Солнце тоже устает

Жан заметил это в среду. Джереми был слишком громким. Не в своём обычном смысле — не той естественной, заразительной громкостью, которая собирала вокруг него людей, как мотыльков на свет. Нет, сегодня его смех был слишком. Слишком ярким, слишком быстрым, слишком нарочитым. Он хохотал над шуткой Лайлы, которая была едва ли забавной, и хлопнул себя по колену с такой силой, что Лайла удивлённо подняла бровь. Он крутился между игроками, поправлял форму, раздавал указания, подбадривал — всё это с улыбкой, которая не достигала глаз. Жан наблюдал за ним со скамейки, намотав наушники на шею, но не надевая их. Он научился читать Джереми. Не так, как когда-то читал Рико — не из страха, а из необходимости. Когда ты живёшь с человеком, когда его руки — единственные, которые не причиняют боли, ты начинаешь замечать мелочи. То, как Джереми кусал губу, когда волновался. Как его плечи поднимались чуть выше, когда он надевал маску капитана. Как он забывал дышать полной грудью, когда что-то было не так. Сегодня он не дышал. — Нокс, — окликнул Жан, когда тренировка закончилась. Джереми обернулся. Улыбка — эта проклятая улыбка — снова вспыхнула на его лице. — Моро? Что-то случилось? — Нет, — Жан замер. Он хотел спросить, в чём дело, но слова застряли в горле. Он не умел задавать такие вопросы. Он учился, но медленно. — Ты… сегодня много смеялся. Джереми моргнул. — Я всегда много смеюсь. — Нет, — повторил Жан. — Сегодня слишком много. На секунду что-то промелькнуло в глазах Джереми — что-то быстрое, испуганное, — и тут же исчезло за привычной мягкостью. — Просто хороший день, — сказал Джереми, отводя взгляд. — Слушай, мне нужно в душ. Увидимся дома? Он не дождался ответа. Просто развернулся и ушёл, оставив Жана стоять посреди корта с непривычным ощущением, что что-то ускользнуло из его рук.

***

К вечеру это стало невыносимым. Джереми был нормальным. Таким нормальным, что это само по себе было аномалией. Он готовил ужин — пасту с томатным соусом, которую Жан любил, — и болтал о том, как Оуэн наконец-то перестал бояться передач. Он включил музыку на кухне, ту самую, под которую обычно танцевал, пока соус тушился. Но сегодня он не танцевал. Он просто стоял у плиты, помешивая соус, и его плечи были напряжены так, что лопатки почти проступали сквозь футболку. Жан сидел за столом, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел. — Ты не ешь, — заметил Джереми, ставя перед ним тарелку. — Ты не танцуешь, — ответил Жан. Джереми замер на секунду, потом усмехнулся — тот самый смех, слишком быстрый, слишком громкий. — Устал сегодня. Долгий день. — Ты не устаёшь от музыки, — Жан поднял на него глаза. — Ты всегда танцуешь, когда готовишь. Это правило. — С каких пор у меня появились правила? — С тех пор, как я начал тебя замечать. Джереми отвернулся к плите, но Жан успел увидеть, как дёрнулась его челюсть. Как он закусил губу — тот самый тик, который означал, что он сдерживается. — Джереми, — сказал Жан. — Всё хорошо, — ответил Джереми, не оборачиваясь. — Правда. Просто… давай поедим, ладно? Жан хотел нажать. Он чувствовал, что что-то не так, чувствовал кожей, но не знал, как задать правильный вопрос. В «Воронах» не было вопросов. Были только приказы и последствия. Он взял вилку и заставил себя есть.

***

Ночь пришла быстро. Жан лежал в темноте и слушал. Дом Ноксов всегда был тихим по ночам, но сегодня тишина была другой. Тяжёлой. Наполненной чем-то, что не находило выхода. Джереми не спал. Жан знал это по дыханию — слишком ровному, слишком контролируемому. Он лежал в своей комнате через стену, но Жан слышал его так же отчётливо, как если бы они были в одной постели. В какой-то момент скрипнула кровать. Шаги. Дверь ванной — вода. Потом снова шаги, но не в спальню — в гостиную. Жан подождал пять минут. Потом встал. Он нашёл Джереми на диване. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел в тёмное окно. В комнате было холодно — Джереми не включил отопление, — и на нём была только тонкая футболка. Жан остановился в проходе, не зная, можно ли подойти. — Ты не спишь, — сказал он. Джереми вздрогнул. Обернулся — и на его лице снова вспыхнула улыбка, но Жан уже научился видеть сквозь неё. — Мог бы сказать то же самое, — Джереми потянулся к пледу, накидывая его на плечи. — Просто не уснуть. Бывает. — Три ночи подряд не бывает. Тишина. Джереми опустил взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях. — Ты считаешь? — Я всё считаю, — Жан сделал шаг в комнату. — Это единственный способ понять, что происходит на самом деле. — И что, по-твоему, происходит? — Я не знаю, — признался Жан. Он подошёл к дивану, но не сел. Встал рядом, достаточно близко, чтобы Джереми мог дотянуться, но не навязываясь. — Ты смеялся слишком громко. Ты не танцевал. Ты смотрел на меня сегодня на тренировке так, будто я сделал что-то не так, но не сказал об этом. Джереми дёрнул головой. — Я не смотрел. — Ты смотрел, — Жан наконец опустился на диван, оставляя между ними расстояние в ладонь. — Ты смотрел на меня, когда я разговаривал с Оуэном. Джереми замер. Это был тот самый момент — Жан видел его сотни раз в зеркале заднего вида. Момент, когда правда подходит слишком близко, и всё, что ты можешь сделать, — замереть и надеяться, что она пройдёт мимо. Но Жан не умел проходить мимо. Этому его научил сам Джереми. — Он спросил про технику передачи, — продолжил Жан. — Я объяснил. Это заняло три минуты. После этого ты перестал смеяться по-настоящему. — Я не… — Джереми запнулся. Его голос дрогнул — впервые за три дня. — Жан, это глупо. — Тогда скажи. — Я не хочу быть тем, кто… Он не закончил. Сжал челюсть так сильно, что Жан увидел, как играют желваки. — Кем? — спросил Жан. — Тем, кто ревнует, — выдохнул Джереми. — Тем, кто душит. Тем, кто смотрит, с кем ты говоришь, и считает минуты. Я не имею права. Ты только начал… ты только начал дышать свободно, ты только начал разговаривать с людьми, которые не причиняют тебе боль, и я не буду… — Джереми, — перебил Жан. — …я не буду тем, кто забирает это у тебя, — закончил Джереми, и в его голосе было что-то надломленное. Что-то, что Жан никогда не слышал в нём раньше. Тишина повисла между ними, тягучая и опасная. — Ты думаешь, — медленно сказал Жан, — что ревность делает тебя похожим на него? Джереми поднял голову. В темноте его глаза казались почти чёрными, и Жан впервые увидел в них не свет, а усталость. — Я думаю, что я не имею права чувствовать то, что чувствую. Ты не моя собственность. Ты никогда не был моей собственностью. И если я начинаю… если я смотрю на тебя с другим и чувствую, как внутри всё переворачивается… это не то, что я хочу для тебя. — А что ты хочешь для меня? — спросил Жан. — Свободы, — просто ответил Джереми. — Спокойствия. Возможности говорить с кем угодно без страха, что потом придётся оправдываться. — Ты никогда не заставлял меня оправдываться. — Потому что я старался, — Джереми усмехнулся, но смех вышел горьким. — Я старался быть достаточно хорошим. Достаточно терпеливым. Достаточно… не таким, как все, кто делал тебе больно. Но сегодня я смотрел на тебя с Оуэном, и всё, что я мог думать, — это «почему он стоит так близко?», «почему ты наклонился к нему, чтобы показать хватку?», «почему ты не отшатнулся, когда он коснулся твоей руки?». Каждое слово падало между ними, как камень. — И это… — Джереми закрыл лицо руками. — Это отвратительно. Я знаю, что это отвратительно. Ты имеешь право стоять где хочешь. Ты имеешь право, чтобы кто-то касался твоей руки. Ты имеешь право на… — Джереми, — Жан снова перебил, но на этот раз его голос был твёрже. — Посмотри на меня. Джереми убрал руки от лица, но не поднял глаз. — Посмотри на меня, — повторил Жан. Он сделал то, чему научился у Джереми — протянул руку, раскрытую ладонью вверх, и ждал. Не требовал. Не тянулся. Просто предлагал. Джереми посмотрел на его ладонь. На секунду его дыхание сбилось — так же, как сбивалось у Жана в первые дни, когда он пытался поверить, что прикосновение может быть безопасным. Он вложил свою руку в ладонь Жана. Пальцы были холодными. — Слушай меня, — сказал Жан. — Оуэн спросил про технику передачи. Я объяснил. Он коснулся моей руки, потому что я показал ему, как ставить кисть, и он повторил движение. Это всё. — Я знаю, — глухо сказал Джереми. — Ты знаешь, но это не меняет того, что ты чувствуешь, — Жан сжал его пальцы. — Я тоже знал, что ты разговариваешь с новичком из вежливости, но я всё равно хотел выцарапать ему глаза. Джереми поднял голову так резко, что хрустнула шея. — Что? — В прошлый раз, — Жан почувствовал, как его собственные щёки начинают гореть, но он не отступил. — С тем парнем, которого ты успокаивал. Я сидел на скамейке и представлял, как встаю и говорю ему, чтобы он убрал руки от твоего плеча. — Ты… — Джереми выглядел так, будто увидел привидение. — Ты никогда не говорил. — Потому что я думал, что ревность — это то, что делает меня похожим на них, — Жан кивнул в сторону окна, за которым остался его старый мир. — Я думал, что если я чувствую это, значит, я всё ещё сломан. Всё ещё не умею быть нормальным. Всё ещё… — Жан, — голос Джереми дрогнул. — Но это не так, — закончил Жан. — Я понял. Не сразу. Я понял, когда ты сидел со мной на корте и считал до семи, пока я учился не бояться твоих рук. Ревность — это не то, что делало Рико. Ревность — это когда ты боишься потерять то, что для тебя важно. А Рико никогда не боялся потерять. Он просто хотел владеть. Джереми смотрел на него широко раскрытыми глазами. В темноте Жан видел, как блестят его зрачки — влажные, но Джереми не плакал. Джереми вообще никогда не плакал при нём. — Ты злишься, — вдруг сказал Жан. — Не на Оуэна. На себя. За то, что чувствуешь. Джереми дёрнулся, как от удара. — Я… — Ты пытался это скрыть, — продолжил Жан. — Три дня. Ты смеялся громче, говорил быстрее, делал вид, что всё в порядке. Ты думал, что если я увижу твою ревность, то испугаюсь. Или что ты станешь для меня другим. — А ты не испугался? — тихо спросил Джереми. Жан подумал. — Нет, — сказал он наконец. — Потому что ты не кричал. Ты не бил. Ты не наказывал меня за то, что я с кем-то говорил. Ты просто… ушёл в себя. И это было страшнее. — Страшнее? — Потому что я не знал, как к тебе подойти, — признался Жан. — Ты всегда знаешь, как подойти ко мне. Ты всегда знаешь, что сказать, когда я замыкаюсь. А я… я просто сидел за столом и смотрел, как ты не танцуешь, и не знал, как спросить, что случилось. Джереми выдохнул — долго, тяжело, как будто держал этот выдох три дня. — Прости, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя беспомощным. Я просто… не умею просить о помощи в этом. Я привык быть тем, кто помогает. — Я знаю, — Жан переплёл их пальцы. — Но иногда ты тоже должен считать до семи. — Что? — Когда тебе страшно, — Жан посмотрел на их соединённые руки. — Когда твои мысли становятся слишком громкими. Ты тоже должен давать себе время, чтобы понять, что рядом нет угрозы. Что я никуда не ухожу. Джереми молчал. Его рука в руке Жана дрожала — мелко, едва заметно. — Оуэн не ты, — тихо сказал Жан. — Он никогда не будет тобой. Он не знает, сколько секунд мне нужно, чтобы привыкнуть к прикосновению. Он не знает, какую музыку я слушаю, когда не могу спать. Он не знает, что я считаю до семи каждый раз, когда ты берёшь меня за руку, потому что боюсь, что этот раз окажется последним. Джереми шумно вздохнул. — Я не ухожу, — сказал он, и в его голосе наконец-то появилось что-то твёрдое. Живое. Настоящее. — Я тоже боюсь, что однажды ты поймёшь, что можешь иметь кого угодно, и выберешь не меня. — Это глупо, — сказал Жан. — Почему? — Потому что я уже выбрал, — Жан поднёс их соединённые руки к своей груди, туда, где сердце билось ровно, но слишком громко. — Я выбрал, когда ты впервые спросил, можно ли до меня дотронуться. Я выбрал, когда ты не рассмеялся, когда я сказал про семь секунд. Я выбираю каждый день, когда смотрю на тебя и вижу не солнце, от которого можно ослепнуть, а… дом. Джереми сломался. Это было негромко — просто всхлип, который он подавил в плече Жана, когда потянулся к нему и уткнулся лицом в изгиб шеи. Жан обхватил его руками — неуклюже, потому что он всё ещё учился обнимать первым, — и притянул ближе. — Прости, — прошептал Джереми в его кожу. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. — Каким? — Слабым. Жан провёл рукой по его спине — медленно, так же, как Джереми делал для него сотни раз. — Ты не слабый, — сказал он. — Ты просто человек. А я… я могу быть человеком рядом с тобой. — Я боялся, что ты подумаешь, будто я… такой же, как они. Жан сжал его крепче. — Ты не такой, — голос Жана был твёрдым, несмотря на ком в горле. — Ты боишься потерять. Они боялись, что я перестану подчиняться. Это разные вещи. Джереми поднял голову. Его глаза были красными, но он улыбался — той самой улыбкой, настоящей, от которой в груди Жана разливалось тепло. — Когда ты стал таким мудрым? — спросил он. — Ты научил, — просто ответил Жан. — Ты показал мне, что чувствовать — это не слабость. Теперь твоя очередь. Джереми хмыкнул и уткнулся лбом в плечо Жана. — Могу я просто посидеть здесь? — спросил он тихо. — Не надо слов. Просто… дай мне семь секунд. — Бери сколько нужно, — сказал Жан. Они сидели на диване в темноте, сплетённые в неловком, непривычном объятии, и Жан считал. Не секунды. Не вдохи. Он считал удары сердца Джереми — ровные, спокойные, живые — и думал о том, что солнце тоже имеет право на тень. Иногда именно тень делает свет видимым. — Джереми, — позвал Жан через некоторое время. — Ммм? — Завтра, когда будешь готовить, потанцуй. Джереми усмехнулся — тихо, грудью. — Ты будешь смотреть? — Всегда, — сказал Жан. И это было правдой. Конец.