никому не было дела до судьбы бедного омеги, на которого напали в подворотне. Это было обычным делом, частью жестоких законов этого мира. В пылу борьбы Антон умудрился как-то извернуться и, собрав последние силы, сильно ударил альфу ногой в живот. Тот охнул, отпрянул и на мгновение ослабил хватку. Но тут же его взгляд упал на его собственную грязную, засаленную рубашку, на которой теперь виднелся след от ботинка Антона. — Ах, ты ж мразь! — закричал альфа, и в его голосе прозвучала первобытная ненависть. — Испортил мне рубашку! Ты за это ответишь! Удар... Тяжелый, как кузнечный молот, кулак обрушился на скулу Антона. Голова омеги мотнулась, в глазах потемнело. Еще удар... В живот, заставляя Антона согнуться в три погибели, хватая ртом воздух. И еще... В спину, ломая ребра и вышибая сознание. Альфа избивал его с какой-то садистской методичностью. Удары сыпались один за другим: в голову, в живот, по спине. В глазах Антона все расплывалось, мир превратился в сплошной калейдоскоп боли и тьмы. Крови было очень много. С разбитых губ, из носа, с рассеченной брови — красные капли стекали на грязный пол, смешиваясь с пылью и грязью. Боль, острая, пульсирующая, пронзала все тело, словно тысячи раскаленных игл. Омега старалась сопротивляться, дергаться, но силы покинули его. У него не осталось даже сил кричать. Наконец, альфа, уставший от избиения, последний раз пнул неподвижное тело Антона и, сплюнув на пол, пошел прочь, скрываясь в сумерках. Рынок медленно затихал. Тишина, тяжелая и зловещая, опустилась на место трагедии. Через какое-то время женщина-альфа из соседнего прилавка, которая все это время с ужасом наблюдала за происходящим из-за угла, осторожно подошла к Антону. Она была простой торговкой, ее лицо было изрезано морщинами, а руки были грубыми от тяжелой работы. Она присела рядом с Антоном, который лежал на полу, уткнувшись лицом в грязь. Ее глаза, обычно суровые, наполнились тревогой и жалостью. — Ох... Милый ты мой... — прошептала она, и в ее голосе прозвучали слезы. — Что же они с тобой сделали, ироды... Она осторожно помогла Антону подняться и сесть, прислонив его спиной к прилавку. Омега застонал от боли, его голова бессильно упала на грудь. У него не было сил даже поднять веки. Кровь продолжала течь из его ран, заливая его лицо и рубашку. Женщина, трясущимися руками, достала свой старый кнопочный телефон и начала набирать номер скорой помощи. Она понимала, что этому мальчику нужна помощь, и что если она ничего не сделает, то он может умереть прямо здесь, на грязном рыночном полу.