В тени его одержимости

После войны магия разделила мир на «до» и «после». Для Гермионы Грейнджер-Уизли «после» наступило не в Хогвартсе, не в Министерстве, а той ночью, когда она впервые почувствовала на себе чужой взгляд. Жизнь с Роном была предсказуемой и уютной, как клетчатый плед. Ночами он оглушительно храпел, днём — работал в магазине братьев, а вечерами ворчал, что она слишком много времени проводит в своей домашней лаборатории зелий. — Ты варишь эти зелья для Министерства или чтобы просто не ночевать со мной в одной постели? — буркнул он однажды, заглядывая к ней в лабораторию. — Не начинай, Рон. Это сложный заказ, — ответила она, даже не обернувшись. Гермиона скучала. По остроте ума, по интеллектуальным дуэлям, по напряжению, которое когда-то возникало у неё во время споров с Малфоем. Но скука длилась недолго. Вскоре она сменилась липким, холодным страхом. Взгляд появился внезапно. Сначала она списывала это на паранойю: шорох в кустах у садовой калитки, примятая трава под окном спальни, странный запах полыни и дыма, оставшийся на подоконнике. Но однажды ночью, проснувшись от невозможности дышать, она подошла к окну. Луна освещала пустой сад, но на ветке старого дуба, прямо напротив их спальни, она заметала свежий спил — будто кто-то обрезал мешающую обзору ветку. Теодор Нотт всегда был тенью. Слизеринец, друг Драко, но тихий, начитанный и незаметный. Гермиона помнила его лишь по совместным занятиям по Древним рунам на четвёртом курсе. Он тогда сидел позади неё. Она чувствовала его взгляд на своих волосах, на шее, но стоило ей обернуться, как он утыкался в пергамент. Для Теодора тот год стал точкой невозврата. Она не просто решала уравнения — она шевелила губами, читая про себя, и накручивала на палец непослушный локон. Для него это было откровением. Гермиона Грейнджер стала его наваждением. Он коллекционировал её жесты, её запах книг и корицы, её смех, адресованный этим никчёмным гриффиндорцам. Война развела их, но не вылечила. Теодор вернулся в Лондон, получил наследство и поселился в доме, который, по странной случайности (и огромной взятке), оказался прямо через дорогу от скромного коттеджа Уизли. Он не планировал вторгаться в её жизнь. Поначалу. Он просто хотел *видеть*. Он купил мощный немецкий объектив и часами сидел у чердачного окна. Он знал, что она пьёт утром чай с одной ложкой мёда, что надевает старый свитер Рона, когда работает допоздна, и что кусает губу, когда злится. Кульминацией стало открытие: окно её лаборатории выходило прямо в его сад. И она никогда не задергивала там шторы. *** Всё изменилось в душную августовскую ночь. Рон уехал к Джорджу помогать с инвентаризацией и должен был вернуться только утром. Гермиона, устав от духоты, скинула легкий халат, оставшись в одной тонкой ночной сорочке. Она варила сложное Оборотное зелье и не заметила, как тонкая бретелька соскользнула с плеча, обнажив кожу. Теодор смотрел на неё с чердака. В руках у него был не объектив. В руках у него был он сам. Его дыхание сбилось, когда она потянулась, разминая спину, и ткань сорочки натянулась, обрисовывая грудь. Он прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как болезненная, сладкая волна желания захлёстывает разум. Он видел каждый её дюйм так ясно, будто стоял рядом. — Гермиона, — прошептал он одними губами. — Ты даже не представляешь... Внезапно она замерла. Перестала помешивать зелье и медленно, очень медленно повернула голову к окну. Теодор отшатнулся во тьму чердака, но было поздно. Он не видел её лица, но понял — она почувствовала. Их взгляды встретились через разделяющее их расстояние. Это длилось секунду, но для Нотта это стало вечностью. На следующее утро Гермиона обнаружила на подоконнике своей лаборатории ветку полыни, перевязанную серебряной нитью. Под ней лежал пожелтевший лист пергамента — её собственный конспект по Древним рунам, который она потеряла ещё на четвёртом курсе. На полях чужой рукой было выведено: *«Я помню каждый твой вздох. Ты — мой единственный Адский Огонь»*. Сердце Гермионы пропустило удар. Это был не просто маньяк. Это был кто-то из прошлого. Кто-то, кто знал её, когда она была просто зубрилой с большими зубами. В ту ночь она не ложилась спать. Дождавшись, пока Рон уснёт (он вернулся усталый и даже не заметил её состояния), она накинула мантию и выскользнула в сад. Магия следопыта привела её к старому дубу. А оттуда — к калитке, что вела к соседнему особняку, который пустовал годами. Она не стала стучать. Она вошла внутрь с палочкой наготове. Дом пах пылью, старыми книгами и полынью. Поднявшись на чердак, она замерла. Всё помещение было увешано фотографиями. Её фотографиями. Она на вокзале Кингс-Кросс, она в кафе «Дырявый котел», она спящая в кресле у себя в лаборатории, она целующая Рона в щёку на их свадьбе. В центре композиции висел огромный портрет маслом: юная Гермиона четвёртого курса, склонившаяся над партой. Спина, шея, локон волос. — Ты пришла, — раздался тихий, безумно спокойный голос за её спиной. Она резко обернулась. Теодор Нотт стоял на пороге. Исхудавший, с диким блеском в глазах, но всё ещё аристократично-красивый. На нём была только расстегнутая рубашка и брюки. — Нотт... — выдохнула она, чувствуя, как гнев мешается с чем-то ещё, с животным страхом и ледяным любопытством. — Тш-ш-ш, — он сделал шаг вперёд, и чердак вдруг наполнился тишиной. — Не зови никого. Ты же хотела знать. Ты всегда хочешь знать суть вещей, Гермиона. — Ты псих! Ты следил за мной! — выкрикнула она, наставив на него палочку. — Сколько лет? — С четвёртого курса, — просто ответил он, не сводя с неё глаз. — Ты тогда закусила перо, решая руну «Эваз». Я понял, что мир без тебя — это просто набор серых теней. — У меня муж, — прошептала она, пятясь к стене. — У тебя есть Рон, который не знает, какой чай ты пьёшь по утрам, — усмехнулся Теодор, приближаясь. — А я знаю, что ты просыпаешься в три часа ночи от кошмаров. Я знаю, что ты плачешь, когда никто не видит. Я видел, как ты гладишь себя по руке, когда тебе одиноко. Это должен был быть я, Гермиона. Я видел *тебя*, а не гриффиндорскую героиню. Он остановился в дюйме от неё. Его ладонь легла на стену возле её головы. Гермиона чувствовала жар его тела, запах дыма и чего-то терпкого. — Ты хочешь сказать, что не чувствовала этого? — его голос стал ниже, вибрирующим. — Что, просыпаясь среди ночи, ты не прислушивалась к тишине в поисках моего взгляда? — Заткнись, — выдохнула она, но палочка дрогнула. — Я видел тебя в этой тонкой тряпке, — прошептал он, наклоняясь к её уху, и его дыхание обожгло кожу. — Видел, как падает бретелька. Я схожу с ума по тебе. Я хочу слышать, как ты произносишь моё имя не в гневе. Его губы почти коснулись её виска. Гермиона закрыла глаза, разрываясь между криком и запретным желанием быть желанной настолько сильно, настолько болезненно. — Ты замужем, — прошептал он ей в губы, не целуя, а мучая близостью. — Но сегодня ночью ты пришла ко мне. Внизу хлопнула дверь. Голос Рона, искажённый расстоянием, позвал её: — Гермиона? Ты где?! Глаза Теодора вспыхнули торжеством и болью одновременно. Он отстранился, давая ей выбор. — Беги к нему, Грейнджер. Но знай: я всегда буду здесь. В твоих окнах. В твоей голове. И когда-нибудь ты вернёшься не за ответами. Гермиона, шатаясь, выбежала из чердака, сжимая в кармане ветку полыни. Она перебежала сад и влетела в дом к Рону, который спросонья ничего не понял. — Что случилось? Ты белая как мел. — Кошмар приснился, — прошептала она, глядя в окно спальни на тёмный силуэт в мансарде напротив. Этой ночью, когда Рон снова захрапел, она подошла к окну. Не для того, чтобы задернуть штору. А для того, чтобы встретиться взглядом с Теодором. Страх ушёл. Осталось только тёмное, пугающее предвкушение. Ведь правда, которую она не хотела себе признавать, была ужасна: его безумная одержимость была единственным, что заставило её сердце биться по-настоящему за последние пять лет.