Весенний психопат

Он терпел. Не то, чтобы произошло что-то из ряда вон. Так случалось каждую весну. Небо в лёгкой дымке от вчерашних облаков, но солнце светит вовсю: словно лазерный луч топит редкий токийский снег, промерзшую за зиму землю, да и самого Рина — он чувствует, как неприятно печёт тёмную макушку, а спина под пуховой курткой омерзительно взмокла. Хочется сбросить надоевшую — допёкшую — одежду, но он знает: обманчивая мартовская температура быстро заставит его об этом пожалеть. Поэтому и терпит. Эта хуйпоймическая погода в начале весны вызывает физическое ощущение тошноты. Кого не послушаешь — ну, это же природа пробуждается! Как чудесно! И Рин как всегда остается один в этой своей неприязни — он и внятно объяснить-то не может источник этих чувств, но они повторяются из года в год. Он бы предпочёл пробирающий до костей холод зимы. Мимо, щебеча, проплывает группка студенток с факультета литературы — Рин отмечает их принадлежность по увесистым томикам в руках каждой. Рин, обычно не демонстрирующий никаких эмоций, кроме раздражения, кривится, используя это единственное в своем арсенале выражение лица особенно ярко: даже уйдя значительно вперед, девушки оставили после себя густой шлейф приторно-сладкого парфюма. Еще минус балл в сторону потепления: с повышением температуры запахи чувствуются всё отчетливее. А окружающий мир в большинстве своем, по мнению Итоши Рина, воняет. К огромному неудовольствию молодого человека забивающий ноздри запах не становится слабее: по-видимому, упорхнувшая компания представительниц литфака вылила на себя не менее половины флакона этого парфюма («Который, безусловно, надо отменить на законодательном уровне», — думает Рин), причём каждая из них. А еще их маршруты совпадают, — Рин слышит несмолкаемые разговоры и смех впереди себя, — а это значит, что ему предстоит давиться раскалывающими голову запахами не один десяток метров. Он не привык менять что-то в своем ежедневном укладе. Заканчиваются пары — он покидает кампус, придерживаясь северной его части, обычно менее людной и оттого не такой шумной — выходит с территории и направляется к автобусной остановке — ровно через три с половиной минуты приходит нужный маршрут, который довозит его к небольшой арендуемой Рином квартирке. Конечно, он предпочитает проделывать этот путь ежедневно и платить за аренду, чем жить в университетском общежитии: делить территорию с незнакомцами и мириться с их нравами совершенно не входит в круг интересов Итоши. Но изредка, в такие моменты, как сейчас, он немного жалеет, что вынужден преодолевать всё это расстояние и пересекаться с откровенными раздражителями — хотя, вероятно, это еще один довод в силу того, что ему требуется рассмотреть вариант приобретения автомобиля. С его внушительными академическими успехами и причитающейся ввиду этого стипендией (уже ни много, ни мало подбирающейся к уровню зарплаты сотрудников этого самого университета) он может всерьез задуматься над покупкой. А пока не остается ничего другого, кроме как изменить привычный маршрут. Если он, конечно, не хочет проблеваться прямо под окнами какой-то аудитории. Вынужденность принятого решения заставляет уровень раздражения возрасти. Дорожка, которую пришлось выбрать, совершенно незнакома: кажется, за два года обучения в Токийском святилище науки Рин ни разу здесь не бывал. Его окружает что-то типа аллеи: голые с зимы деревья высятся с двух сторон, закрывая обзор на извилистую тропу впереди. По ощущению пространства Рина, следуя этому пути он должен выйти ко главному зданию. Не самая завидная перспектива, так как именно там в любое время суток кучкуются толпы студентов со всех курсов и факультетов. Но выбора, похоже, нет — и он прибавляет шагу, чтобы быстрее добраться до выхода и миновать неприятный участок. Поэтому он совершенно не смотрит под ноги. В конце концов, на его излюбленном маршруте такой подлянки никогда не встречалось. Он закрывает дергающиеся веки и испускает раздраженный вздох: белая подошва и носки его кроссовок покрыты густым слоем липкой грязи. Итоши стоит прямо посреди грязевой лужи, не предпринимая попыток хоть как-то высвободиться: терять уже нечего, обувь безнадежно испорчена, и не поможет даже неизменная пачка влажных салфеток, что он носит с собой. Это всё идиотская весна — растаявший снег растащил рыхлую почву. Ну, еще работы по благоустройству: изношенный участок брусчатки сняли и пока что не успели уложить новый, куда и угодил Рин. Но обвинять он всё равно предпочитает ненавистный сезон. И ни в коем случае не свою невнимательность. Злость и раздражение перемешиваются с тупым бессилием. Особо не парясь, какое впечатление он произведет и какие последствия настигнут его самого, он расстегивает запарившую его куртку и кофту под ней. И весь такой несуразный, со слипшейся на вспотевшем лбу чёлкой, оставляющий коричневые отпечатки бывших еще недавно белыми кроссовок и трясущий при ходьбе полами раскрытой одежды, направляется на выход с территории университета. Бросая взгляд на часы главной башни, он отмечает: его автобус ушёл четыре минуты назад. Копившееся прежде раздражение рискует превратиться в натуральное бешенство. Он не сбавляет шага, хоть торопиться теперь и некуда, и только оставляя позади витиеватые университетские ворота, может хотя бы немного взять себя в руки. По крайней мере, он преодолел значительный отрезок пути. Дальше будет проще. «Торопиться больше некуда», — напоминает себе Рин еще раз, мысленно отмечая, что следующий автобус прибудет только через полчаса. Перед глазами маячит вывеска популярной кофейни. И раз он уже нарушил свой привычный распорядок, ничто не мешает изменить его еще больше — в конце концов, ему требуется моральная подзарядка, которую он надеется сыскать в чашке эспрессо. Всё такой же несуразный, он вваливается в небольшое помещение кофейни: грязный, уставший и злой. Судя по выражению лица бариста, такой видок не может не впечатлять — у парня за стойкой натурально расширяются глаза. Рин предпочитает это игнорировать. — Один эспрессо. Сил на «здравствуйте» и «пожалуйста» нет, и не в привычке Рина утруждать себя подобным против собственной воли. Поэтому он даже не смотрит в наверняка недовольное лицо, тут же нетерпеливо прикладывая карту к терминалу. Но ожидаемого писка, уведомляющего о проведении операции, все не происходит. Тогда он все же поднимает нетерпеливый взгляд. — Эспрессо нет. Остался только латте. В голосе слышится некая плутоватость. Удивления в глазах напротив больше нет, теперь там что-то иное — но Рин не желает вдумываться и анализировать. Ему глубоко наплевать на всё, что происходит вокруг. Всё, чего он хотел — убойная порция кофеина, и он не может получить даже этого. Он раздраженно вздыхает уже неизвестно который раз за сегодня, но молодого бариста, кажется, это нисколько не задевает: он улыбается радостно и, даже еще не получив согласия клиента на другой тип напитка, принимается его изготавливать. Принадлежности в его руках мелькают живо, раздается энергичное постукивание металлических приборов, и помещение наполняется ароматом свежеприготовленного кофе. Латте, так латте — Рину снова не оставили выбора. Что ж, там тоже содержится какой-никакой кофеин — он просто разрешает этому дню добить его и, наконец, закончиться. — И горький шоколад, — когда перед носом Итоши появляется стаканчик с испускающим пар напитком, он дополняет заказ, но бариста будто не слышит его, продолжая все также лукаво улыбаться. Тогда парень выцепляет взглядом его бейджик, обращаясь чуть более напористо, — Исаги, горький шоколад. Выходит грубовато. Но Рину откровенно всё равно. — Может быть, глазированный пончик? Они совсем свежие, я их только что… — Не заставляйте меня повторять дважды. Исаги сдается, пробивая заказ. Рин забирает свой кофе и горькую плитку, тут же покидая заведение и радуясь хотя бы маленькой победе сегодняшнего дня. Он намеревается поглотить приобретенное в оставшиеся до прибытия автобуса десять минут и чуть привести в порядок свою нервную систему. Но радуется он исключительно до первого глотка — чёртов латте оказывается до неприличия переслащен персиковым сиропом, и Рина чуть ли не вырывает в этот самый блядский стакан. С клокочущей ненавистью он разворачивается обратно в сторону кофейни, намереваясь высказать несчастному бариста всё, что он думает о нём и его навыках, но этот день реально решил испытать Итоши на прочность: к остановке совершенно неожиданно подкатывает нужный ему транспорт, и парню не остается ничего другого, как поспешить внутрь. Избавиться от бесполезного напитка нет возможности, и Рину приходится тащить его собой. Он с ним, пока Рин едет до дома. С ним, когда тот спешивается с транспорта, и с ним, пока он идет до квартиры. Еще никогда отсутствие урн для мусора не досаждало настолько — Итоши скрепя сердце вносит картонный стаканчик в свою обитель, намереваясь незамедлительно слить мерзкую жижу в унитаз и вышвырнуть её сосуд в ведро, и только приступая к осуществлению этого плана он замечает. Номер. На стенке стакана дебильного латте оставлен номер: «0 … … , Исаги :)» Конечно же, с максимально идиотским смайликом. К чему он вообще? Если только этот бессмертный бариста таким образом издевается за исполненную пакость. Рин готов утрамбовать дешевый картон прямо в своем кулаке, и единственное, что его останавливает — возможные липко-сладкие капли, которые усеют идеально чистый пол его квартиры после. Он не позволит какому-то там недомерку сделать этот день еще хуже. Вместо этого он вдавливает стакан в корзину с бумажным мусором. Но что он предпринял до этого? Разумеется, внимательно переписал все цифры в память своего мобильного. Может, сегодня всё и против него, но Рин точно не останется в долгу перед переполнившим его чашу терпения Исаги — и он незамедлительно набирает номер.

***

Этот день мало чем отличается от вереницы предыдущих: заменив напарника после обеда, Исаги встал за стойку небольшой кофейни, находящейся в оживленном районе Токио. Через панорамные окна он наблюдает нескончаемый людской поток, но в само заведение посетителей заходит не так много — основная их масса пришлась на обеденное время. Поэтому Исаги развлекает себя, как может: мысленно делает ставки на следующую ожидаемую по радио песню, подсчитывает прохожих в одинакового цвета или фасона одежде, мастерит неказистых журавликов из мягких бумажных салфеток. Потом звенит колокольчик — значит, следует поприветствовать вошедшего гостя. Йоичи поднимается за стойкой, готовясь встретить его многократно отрепетированной на сотнях предыдущих клиентов улыбкой и отскакивающим от зубов «добрыйденьчегожелаете?», но не успевает сделать ни того, ни другого: его дружелюбный (хоть и не совсем искренний) настрой нейтрализуют единственной максимально холодной фразой: — Один эспрессо. И ни здрасьте тебе, ни насрать, вот так просто: один эспрессо, сделай, и пошёл нафиг. С грубиянами Йоичи доводилось встречаться неоднократно, и со скандальными тоже, но при взгляде на этого посетителя его пробирает натуральная тоска. Этот парень выжат, как лимон. Лицо его тоже имеет некую связь с лимоном: кислое и сморщившееся, будто он грыз этот фрукт килограммами, причем прямо с кожурой. Наверное, люди не должны так выглядеть, тем более в такой погожий весенний день. Исаги задерживается на внешнем виде посетителя чуть дольше, чем следует: отмечает удручающе висящую мешком на уставших плечах куртку, вымокшие и покрытые грязью кроссовки, какую-то общую взъерошенность и обессиленность. Однако даже на таком фоне не теряет своей уверенности взгляд ясных бирюзовых глаз. Кажется, этот взгляд что-то воспламеняет в душе молодого бариста. Весна будто концентратом втекает в вены Исаги, заставляя его почувствовать неожиданный для него самого прилив веселья и какого-то ребяческого задора. Поэтому на предельно понятный и простой заказ парня напротив он реагирует озорным: — Эспрессо нет. Остался только латте. Шутка такая себе, даже и смеяться-то не над чем, но сим несуразным заявлением Йоичи хочет растормошить напряженного посетителя, заставить его отвлечься хотя бы на несколько секунд от чего бы то ни было. То, что странный парень так и не смекнет, что, оперируя всеми теми же ингредиентами, но исключив молоко, можно вполне себе получить желаемый эспрессо, Йоичи никак не мог предположить. Впечатление недалекого он не производит. Скорее, какого-то зациклившегося, изможденного. И в целом Йоичи считает допустимым совершить маленькую шалость, продолжая придерживаться брошенной им фразы: еще ничьё настроение не оставалось равнодушным к сладкому. Поэтому с чуть хитроватой улыбкой он приступает к изготовлению ароматного латте с персиковым сиропом — он сам любит его больше всего, и надеется, что угрюмый посетитель по итогу разделит его любовь. Перед тем, как вручить готовый напиток необычному посетителю, Исаги чуть тормозит — и внезапно понимает, что не хочет, чтобы тот уходил. В его молчаливом и даже тяжелом присутствии Йоичи находит определенную притягательность. Но не вправе бариста руководить чужим временем — поэтому, движимый всё тем же необъяснимым воодушевлением, он спешно выводит собственный номер на боку стакана и надеется, что незнакомец позвонит хотя бы из любопытства. … И ведь, на его счастье, звонит же. Йоичи отчего-то точно знает, что это он, стоит взглянуть на неопределившийся номер на экране мобильного. Прошло меньше часа с тех пор, как парень с глазами цвета морской волны скрылся за дверьми кофейни, и неясное чувство, всколыхнувшееся в груди Исаги и заставляющее его безостановочно улыбаться до затекающих скул, только набирает обороты с этим звонком. Исаги предполагает, что тот парень по достоинству оценил неожиданную сладость в кофе Йоичи, наверняка разбавившую его тяжелый день. И мысленно он уже прикидывает свои ответные реплики о том, что с удовольствием будет ждать его в кофейне снова, дабы угостить новыми вкусами мастерски приготовленных напитков и десертами. Впрочем, довольно размышлений. Всё-таки среднестатистическое время дозвона составляет двадцать секунд, а Исаги провел в мечтах уже больше половины. — Алло! — Йоичи звучит энергично, настроенный исключительно на позитивную волну. С той стороны он, вопреки ожиданиям, получает лишь тяжелое дыхание. Сомнений в том, что это именно тот самый парень, отчего-то не возникает. Но лишь сопя в трубку они далеко точно не уедут. — …Алло? — Йоичи предпринимает еще одну попытку и, боясь почувствовать себя неловко, если так и не получит ответа, продолжает сам, — Это Исаги, из кофейни. Вы, должно быть… — Исаги, из кофейни, — недовольно и чуть передразнивая повторяют с другого конца, — Ты-то мне и нужен. Я хочу сделать заказ. Еще один такой же кофе, как ты сделал мне сегодня. Сиропа побольше. Заберу вечером, — послышалось легкое копошение, будто собеседник куда-то переместился, а потом пара кликов компьютерной мыши, — В 21:58. «Это аккурат перед закрытием», — успевает заметить про себя бариста. — Конечно! Что-нибудь еще?.. Вопрос сталкивается с короткими гудками отбоя. Что ж, вот и поговорили. Йоичи испытывает смешанные ощущения: он оставлял свой телефон явно не для того, чтобы его использовали для заказа на вынос, да еще и в такой странной манере. Но, в конце концов, этот парень придёт еще раз — и это случится уже сегодня. Такая новость почему-то не может не радовать, и Исаги чувствует, как его нутро снова наполняется чем-то искрящимся, откликающимся ярким солнечным лучам, что наполняют пространство кофейни. Он уже планирует, какой напиток приготовит: он попросил такой же, но что, если Исаги добавит в персик, например, мяту или малину?..

***

Рин вернулся в привычный график, не смотря на сводящие с ума события дня. Ближе к вечеру, как это и происходило обычно, сел за выполнение университетских работ. Позанимавшись ровно два часа, сделал перерыв: сходил в ближайший супермаркет, купил продукты согласно заранее составленному списку и, вернувшись, приготовил незамысловатый ужин. Потом снова сел за учебу — второй вечерний подход. И только когда стрелка настенных часов перевалила за девять, он почувствовал себя странно. Что-то было не так. В его окружении ничего не поменялось, он занимается привычной ему деятельностью. Даже ручки и учебники лежат ровно в той же последовательности, что и всегда. И все же что-то не так. Его смущает новое задание? Нет, он обсудил его с профессором по высшей математике еще утром и знал, чем придется заняться дома. Может быть, ему нездоровится? Но, прислушавшись к своему организму, Итоши может определить однозначно, что всё в полном порядке. Сейчас он завершит письменное задание и примет душ. Ляжет спать на регулярные семь часов, гарантирующие полноценное восстановление энергии. Или, чёрт возьми, не ляжет. В памяти вспыхнул дневной инцидент с персиковой жижей, ошибочно называющейся кофе. И последующий звонок Рина с заказом этой самой ошибки. Теперь он должен ехать. Запал его неудовольствия совершенно пропал — точнее, остался достаточным, чтобы Рин продолжал возмущаться мысленно, но ослаб для того, чтобы сейчас он горел желанием куда-то идти. Тем не менее, он сам спланировал это, сделал чёртов заказ. И как бы Рин сейчас ни противился, он заставляет себя подняться и направиться в ту самую кофейню вопреки ежедневному распорядку — и вовсе не потому, что имеет обязательство перед ожидающим его Исаги. На него ему вообще наплевать. Он просто обязан следовать своим словам, в первую очередь он ответственен перед самим собой. Так он думает, трясясь в вечернем автобусе. Еще думает, что совершенно не знает, что намеревается сейчас делать — это уже стоя перед входом в нужное ему заведение. До оговоренного времени осталось чуть менее двух минут. Рин замечает, что вывеска и всевозможная декоративная иллюминация внутри помещения уже выключены. Подсвечивается лишь область выдачи. Изначально, находясь под воздействием захлестнувшей его злости, он намеревался швырнуть свой новый обязательно до невозможности сладкий и максимально липкий напиток прямо в Исаги — пусть на себе ощутит, какую невыносимую херню он ему подсунул. Поступок, конечно, не самый приличный, но Рин и не мнил себя каким-то моралистом. И всё же, справедливости ради, даже будучи максимально раздраженным, он выбрал наиболее безобидное время, предварительно загуглив режим работы кофейни — чтобы Исаги не пришлось обтекать, продолжая обслуживать посетителей. Две минуты до закрытия, ноль — до назначенного времени. Неизменно соблюдая все договоренности, Рин шагает в кофейню — к Исаги. Переступая порог, он понимает, что в голове абсолютно пусто. Разумеется, Рин не собирается придерживаться старого плана: придя в себя, он понимает, насколько это низко и вообще непозволительно по отношению к другому человеку, точно не в данной ситуации. Он замечет чуть сгорбившегося парня, сидящего на барном стуле по ту сторону стойки — тот бесцельно залипает в телефон, явно ожидая одного единственного вечернего посетителя. И тут же поднимает голову, стоит колокольчику над дверью уведомить о вторжении. На гладкой деревянной поверхности перед ним уже стоит самый большой из возможных картонный стакан — Рин боится представить, насколько приторно его содержимое. — Ваш заказ. Исаги встречает его лёгкой полуулыбкой и смотрит прямо Рину в глаза. Второй от такого контакта немного теряется. Вообще теряется из-за всего: что, он сейчас как ни в чем не бывало оплатит смертельную дозу сахара формата XXL и уйдет, поблагодарив? Злиться на этого парня, улыбающегося ему так открыто и мягко, совсем не получается. Да и отчего-то больше не хочется. — Как Вам латте? Сладкое повышает настроение, знаете… Бариста первым нарушает внезапно повисшее молчание, чуть придерживая новый стакан рукой — будто не намеревается отпустить Рина так просто. Рин же, не желая кривить душой, отвечает, как есть: — Не понравился. Я его выкинул. — О, — очевидно, такого ответа Исаги никак не ожидал, и теперь подвис на пару мгновений, — Тогда зачем же?.. — он делает пространное движение кистью в сторону стоящего перед ним напитка. И, конечно, опрокидывает его. С глухим шлепком стакан падает на пол, перекатываясь и оставляя за собой дорожку светло-коричневой жидкости, вытекающей из отверстия для питья. — Чёрт!.. — Исаги тут же подрывается, оббегая стойку и подхватывая все больше и больше заливающую пол заведения ёмкость, — Простите! — он нажинает судорожно метаться, то избавляясь от стакана, то ища тряпку для ликвидации последствий, — Я сейчас всё переделаю! — Спокойно, — голосом, не допускающим и толику нервозности, Рин останавливает его, — Не надо, — и забирает найденную, наконец, тряпку из рук перепуганного Исаги, принимаясь самостоятельно убирать натёкшую лужу, — Вот, — он кивает на поверхность у кассы, на которую тоже попало, намекая, что Исаги пока может заняться этим. Методичность уборки если и не разложила мысли в голове Рина по полочкам, то взрастила в нем хоть какое-то ощущение контроля ситуации. Что же сказать про Исаги, то теперь тот выглядел не таким растерянным, как пару минут тому назад. И всё-таки теплая улыбка на его лице сменилась виноватой. Рину это абсолютно точно не нравилось. — Спасибо, что помогли… И извините еще раз, — парень чуть склонил голову, — Если не желаете латте, то, может быть, эспрессо?.. Упоминание любимого напитка тут же активировало центры удовольствия в мозгу Рина и, особо не церемонясь, он кивнул. Мысль о вредности повышенной дозы кофеина на ночь, особенно учитывая и так сбитый график, он задвинул куда подальше. И он… Совершенно явно ощутил, что хочет, чтобы именно этот обворожительный в своей неловкости бариста приготовил ему кофе. Возможно, он также хочет насладиться напитком в его компании. — И латте тоже. С добавками на твой вкус. Может, и не латте тогда… В общем, что тебе нравится. Всё здесь. Кажется, Рину удалось вернуть прежнюю расслабленность и радость на лицо синеглазого. И вызвать легкий румянец. И, к собственному удивлению Итоши, это делает его самого чуточку счастливее. Исаги справляется достаточно быстро, и вскоре они вдвоем сидят за крошечным столиком прямо в центре зала, где сверху еще остался работать одинокий светильник. Эта полутьма, а также в целом непривычная обстановка закрывшейся на ночь кофейни создает особую атмосферу, расставаться с которой Рину совершенно не хочется. К счастью, бариста тоже не спешит уходить: сидит расслабленно, потягивает свой латте, явно наслаждаясь вкусом. Итоши изучает детали. То, как Исаги чуть приподнимает стакан, когда пьет, хоть и использует трубочку. Как оборачивает всю ладонь вокруг стакана целиком. Как слегка склоняет голову, будто думает о чем-то. Как облизывает от сладкого сиропа губы. Как его глаза… Изучают его самого. Рин тушуется от такого внимания. Безусловно, на него заинтересованно смотрели и прежде, но всегда оставалась возможность раствориться в студенческом потоке, в плотной набивке пассажиров автобуса, затеряться в мельтешащих фигурах на платформе метро. А тут — никуда не денешься. Да, признаться честно, и не хочется: под теплым взглядом Исаги у Рина не возникает желания бежать. Разве что, он чувствует себя немного смущенно, но быстро маскирует это, удачно переключаясь на эспрессо в своей чашке. Он замечает, как Исаги чуть отставляет свой стакан в сторону и набирает воздух в лёгкие. Не иначе, как собирается что-то сказать. Отчего-то Рин уверен, что, раз бариста наблюдал за ним, то хочет отпустить какой-то комментарий именно по этому поводу. Эта мысль, пришедшая так внезапно, заставляет Рина всего замереть. Совершенно против воли вспоминается, как он заходил сюда же днём. Может, Исаги сравнил образы тогда и сейчас? От этой мысли почему-то становится неловко, даже некомфортно: Рину вовсе не хочется, чтобы Исаги помнил его тем — разозленным, язвительным, вероятно, даже отталкивающим. — Я поменял одежду. И обувь, — он спешит предвосхитить любые слова Исаги. За ранний свой внешний вид тоже становится стыдно, и Итоши спешит оправдаться, — Неудачно наступил в лужу. И вообще день был… Несносный, — всё продолжает объясняться парень, — Я был слишком вымотанным. Мягкая улыбка Исаги чуть меркнет в растерянности, брови самую малость дергаются вверх — но этого достаточно, чтобы Рин считал удивление на лице напротив. Похоже, намерением Исаги было вовсе не сравнение, — Итоши понимает это запоздало, — вероятно, то была обычная попытка завязать разговор, о чём угодно, и вот Рин сделал из этого полный цирк. Какого чёрта он начал лепить эти никчемные оправдания? И перед кем — перед Исаги, чуть не отравившим его переслащенным латте, которое Рин даже не выбирал?! Блять, перед Исаги, который сидит с ним здесь после окончания рабочей смены, хотя наверняка порядком устал, а Рин — ну еб твою мать! — так подло хотел облить его кофе… Нет, на Исаги злиться совершенно не получается, а вот на себя — с лихвой, и Рин вообще не понимает, как дошло до того, чтобы он считал себя в чем-то неправым. И как так получилось, что этот исаги-исаги-исаги занимает столько его мыслей, и, черт бы его побрал, он всё еще продолжает облизывать свои губы, ну как это можно!.. Итоши понимает, что уже несколько секунд не контролирует выражение своего лица, выдающего его состояние с головой: брови сводятся к переносице и ломаются вверх, глаза ширятся словно сами собой. Он растерян и, наверное, впервые боится, какое впечатление произвёл своим мини-представлением. А столики в кофейне и вправду крошечные. Бариста не составляет никакого труда перегнуться через него и, с хитрой ухмылкой заглянув в перепуганную бирюзу, тут же столкнуть свои губы с губами Рина. Вероятно, Исаги хотел сделать это, но его неуклюжесть, видимо, врожденная и не поддается коррекции: вместо прицельного поцелуя он промахнулся, и они просто стукнулись лбами, замерев где-то возле скулы друг друга. Краем уха Рин слышит растерянный смешок, и бариста с какой-то нервной улыбочкой возвращается на свое место. Он чешет затылок, начиная неловко: — Ты просто как-то слишком загнался… Из-за кроссовок и прочего, это ж вовсе не важно, и… Я хотел тебя выдернуть из этого, чтобы ты стал спокойнее… Какой же этот Исаги всё-таки тупица. И кому теперь тут не хватает спокойствия? Что днём, с тем зубодробильно-приторным латте, что сейчас — его поступки вообще ни разу не предсказуемы и не логичны. И тем не менее… Похоже, всё это искренне. Своеобразно, конечно… Но, честно, Рину это льстит в любом случае. Он не припомнит, чтобы в ответ на его грубость (объективность, на самом деле, но кто бы это еще понял) кто-то настойчиво продолжал пытаться сыскать с ним контакт. Хоть Рин про себя, особо не раздумывая, и окрестил Исаги тупицей, он не может не признать, что предприятие увенчалось успехом — и теперь эпизод с собственными оправданиями выглядит совершенно незначительным. Рабочий способ, получается. — Выходит, ты хотел переключить вектор моего внимания. — Верно, — синеглазый быстро справляется с охватившей его ранее неловкостью и теперь выглядит по-прежнему расслабленно и даже счастливо, снова в своей тарелке, — Ты не злишься? Прежде бы Рин, определенно, вспыхнул раздражительностью незамедлительно, стоило кому бы то ни было настолько нагло вторгнуться в его личное пространство. С высокой вероятностью этот теоретический кто-то также отхватил бы по первое число. Но вот, что удивительно: он вовсе не расценивает Исаги как нежелательный элемент. — Эксперимент не завершен, — только и может сказать он, проводя мысленный анализ. Это кажется странным. Он не только не против компании Исаги, но еще и спокойно реагирует на такое тесное взаимодействие. Не возникает желания ни оттолкнуть его, ни хотя бы поставить на место колкой фразочкой. Рин точно не злится. Но что чувствует — тоже понять не может. Он сам смотрит на розовые губы Исаги, предполагая, как бы они ощущались на его собственных. Хочется не только провести теоретический разбор, но и испытать это на практике. Поэтому эксперимент Итоши продолжает сам, и подходит к этому куда более ответственно, чем неуклюжий Исаги: встает из-за столика, перемещает свой стул к соседнему, садится почти впритирку — чтобы точно без промахов и прочих эксцессов. Бариста наблюдает за ним с некой растерянностью, но растерянность эта тесно переплетена с трепетным предвкушением — его лицо настолько живо на эмоции, что Рин читает его, как открытую книгу. Вожделение Исаги подстегивает и его самого, и не тратя времени понапрасну, Итоши льнет к ставшим такими притягательными губам. Это всё только потому, что он хотел провести исследование. Качественные показатели, такие как мягкость или, наоборот, сухость кожи, полнота, вкус — отходят на второй план, уступая накалу чувств, заглушающему любые попытки анализа. Хотя вкус Рин всё-таки находит очень важной составляющей — он чудится не остаточной сладостью сиропа от кофе, потягиваемого Исаги ранее, а сладостью его собственной. Согласно всем имеющимся у Итоши данным, этого просто не может быть, но он очень легко отметает логику, присваивая эту характеристику самому парню. Движения Исаги плавные, неспешные, будто он сам изучает Рина в этот момент. Хотя наверняка он не занят подобным, а просто наслаждается происходящим: это несложно определить по подрагивающему дыханию, по трепещущим прикрытым векам, по тому, как в погоне за удовольствием он сочетает мягкие касания губ с более чувственным их сжатием. И Рину приятно не меньше. Внутри будто разливается лава, текущая до самых кончиков пальцев и отзывающаяся в них обжигающими импульсами. Хочется поделиться этими ощущениями, передать их, вплавить Исаги в себя этой новообретенной силой — так ладони Рина оказываются на плечах потерявшегося в удовольствии бариста, неосознанно прижимая его ближе. Это больше не похоже на эксперимент, слишком уж Рин пренебрегает методикой исследования, слишком уж отдалился от первоначальной цели. Ну и черт с ней. Куда важнее для Итоши сейчас чужое жаркое дыхание и тихое непреднамеренное поскуливание, срывающееся прямо в его рот. Он ощущает, как Исаги сам жмется к нему ближе, после чего на долю секунды разрывает поцелуй только для того, чтобы заглянуть в глаза Рина — взгляд Исаги полупьяный. Тот смотрит на него, будто хочет сказать что-то, но слова не даются, и бариста лишь дышит еще более сбито. Понять его не сложно. — Рин, — подсказывает Итоши. — Ри-ин, — тянет бариста блаженно, бессовестно покусывая свои чуть припухшие от поцелуя губы. На лице Итоши, обычно не демонстрирующем ничего, кроме раздражения, но за один только этот вечер расширившем свою палитру эмоций так щедро, формируется нечто новое — еле заметная довольная улыбка. Ему нравится, как томно его имя звучит из уст Исаги. Ему нравится разгоряченность бледной кожи Исаги. Ему нравится темнота, завладевшая синими глазами Исаги. Ему нравится сводящая с ума близость Исаги. Ему нравится… — Исаги! Рин вскакивает, как ошпаренный, чуть не роняя за собой стул. Он отшатывается назад, бешено крутит головой вокруг, будто и правда сошел с ума. Нервно сглатывает. И всё никак не может успокоиться, продолжая судорожно выискивать что-то взглядом. Довольно скоро Исаги понимает, что причиной внезапной паники стало какое-то летучее насекомое, просочившееся через приоткрытое окно. То ли жук, то ли мотылёк — в полутьме кофейни и не разберешь, только слышно легкое жужжанье где-то поблизости. Рин чуть восстанавливает самообладание. Уже не мечется по сторонам, но всё ещё глядит настороженно и не рискует покидать безопасный на его взгляд темный угол. — Ис… Иса… Голос Рина его совершенно не слушается. Вот еще одна причина, по которой он не любит весну. Все эти жуки, пауки и прочая дребедень — даже бабочки! — заставляют неприязненно содрогаться даже от вида. А если представить, как это нечто садится на него, то это вызывает ни много ни мало настоящий ужас. Исаги же действует оперативно, без тени страха: уже нашедший где-то за стойкой пластиковый контейнер, ловит туда невинное насекомое и выпускает на волю, тут же затворяя окно во избежание последующих инцидентов. Итоши так невероятно благодарен ему. Совершённое ощущается где-то наравне со спасением жизни. Он возвращается за столик, опускаясь обессиленно на всё тот же стул, стоящий вприлипку ко стулу Исаги, где тот также занял своё место. Они снова находятся в трепетной близости друг к другу: их предплечья соприкасаются, тепло делится на двоих. Однако прежнего состояния вожделения как не бывало — дурацкое насекомое попортило всё. Рину не по себе оттого, что он продемонстрировал такой свой глупый страх. И всё же перед Исаги он не чувствует себя опозоренным в полном смысле этого слова — возможно из-за располагающего выражения лица бариста, понимающего. Оно будто говорит: «Да с кем не бывает», совершенно не акцентируя внимание. — Спасибо, Исаги… — Йоичи, — он сообщает своё имя, приправляя это особенно теплой свойственной ему улыбкой, так легко, будто с момента их первой встречи не прошло меньше суток. Или будто они разделяли что-то особенно близкое. А они ведь разделяли: Рин не может отрицать, что в его восприятии окружающего мира случившийся между ними поцелуй и сам Йоичи стали чем-то существенно важным. Первое он хочет как-нибудь повторить, а второго… Он просто хочет. Не в физическом плане (хотя, вспоминая их контакт и додумывая, куда он мог привести, то и в физическом тоже), а именно быть рядом, просто иметь его в своей жизни. Знать, что, покинув кофейню сейчас, они непременно встретятся еще. Часто. Всегда. Сам же Исаги сидит рядом, не шелохнувшись. Кажется, ждёт от Рина каких-то слов или действий. Рин же хоть и видит это, но абсолютно не знает, что предпринять. В конце концов, он больше по формулам, теоремам, исследованиям и подобной точной ерунде, а Исаги рядом — это что-то непонятное, заставляющее собственный мозг коротить. Рину хочется сказать, как есть: «мне хорошо с тобой», но эти слова как будто не отражают серьезность желания Рина быть рядом с Исаги и дальше, а если он добавит «я приду сюда завтра», то наверняка прозвучит, как псих. Пока в поисках подсказок он судорожно вспоминает случайно услышанные обрывки сплетен одногруппниц о их любовных похождениях, а также немногие известные ему романтические фильмы, до ушей доносится то, что крутилось в сознании последние пару минут: — Мне хорошо с тобой. Нет, оно не доносится. Оно, произнесенное предельно близко, льется прямиком в ушную раковину. Поначалу Рину думается, что по неосмотрительности это сказал он сам, но когда замечает Йоичи, положившего свою голову ему на плечо и смотрящего в его сторону так нежно… — Мне тоже, — больше он не переживает, не подыскивает слова, воодушевленный прямотой Исаги, — Это ощущается странно, но мне хотелось бы провести с тобой больше времени, не только сейчас, но и вообще… — Тогда давай сходим на свидание, — синеглазый и не думает убирать свою голову с острого плеча Итоши, и только притирается ближе. «Свидание», — Рина всего наполняет живительной энергией при упоминании этого слова. Значит, они смогут видеться еще, значит, Йоичи и сам в нем заинтересован!.. — Конечно! — он спешит согласиться, и улыбка, такая нечастая гостья на лице Рина, вновь растягивает его губы. Йоичи не теряет времени зазря и уже принимается строчить что-то в своем телефоне, прикусив от усердия губу. Примерно через минуту он удовлетворенно кивает сам себе, и в то же мгновение телефон Рина издает звук входящего. Итоши незамедлительно проверяет отправленную ему информацию: адрес, детали о встрече, включающие дату и время. Справившись с задачей, Йоичи возвращает свою голову на жесткое плечо, будто ей там самое место — впрочем, ощущая эту ставшую приятной тяжесть и щекочущие его щеку волосы, Рин думает, что был бы не против испытывать это каждый раз, когда они садятся рядом. Рин всё ещё перечитывает сообщение, одновременно пытаясь унять чуть накатившее на него волнение и запомнить всю информацию наизусть. А потом слышит удивленный озорной смешок. Он глядит на бариста в пол-оборота, пытаясь понять, что вызвало подобную реакцию, но Исаги не отвечает, и всё с той же ухмылкой указывает в строку контактов над читаемым Рином сообщением. «Весенний психопат» Рин весь застывает. Скрывать то, как он сохранил номер Йоичи, не представляет теперь никакого смысла, но и продолжать тыкать этим в лицо также кажется не лучшей идеей. Он просто кладет телефон на столик перед собой. — Это более умягченная версия. Первоначальной была «Идиот, облить кофе вечером». — Ты хотел облить меня?! Исаги вроде как и возмущен, но это не похоже на злость, будто даже слыша слова Рина, он не думает, что тот когда-либо действительно мог совершить подобное. — Не облил же. Но ты выбесил меня будь здоров, я терпеть не могу сладкое, и… Да не знает он, чёрт возьми, как объясниться, всё вообще выходит как-то слишком уж по-тупому! С момента их вечерней встречи все происходящее — один сплошной парад неловкости, и Рина начинает одолевать бессилие. Он вдыхает глубоко и проявляет свои исключительные навыки в обучении — припечатывает свои губы к Йоичи, действуя резко, напористо, именно так, чтобы сместить вектор его внимания. Отрываясь от мгновенно раскрасневшегося парня, он добавляет: — Но от сладкого с твоих губ отказаться не могу. Йоичи лишь ухмыляется торжествующе, довольный результатом, которым увенчался его всплеск возмущения. И не упускает возможности продолжить начатое Рином.