Спой мне, Сашенька

Не бойся сказок. Бойся лжи.

А сказка? Сказка не обманет.

Ребёнку сказку расскажи —

На свете правды больше станет.

             Половица скрипела под ногами. Паук плёл свою сеть, заматывая в неё беспомощную мошкару. За окном уже поднималось солнце. Оно согревало летними лучами землю. Воздух пах свободой, сосновым лесом и свежестью водоёма. Кислород насыщал лёгкие, отчего хотелось расправить крылья и взлететь ввысь. Туда, где никто никогда не достал бы. Птицы встречали рассвет сладким пением.       В эти часы просыпался Саша. Он второй сын у не случившейся матери. Он третий ребёнок у не случившегося отца. Саша расчёсывал гребнем Любы ярко-рыжие волосы, которые напоминали настоящий костёр, об который можно согреть руки. Они доходили до его хрупких плеч, еле-еле касаясь секущимися кончиками. Весь же Саша походил на тонкую веточку ивы. Он раскидывал свои лепесточки над младшими сёстрами и братьями, названными кем-то и приставленными к нему. Саша любил быть тем самым солнцем на рассвете, когда начинали петь птицы. Он с кривыми зубами и синими глазами. Они сверкающие огромные сапфиры. У Саши клыки торчали, чтобы не забывал свою природу, а то вдруг заплутает и сойдёт с придуманной кем-то тропинки. Этот кто-то слепил Сашу из того, что было. Он тяжёлыми руками творил Сашу ценой чьей-то жизни.       — Любаша, — он напевал сладко сестре на ушко, — проснись. Пора.       — Я сегодня не в настроении.       — Любаша, надо-надо, пока Ваня не пришёл.       От упоминания Ивана в доме становилось по-настоящему всем страшно. Он самый старший, а потому и главный. Если Иван скажет, что надо сигать с разбегу в ледяную воду, то надо прыгать. А как ещё? Велено – делай. Не припираться же, когда ты младше. Что ты о жизни успел узнать? А самому старшему в доме с глазами, похожими на кофейную гущу, виднее. Он этим взглядом мог рассечь прошлое, настоящее и будущее, вычленяя всё самое-самое важное.       Люба проснулась и встала маленькими ступнями на холодный деревянный пол. Снизу веяло подвальным холодом и сырой землёй. Тогда Люба тянула ручки к розовым носочкам и натягивала их по щиколотку. Она сладко зевала. У неё маленький рост, пухлые губы и длинные светлые волосы, которые ложились волной. Люба младше всех, отчего Саша летал и сдувал над ней все пылинки, напоминая самому себе курицу-наседку. От этой схожести с пернатым созданием Сашу всего передёргивало, но он не мог запретить себе оберегать других. Любу пора вести к холму у заброшенной церкви. Только у неё нет настроения, а, значит, магии никакой опять не случится. Иван будет ругаться.       — Ты очень устала от вчерашнего? — Саша раскладывал на тарелке ягоды.       — Очень! — Люба жаловалась писклявым голосом, напоминая брату, что между ними будто бы десять лет разницы.       — Накажут, если не получится, — бубнил себе под нос. — Может, я тебе помогу?       — Ты не умеешь, Сашенька. Твоя песнь не растопит людское сердце.       — Мы никогда не пробовали. — Сашин голос казался сестре мягким и убаюкивающим. — Или давай я подниму тебе настроение.       — Не получится, Саш, — послышался голос Веры, — даже не пытайся. Это что? — она показала пальцем на тарелку. — Смородина?       Вначале в комнату входил аромат арбуза и молока, а потом за ним с прямой спиной выходила и сама Вера. Она вторая по старшинству среди всех беспризорных детей. Детей, у которых не случилось родителей. Детей, которых никто не обнимал на ночь. Детей, которых не кормили грудным молоком. Детей, которые не знали детских садов и школ. Детей, которые родились сразу говорящими. Детей, первым словом которых не была «мама». Детей, которые слышали вместо колыбельных пение птиц. А птицы те разрезали облака крыльями, улетая куда-то вдаль. Там, где светит солнце. Там, где их накормят семечками. Там, где такие люди, как Люба, сделают скворечники.       Волосы Веры – непослушная рожь. Они русая сухая копна. Их невозможно расчесать ни гребнем, ни расчёской. Вера давно перестала даже пытаться что-то с ними сделать. Вот такая её учесть – ходить с взбалмошными волосами и глазами цвета янтаря. Губы её тонкой линией всегда показывали улыбку. У Веры щель между двумя передними зубами. Длинный нос и острые скулы как у Саши, но хитрый врождённый прищур как у Ивана.       — Почему ещё не переоделись?       — Так солнце не до конца встало, — отвечала Люба сестре, кладя в рот смородину.       Янтарь смотрел в ярко-зелёные изумруды. Любе неловко. Она сжалась и отложила ягоды подальше от себя. Вера казалась ей могучей и непоколебимой. Старшая из сестёр даже препиралась со старшим из братьев. Она выпрямляла спину и выпячивала вперёд грудь, которой отродясь не было. Только на Ивана ничего не действовало. Если он думал ругать, то ничего не заставляло его изменить решение. Велено быть наказанным – будь. Велено голым по снегу бежать – беги. Велено бросить один дом и переехать в другой – переезжай. Велено быть старшим – гордо неси это звание и не подведи. Мало ли, что тебе сестра скажет – она ничего в жизни не смыслит. Она ко дну потянуть может. А дна касается лишь тот, кто привязан к камню и утоп. Тонуть нельзя – даже если велено захлебнуться.       Коля тоже проснулся, да и сразу переоделся. На нём белая рубаха и хлопковые штаны. Он засучил рукава. Коля младше Веры, но старше Любы и Нади. Он младший сын, но не самый последний ребёнок. Ему нечего делить. Ему не за что сражаться. Он белокурый и кудрявый. У него глаза цвета аметиста. Они поблёскивали на солнце. Коля никому ни здрасте, ни привета, ни доброго утра. Он подошёл к ведру и зачерпнул оттуда воду ковшиком, будто никого рядом и не было. От младшего сына пахло постоянно виноградом и спиртом. Он ниже всех братьев и даже Веры. Ему бы выпить сейчас всю воду из ведра, а потом под солнечными лучами лежать, жевать баранчики и пить самодельное вино.       — И тебе привет, Николя. — Вера сдерживала раздражение.       — Ага, — ответил Коля и вышел во двор босыми ногами, хлопнув дверью.       — Когда Ваня займётся его воспитанием? — она закатила янтарные глаза. — Это уже невозможно. И ему бы начать помогать в общем деле.       — Ты знаешь, — улыбался Саша, — нашего Колю уже не перевоспитать. Ты бы отбросила эти надежды. Он такой, какой есть. Мы его за это и любим.       — Говори за себя, Саш. — Вера открыла холодильник и достала стеклянную бутыль с молоком. — Я не перевариваю Николя. Будь он хотя бы немного заинтересован в нашем общем благополучии, то присоединился б к помощи. Может, мы с дыры б этой уехали.       — Будто тебя Иван выпустит отсюда, — с усмешкой сказала вошедшая на кухню Надя. — Не смеши меня с утра пораньше, — она выхватила из рук сестры молоко и сделала глоток.       — Что за настрой? — Сашина улыбка дрожала, а ладонь сильно сжала перепачканную в масле лопаточку. — Не уж то вам было веселее в четырёх стенах сидеть и видеть солнечный свет по расписанию. Ваня помог нам обрести свободу. Проявите уважение, сестрицы.       — Разменять несвободу холодных серых стен на несвободу пресловутого зелёного леса, — отвечала Вера, — это как шило на мыло. Обманывай себя, но не нас.       — Замолкните оба.       Надя не выносила долгих и серьёзных выяснений отношений. Ей бы не вылезать из ночной сорочки и спать, пока светило солнце. Она ночами читала книги, которые привозил с города Иван. Когда светила луна, то в ней просыпалась бессонница. Не помогали избавиться ни отвары чая, ни пресловутые таблетки. Всё, что укладывало людей в крепкий сон, не спасало Надю от бодрствования по ночам. С утра она глядела на всех мутными глазами цвета горного хрусталя и заплетала в косы длинные чёрные волосы. Они шелковистые и густые. Такими волосами можно укрываться ночью и укутаться в зимнюю стужу. Пухлощёкая, с вечным румянцем на белой коже, губки бантиком, любовь к сладкому и ненависть к солнцу – всё это касалось Нади напрямую вместе с вредным, но достаточно тихим характером.       — Извини, — виновато проговорил Саша.       Завтракали они молча молоком, ягодами и блинами. Их Саша сделал с любовью, которую мог бы передать брат младшим сёстрам. Его завтрак совсем не походил на бездушное месиво, которое брезгливо накладывала повариха металлической лопаткой. Она с раздражением передавала поднос, но в глазах мелькал страх. Никто не задерживал свой взгляд на повзрослевших детях, оставшихся без родителей. Они улыбались только друг другу. Все их пытались закалить строгостью, грубостью и бездушной сухостью. Они там все и иссохли б, если бы не Иван.       Здесь, между ветвями, на которых сидели птички-сплетницы, стоял высокий и забытый всеми храм. Он сотворён был кем-то из красного кирпича и позолоченного купола с православным крестом. В нём не осталось икон, как и местных прихожан. В церкви этой завелись змеи. Она стояла на холме, за полем стрекочущей ноги крапивы. Жгучие следы оставались на коже воспоминанием для пришедших гостей. Сам Иван распустил с помощью Саши слух по деревне и за её пределами, что церковь эта готова исполнить всякую людскую волю. Что Богу оттуда лучше слышно, и что ангелы-хранители в стенах рушащегося храма готовы укрыть своими крыльями. Только названные ангелы крыльев не имели, да и от божественного были настолько же далеки, как и Надя от крепкого сна ночью. У каждого из ангелов клыки, чтобы природу свою не забывали и не свернули на неправильную, не предназначенную для них, дорожку.       И вот сейчас они собрались пойти в церковь, ведь сегодня Иван приведёт очередных желающий исполнить свои мечты людей. Они будут зажигать свечи и шептать наговоры огню. Иван придумал целый обряд и правила, чтобы людям верилось лучше. И только он имел право вступать с людскими сердцами в диалог. Не велено остальным даже перекинуться приветом с кем-то ещё, пока того не велит Иван. И если велено запереться от всего мира в старом доме, то ты уж сиди там и не высовывайся. Велено общаться только с семьёй – будь благодарен, что не заперли в подвале.       А Сашу запирали. Он давно вырос, но как маленький ребёнок боялся темноты и закрытых маленьких комнат. Его пугала собственная тень и бескрайность соснового бора за домами жителей деревни. Там по гальке напрямую семь минут и вот лес. Он становился в высоченную шеренгу, не желая никого в себя пускать. А коль решил войти, так выходи обратно сам: могущественные деревья, в чьих кольцах целая история – не помощники. Птицам на ветвях можно доверить всё, но лесу лгать не смей. Сосны дадут просочиться лучам палящего солнца и покажут, что спрятано в тебе самом.       — Николка, — спрашивал Саша, подойдя к винограднику, — ты пойдёшь?       — Без меня.       «Нет». «Без меня». «Не в этот раз». «Давай потом». «Не сегодня». Коля мог придумать тысячу и одну отговорку, чтобы не подниматься с подстриженной травы. Он отворачивался спиной и придумывал себе занятие по дому, которое никак нельзя отложить. Коля даже огород вспахивать был готов крепкими руками, лишь бы не соваться через поле крапивы к храму. Его по-настоящему тошнило от жадных людских глаз и умоляющих интонаций. Чем больше просили, тем сильнее хотелось оттолкнуть. Перешагнуть бы эти жалкие просьбы, забрать свои деньги или мясо с яйцами, да ломануться домой, ничего не пообещав. Коля мог бы всё бросить и уйти, но некое знание превращало побег в нелепую авантюру. Он знал, что бежать нет смысла. Он понимал, чтобы дать одно – надо лишиться другого.       Холм спускался к другим домам и болоту. В нём почти утонула Люба, которую вытащил Иван. Лягушки квакали её имя в страхе, а вороны хотели выколоть изумрудные глазки. Они таращились чёрными пуговицами и пошире раскрывали клювы. Люба туда полезла за куклой, которую забрала с прошлого места, которое и язык не повернулся бы назвать домом, но они называли. Бездомные и ненужные, оттого и считавшие каждую будку своим пристанищем. Не познавшие людской ласки, отчего и желавшие почаще видеться с людьми. Люба хотела подруг, и Иван покупал ей куклы. Но ту, что подарил психотерапевт, он не мог заменить. Сестра чуть не потонула за эту тряпичную игрушку без рта, но с глазёнками-точками. Саша пытался сшить такую же, но всё не эдак и не так. Нет куклы – на корм болотной живности пошла. Нитки разошлись и синтепон пошёл наружу. Что утеряно однажды – не вернётся по одному желанию. Было велено беречь – так береги. Не смогла – будь наказана. Ответственность – бремя, зато хранить чутко вещи начнёшь.       Возле могилы безымянному солдату стоял под деревьями припаркованный микроавтобус, водителем которого был сам Иван. Он объяснял приезжим за желаниями и любопытным путешественникам правила поведения. Названные братья и сёстры встали сзади, сливаясь с толпой зевак. Саша натянул на рыжую макушку чёрный капюшон, чтобы не привлекать людское внимание. Вера поправила соломенную шляпу, придерживая крепко за руку Любу, которая прятала лицо за белой панамкой. Надя же не могла перестать зевать. Солнце оставляло на её коже ожоги.       Впереди Саши стояла незнакомка с волосами цвета меди и карими глазами. У девушки магнетический аромат, за которым хотелось попяться вперёд. И Саша последовал прямо за ней, пока не заметил строгий взгляд брата. Иван – высокая сосна, которую ничем не срубить. Он твёрдо стоял на ногах, уверенно и громко говорил, а ещё пах древесиной и табаком. Иван с утра пил крепкий кофе без молока и курил сигареты, которыми с ним делились медбратья. Любовь к ностальгии иногда позволяла в Иване увидеть что-то человеческое. Он хранил те самые подаренные психотерапевтом берцы и пальто цвета хаки. В его бумажнике спрятан снимок. Он с помятым уголочком хранился за бумажными купюрами с числами, состоящими из трёх и четырёх цифр. Иван по выходных превращался в Ванечку, когда рассказывал Любе о жизни в городе.       Стены кирпичного храма впускали очередных посетителей. Запах горящего воска, пыли, мха и плесени окутывали пространство одурманивающим покрывалом. Девушка с медными волосами натирала икры, которые обстрекала об крапиву. Она оглядела карими глазами пространство и достала трясущейся рукой свечкой. Из сумки ещё по дороге к холму выпала коробочка со спичками. Иван подошёл к ней, обойдя небольшую группку людей.       — Огоньку? — с улыбкой спросил, но ответа не последовало. — Злата? — коснулся слегка плеча.       — А? — Злата вздрогнула всем телом, но пробудилась ото сна. — Что?       — Поджечь свечку?       Иван ласково переспросил незнакомку, напоминая того самого Ванечку, которому не надо было сломя головы бежать. Ванечка просыпался с рассветом и засыпал на закате. Он любил играться с едой и строить башенки из печенья. Ванечка – любезный собеседник и внимательный слушатель. Ванечке достаточно было чужого взгляда, чтобы всё людское в нём просыпалось и не засыпало. Его сердце не нуждалось в похвале и внимании, чтобы чувствовать себя нужным и важным.       — Да, — как заговорённая проговорила Злата, — если можно.       — Конечно, — он поднёс зажигалку к свечке. — Крепко держите, Злата?       — Крепко.       — Злата, а о чём Вы хотели бы попросить?       Она молчала, разглядывая огонь. Он играл пламенем от дуновения ветра через щели храма. Самопровозглашённые ангелы обходили людей, прислушиваясь к их заветным мечтам и нелепым просьбам. У братьев и сестёр острый, совсем не человеческий слух. Стоило птице пропеть на окраине, что в доме беда, так они могли услышать и бежать на зов пернатого предупреждения. Но когда нужно стать глухим, то станут. Сейчас Саша стоял за спиной Златы, которая будто бы и не ощущала тот мёртвый холод и ту обжигающую силу, что исходили от стоящего сзади.       — Я хотела бы полюбить жизнь.       Сложное для исполнения желание соскочило с бледных потрескавшихся губ Златы. Она с мольбой выпрашивала у огня ответа, который даже высшие силы не могли бы ей дать. Стоящий сзади Саша отшатнулся. Это не было ему по силам. Желание слишком неосязаемое и метафоричное, чтобы быть исполненным. Песнь Саши могла бы заставить её увидеть, чего нет. Он мог бы подарить ей ненастоящий разговор с ушедшей бабушкой, которая наверняка Злату кормила блинами. Теми, что вкуснее Сашиных в тысячу раз. Стоило Саше открыть рот и спеть, так он бы заставил Злату увидеть самый красивый цветок. Что уж там. Он мог бы её заставить на век видеть в собственном отражении одни достоинства, позабыв о недостатках. Саша мог бы, но Злата пожелала полюбить жизнь. Можно обмануть песней глаза и уши, но не сердце.       — Интересное желание, — Иван обхватил держащую свечку руку Златы своей тёплой и мягкой ладонью. — А чтобы Вам помогло? Может, найти любовь? Или вылечить хрупкое здоровье? Не можете найти работу мечты? Денег нету?       — Я не знаю, — растеряно отвечала Злата, — поэтому и пришла сюда за помощью.       — Вы первая, кто просит подобное.       Иван улыбался, но улыбка эта дрожала. Даже Люба здесь бессильна. Она могла бы заставить человека полюбить кого-то, но именно кого-то. То, до чего нельзя прикоснуться, не было в её власти. Это что-то должно дышать жизнью и быть горячим. Просьбы полюбить музыку, театр, да и творчество в целом проходили мимо неё. Иван хотел уже сдаться и развернуться, но тут Злата вытащила свёрток из сумки. Она протянула его вперёд, потушив свечку. Злата глядела на Ивана, будто понимала, что именно от него зависело исполнение её желания. Только даже он был бессилен. Иван способен найти ответ на любой вопрос, если тот спрятан в прошлом, настоящем или будущем. Ванечке с появлением на свет подвластно время. Он его читал, как книжку. Мог плюнуть на длинные пальцы и перелистнуть.       Иван прищурился. Пытался найти ответы в недовольстве жизни, но ничего не приходило на ум. Злата из полной семьи. У неё есть друзья, работа и деньги. Те самые грязные бумажки, которые она предлагала Ивану. Увесистый свёрток заставил взгляд застыть. Там точно цифра с пятью нулями. Этого бы хватило, чтобы сделать ремонт. Может, даже купить другой дом. Даже на лекарства, которые так необходимы Наде. Но нет. Желание Златы слишком эфемерное, поэтому надо отказаться. Пора признать поражение, которое Иван ненавидел. Но если велено стать проигравшим – стань. Проиграл тот, кто потерял всё. А Иван пока что не потерял.       — Вторая, — вмешался Саша, снимая с себя капюшон. — Я то же самое попросил.       Проиграл тот, кто не попробовал. Не ошибается тот, кто не работает. Саша позволил себе вопиющую дерзость. Он влез в негласное правило Ивана – никаких контактов с людьми. Саша улыбался, хотя внутри ему становилось страшно. У него дрожали пальцы и перехватывало дыхание. Саша позволил себе впервые ослушаться наказа старшего. Птицы на ветвях подговорили второго сына поверить в свободу. Их песня одурманила его и заставила увидеть вольность там, где её не было.       — Может, на наше желание нужно чуть-чуть больше времени? — Саша продолжал говорить, испытывая терпение брата. — Вы далеко отсюда живёте?       — В соседнем городе.       — Далеко ехать придётся. — Сашины синие глаза-сапфиры смотрели на свёрток. — А я вот дружу с Ваней. У нас тут друзья недалеко дом снимают. Может…       — Я сюда приехала к бабушке. Она в посёлке, — поспешила ответить Злата, и Иван выдохнул.       — Тогда приходите завтра ещё раз. Я тоже приду. Меня, кстати, — подал ладонь вперёд для рукопожатия, — Саша зовут. А Вы?       — Злата.       — Красивое имя. Буду ждать Вас завтра здесь, Злата.       Дома Сашу оттянули за уши. Его ругали почём свет. Надо же, мерзавец, поверил, что может дружбу вести людскую. Может он, гадёныш эдакий, влюбился в незнакомку с волосами цвета меди? Увидел в ней что-то манящее и прицепился злым духом? Ты должен желания исполнять, если можешь. А коль силой твоей только сорок распугивать, то мешай. Нельзя обещать чего-то, смотря на свёрток с деньгами, если не можешь. Не твоя это награда. Уступи, Саша, и не мельтеши перед ногами.       Иван бы не взял этих денег. Он бы отпустил эту дуру на вольную свободу. Пусть повзрослеет и поймёт, что жизнь надо любить как данность. Если она не способна как всякое живое на земле любить своё существование, то пусть лечится. Для таких придумали специальное учреждение. Для таких люди в медицинских университетах учатся. Потом эти врачи в белых халатах выписывают Наде таблетки для жизни, а другим для спокойствия. Иван названия их не знал: ему глаза чёрной повязкой завязывали, чтоб обессилить. Его, гордого орла, оставляли без крыльев и превращали в слепца, чтобы силы своей не чувствовал.       — Хватит его дубасить! — Вера крикнула на старшего брата и толкнула его в грудь. — Отвали от Сашки. Он ничего такого не сделал. Ты представь, как это расширит наши возможности, если получится над девкой поработать.       — Он, — бешено выплёвывал из себя Иван, желая наброситься на брата, — он хотел привести её в дом! — Вера встала между ними. — Александр вообще не должен был с ней даже говорить.       — Да почему? Что я такого сделал плохого? Зато она теперь и завтра придёт. Ты видел, какой увесистый пакетик. От него деньгами пахло. Я знаю запах купюр! Нам сто лет деньги не носили.       — Ты здесь живёшь только второй год, какие сто лет безденежья?!       — Но какие два года, — подхватила Вера, — ужасных. Зиму еле-еле пережили. Ты нас всех угробить хочешь? — Люба начала плакать, сидя на диване. — Вот до чего доводишь всех. Вань, ты не справляешься. Уступай тогда место.       — Кому? — Иван поднял брови в удивлении. — Тебе? Не смеши! Вы вообще все должны быть мне благодарны. Что за самодеятельность?       — Почему я не могу пообщаться с симпатичной девочкой? И помочь ей? Что плохого я сделал?       — Саш, лечись. Какая ещё «симпатичная девочка»? Ты совсем с ума сошёл?       — Я хочу общаться. — Саша говорил эти слова интонацией обиженного ребёнка. — Ты увидел же деньги? Увидел часть её жизни? Она может помочь найти нам место в городе. Переедем, и Любашка наконец-то прокатится в парке аттракционов, хорошо же?       — Нет нам места там, — неожиданно произнёс Коля, вошедший в дом. — Ваня прав. Ты придумал какую-то ересь, Саш.       — Какие люди? — Вера возмутилась. — Твоего мнения вообще не спрашивали. Иди дальше пей вино и копайся в грядках. Когда те, кто зарабатывает на эти семена, договорят, то мы тебя позовём, тунеядец.       — Пожалуйста, — он пожал плечами и схватился за ручку двери, — но не переубивайте друг друга, — вышел из дома.       — Всё. Никаких девок, Саша. Ты понял? — Иван звучал грозно.       — Понял, — виновато ответил Саша, хоть и соврал.       На утро следующего дня, опередив всех, Саша проснулся и покинул дом. Он с горящими глазами бежал по дороге. Старая подошва почти оторвалась от кед. Горящий азарт был важнее братского наказа. Саша мечтал влиться в общество. Он бежал, чтобы схватиться за Злату, как за единственную возможность. У девушки с уложенными волосами, красивым маникюром, чистым хлопковым платьем, огромными тёплыми глазами и увесистым свёртком денег не могло быть одиночества. А если у пока что незнакомки есть друзья, то, стало быть, она могла кого-то ещё впустить в своё сердце. А как же от неё сладко пахло! Как приманил этот запах Сашу, как заставил попятиться за Златой следом. И сейчас он бежал, чтобы коснуться свободы. Саша бежал на сладкий аромат, который напоминал ему булочку с корицей и ванилью. Такая булочка тает во рту, растекаясь по языку. И он знал, что девочка, которая не любила жизнь, ждала Сашу в назначенном месте в назначенное время.