Семейная библиотека

Амир Шаир и ибн-амир Зубейр сидели в родительской личной библиотеке: сегодня там книги, свитки и отцовские рукописи не падали на голову и не норовили ушибить рога. Так что там сейчас было лучше, чем в кабинетах и отца и сына. Благость эта происходила оттого, что накануне венценосная матушка Адиля вместе с тетушкой Тахсиной не смогли быстро найти нужных записок отца для их очередного научного трактата: все же изобретал заклинания отец куда более охотно, нежели описывал их, и после многих битв и уговоров матушка и тетушка Тахсина сошлись на том, что легче окончательное описание делать им самим, после того, как отец внятно объяснит им на словах и оставит хоть какие-то записки и зарисовки схемы заклинания. Матушка, нередко помогавшая ему в этом изобретательстве и разработавшая с ним вместе не один артефакт и не одно заклинание, уже неплохо разбиралась в никому более не ясной тайнописи амира Шаира, и так заклинания могли дойти и до других навей, нуждающихся в них. А на сей раз вечер научных изысканий не сложился, так как отец превзошел себя и закинул черновик так удачно, что записи никак не могли найти, а сам амир Шаир отсутствовал, решая какие-то дела в городе. Так что двумя решительными навками были призваны слуги и под строгими и внимательными взглядами библиотеку аккуратно убрали, не меняя притом ничего лишнего. Черновик в процессе был благополучно найден, а библиотека — в которой просто так, без присмотра, отец не допускал слуг убирать, как и в своем кабинете, чтобы ему не нарушили его важнейший творческий беспорядок, который включал важные черновики и записи на полу, стульях и прочих удобных ему местах вроде подоконника — внезапно оказалась чище кабинетов и амира Шаира, и ибн-амира Зубейра. Там порядок худо-бедно помогали поддерживать секретари, но так хорошо, как мама и тетушка Тахсина, редко справлялись. Зубейр с интересом оглядывал прекрасно знакомое ему с младых когтей помещение, пока отец с еще большим интересом читал новую главу его рукописи. Это было каждый раз немного забавно и странно: обсуждать историю описанных им приключений с непосредственным их участником и главным героем. Всё же, если бы Зубейр своего героя сочинил, тот не приходил бы к нему с претензиями, что он всё не так написал. Впрочем, на это у него всегда был один хороший ответ: — Вот сам бы написал — и всё было бы так, как надо. Отец, который вечно не мог собраться написать всё нужное — вот как те же свои магические изыскания — и успешно записывал разве что стихи, страдальчески морщил нос и лез с редактурой в его рукопись. Зубейр в ответ раз за разом закатывал глаза, но многие правки всё же принимал. Потому что нельзя не отдать должное отцу: вкус и литературное чутьё у него были отличные и книгу он не раз изрядно украшал. Хотя, разумеется, не со всем Зубейр был согласен. В этот момент отец сказал, прерывая его размышления: — А мне нравится этот эпизод, где я читаю повести и поэмы о Кровавой Мести… Я и в самом деле их читал в то время, как ты догадался? Зубейр привычно закатил глаза. — Ты рассказывал, папа, раз тридцать. — В самом деле? Не помню! Видимо, я слишком часто рассказывал эту историю! Обычно у меня память получше! — В самом деле, — буркнул Зубейр. Действительно ему и дядюшке Фархаду, который родился с Зубейром в один год, а потом и младшим рассказывали эту историю столько раз! И мать, и отец, и другие участники, потому что приключения родителей были действительно восхитительными и  все дети любили эту «сказку», случившуюся в реальности, и немного завидовали участникам. Так что Зуйбейр был уверен: он слышал эту историю точно больше тысячи раз. Тысяча — это ведь всего лишь три с небольшим года каждый вечер. Маленькие нави, тем более из бени-Азимов, куда упорнее, и, полюбив историю, слушают её дольше жалких трех лет. Само собой, поскольку это не была сказка с твёрдым и уверенным строем, сложившимся за века, сюжет то и дело рассказывали по-разному, вспоминая разные эпизоды, задерживаясь на разном, с любовью или усмешкой. Но уж точно именно про это отец рассказывал не менее раз тридцати! — Но раз уж ты за это взялся, можно было и повеселее написать! — перешел от похвал к критике амир Шаир. — Ну вот что это такое? — и отец зачитал вслух фрагмент, к которому имел претензии: — «Волшебный ковер, как и обещал мудрый сахир, взлетел, неся бин-амиру прямо к башне коварного Шаира и, преодолев все преграды магии, Адиля влетела в окно. Там ее встретила прекрасная пленница…» Шаир помотал головой, избавляясь от неуместного образа, ведь не могла же Адиля оказаться женатой». Честное слово, на городских площадных представлениях шутят в сто раз веселее. Так же плоско, но хотя бы перцу не жалеют от души. А ты внезапно, спустя годы, вдруг обнаружил здесь совершенно несвойственную тебе скромность. Ну-ка сознавайся быстро: кто подменил моего сына на девицу строгого воспитания, собирающуюся на первое в своей жизни свидание? Зубейр захохотал и предположил: — Правцы или маги разума? Если второе — нужно звать храмовниц! — Нет, ну по такому выдающемуся случаю, напрямую касающемуся нашей семьи, твой отец может и сам провести расследование и поймать коварного Отступника… А заодно и предотвратить последствия его злодеяния, внеся исправления в текст. Зубейр снова засмеялся и с удовольствием ответил: — Я бы посмотрел, как ты предотвращаешь. — Ну, например, так… — и отец своим очень красивым почерком начертал правку, а после и прочел: — «Волшебный ковер, как и обещал мудрый сахир, взлетел, неся бин-амиру прямо к башне коварного Шаира и, преодолев все преграды магии, Адиля влетела в окно. Там ее встретила прекрасная пленница, и бин-амира воскликнула: — Не плачь, жена моя, я спасу тебя, хоть бы это и стоило мне жизни!» Шаир помотал головой, избавляясь от неуместного образа двух женщин в объятьях друг друга. В конце концов, никаких чужих жен у себя в башне он не держал — это если умолчать о том, что его покои и вовсе не находились в башне. Да и Адиля вряд ли бы стала с кем-то обниматься, собираясь мстить». Зубейр расхохотался: так действительно получалось весьма забавно — но после этого возразил: — Нет, ну я так не могу! Это чересчур даже для меня, не слишком почтительного к родителям. — И чем же, о трепетный цветок, на который подменили моего наследника? «Это я тогда, выходит, в маму пошел, она тоже была цветочек», — подумал Зубейр. — Ну, такие фантазии… — ответ вышел опять как от цветочка, чего Зубейр не мог и сам не заметить. — В мои-то девятнадцать лет они были ещё и не такими, — возразил отец, — и я вряд ли остановился бы на столь скромном месте! Зубейр хмыкнул, немедля вообразив крайне нескромное продолжение подобной сцены, и его лиловые щёки сделались алыми. — Тем более непочтительно… Прямо-таки крайне непочтительно принижаю твое воображение, — хмыкнул он. — И откуда вдруг столько почтительности в наве, который безо всякого уважения пишет о собственной бабушке? — уколол отец. — Амира Джахира пусть порадуется, что я никак не высказал в книге своего мнения о её воспитании дочери! Мне до сих пор с трудом верится, что драгоценнейшая мама была в те времена такой, как я описываю! Быть настолько скромной, застенчивой и забитой при её-то нраве! Тут отец, изрядно приложивший руку к тому, чтобы истинный нрав его жены проявился наружу, гордо взглянул на сына: — Была-была, может даже и хуже была, чем ты пишешь! Тебе, видно, просто воображения не хватает представить её иной. Впрочем, я-то знал сразу, что скрывается за этой ширмой. Зубейр вздохнул: его всегда немного пугали мысли о том, чем могла бы кончиться вся история, если бы мама в те времена проявляла свои истинную решительность и силу воли. Отец, правда, почему-то был полностью уверен, что он смог бы её уговорить не убивать его, даже если бы она примчалась к нему с катаной наголо сразу в тот день, когда узнала об их помолвке. Нынешняя мама точно сделала бы именно так. А также отец говорил, что был бы сражён ею наповал гораздо быстрее, чем это случилось на самом деле, потому что увидел бы её целиком раньше. И обманываться насчёт своих чувств к ней точно не смог бы. — А теперь вернёмся к твоей чрезмерной скромности! — вернулся к своей песне папа, — Ты не находишь, что это смешно — так стесняться легчайших намеков на то, что твой отец вовсе не похож на бродячего дервиша? Если бы я им был — откуда бы появился ты и все твои братья и сёстры? — Ладно, ладно! Оставлю всё так, как ты написал, если ты настаиваешь. Не мне что-либо делать с твоей репутацией главного женского угодника Аравии, хоть ты уже и отошел от подобных дел… — Вовсе даже не отошел. Просто принялся заниматься этими делами не широко, а глубоко. Женишься — поймешь. Кстати, как там у тебя дела с Фазилей? Но делиться своими переживаниями Зубейр не захотел, вместо этого они вернулись к правкам текста, пока не пришла мама, от которой они оба роман скрывали до момента его окончательного написания. А Зубейр посмотрел на библиотеку и подумал, что это будет приятно: закончить когда-то книгу, издать ее и посмотреть, как она смотрится вот тут, на полке с книгами отца и матери: его сборниками стихов и их общими и ее отдельными научными трудами. Должно было получиться неплохо! Настоящая семейная библиотека! *** Амир — правитель амирата, король на наши деньги. Ибн-амир — сын амира, принц. Правцы, правичи — жители соседнего мира, в который иногда можно попасть из Нави, как и наоборот. Правцы летучи и сильны в ментальной магии. В свое время воевали с навями и одержали над ними победу, благодаря чему нави их уважают. Маг разума — навь, практикующий одну из трех ветвей Запретной магии, собственно ментальную магию. Храмовницы — женщины-служительницы храма единого божества навей, Ата-Нара. Некоторые из них служат при Храме боевыми танцовщицами, о которых и идет речь. Это военизированные подразделения боевых магов, отстукивающих заклинания ногами, которые ловят самых опасных преступников - магов-отступников, заговорщиков против власти. Также они проводят храмовые ритуалы, танцуя на ступенях Храмов. Боевые маги и военные нави в принципе работают парами, а из пар составляются шестерки, шестерка — наименьшее воинское подразделение Отступники — Маги, которые продолжают пользоваться Запретной магией, называются Отступниками от Кодексов Чести или просто Отступниками Дервиш — нищенствующий, аскетичный слуга Ата-Нара, выбравший путь служения не в Храме, но в отказе от плотского.