Count on me

      Рассеянный лунный свет, настырно пробивающийся сквозь низкие, темные, заполонившие небо тучи, стал ярче, наконец ворвавшись сквозь незавешенные окна в пустой вечерний танцевальный зал. Его длинные бледные лучи расчертили широкое пространство причудливой мерцающей сетью, что вкупе с включенным по углам аварийным освещением придали ему странный, пугающий, почти что гротескный вид. Огромные панорамные зеркала во всю стену, начищенные до приторного блеска, безлико отражали покрытый светлым ламинатом пол, стойку для растяжки в дальнем углу, столик с музыкальным центром и стоящую посередине высокую молодую брюнетку. Под звучащую из портативной колонки музыку она занималась, разучивая новый энергичный танец со сложными техническими элементами, но с каждым прошедшим часом, с каждым отточенным на первый взгляд движением тела и придирчивым взглядом на саму себя обреченно находила, что ее хореографические навыки оставляют желать лучшего. Хроническая усталость, непрекращающийся стресс и бесконечное давление со стороны давали о себе знать, превращая прежде активную жизнерадостную девушку в тупую, механическую, управляемую извне машину, а изнурительные спортивные тренировки с заоблачными нормативами вынуждали работать на износ и падать от изнеможения прямо в разгар очередного подхода в зале.              В последнее время Карина ненавидела этот зал. Бездушный, холодный, строгий, пахнущий антисептиком и средствами для мытья полов, он казался чужим даже по истечении многих лет, давя своей безмолвной настойчивостью и нескончаемыми напоминаниями о том, что она должна стараться еще больше, сильнее, лучше. Еще плавнее движения, еще четче развороты, еще выше прыжки, еще глубже концентрация. Четыре пустых графитовых стены, равнодушных к ее поражениям и победам, каждый раз словно загоняли ее в ловушку, выбраться из которой можно было лишь выжав из себя последние силы, и Карина упорно работала, сквозь боль, немощь и слезы осваивая очередную танцевальную практику, нужную не столько ей самой, сколько влюбленным в ее безупречный сценический образ фанатам.              Но самое главное, в этом зале нельзя было скрыться от переживаний и тревог, раскаленным клинком режущих тонкую материю души и сквозь рваные кровоточащие края выпускающих наружу прежде надежно скрытое отчаяние, страх и элементарную неспособность удерживать требуемую суровым шоу-бизнесом планку.              Сегодня недовольная общей дневной отработкой девушка решила попрактиковаться напоследок одна. Уставшие мышцы ныли, кости ломило, виски сдавливал невидимый стальной обруч, но она упрямо не позволяла себе передохнуть, намереваясь довести до совершенства замысловатый, никак не складывающийся сольный блок.              Выпад вперед, поворот, присед и уход в сторону. Затем еще раз, еще и еще. Хореограф сказал, что сегодня она танцевала, как деревянная, напрочь утратив чувство ритма и единства с группой, и его громкий недовольный тон то и дело звучал в ушах досадным упрекающим эхом:              «Соберись, Джимин, такое ощущение, что ты вот-вот уснешь!»              «Здесь партия Эри, а не твоя! Зачем ты все время ее опережаешь?»              «Микрофон, Карина! Ты забыла про микрофон! Почему он живет отдельной от тебя жизнью?»              «Ты выступаешь для публики или для себя? Контакт с аудиторией нулевой!»              От обилия полученных замечаний и едких слов слезы так и наворачивались на глаза, и девушка с трудом сдерживалась, чтобы не бросить тренировку еще утром. Привыкшая к долгим силовым нагрузкам и требовательным учителям с периода трейни, сейчас она чувствовала себя так, словно вышла двигаться под музыку впервые. Мышцы были спазмированы и зажаты, внимание рассеяно и замутнено, мысли заняты чем угодно, но не работой. Удивительно, как собственная врожденная неуверенность с комплексами способны стереть годы профессионального труда в пыль и превратить тебя из суперзвезды мирового масштаба в маленькую, забитую, опасающуюся чужих взглядов и критики девочку. Вместо того, чтобы стать выносливее, сильнее, жестче, Карина рассыпалась под тяжестью беспощадных физических и психологических нагрузок, вновь и вновь поднимаясь на сцену, будто на эшафот, а каждый колкий обидный комментарий, каждая мелочная придирка с замечанием больно жгли, выбивая из ее сердца кирпичик любви, уважения и веры в саму себя.              Вопреки распространенному убеждению трудности не помогали и не закаляли, а лишь ослабляли без того давно держащийся на честном слове организм, и девушка не имела понятия, где найти в себе вдохновение и ресурс, чтобы двигаться и радовать поклонников своим перфомансом дальше.              Энергичная заводная музыка, эхом разносящаяся в пустом пространстве танцевального зала, вдруг замедлилась, и портативная колонка, шумно захрипев, смолкла. Зарядка закончилась, как всегда, внезапно, прервав занятие, и Карина грузно рухнула на пол, ощущая дрожь и бессилие в каждой клеточке молящего об отдыхе тела. Еще один подход и еще один позорный провал с кучей ошибок на ровном месте. Неправильное положение тела на старте, слабые руки, два раза уронившие микрофон, перепутанные движения в моменте припева, хаотично и запоздало отыгранный бридж. И это без учета дэнс-брейка, необходимого для особых случаев и спецвыступлений.              Когда идут вступительные аккорды, она стоит справа или слева от Ниннин? А в начале второго куплета вперед должна выйти она или Эри? И кто из них стоит в центре на самой последней позиции?              Она не помнила.              Даже не будучи хореографом, девушка видела все свои косяки в огромном блестящем зеркале, что будто нарочно смеялось и издевалось над ней, отражая ее в максимально несчастном и неприглядном виде: спутанные волосы, сутулые плечи, помятая форма, безрадостный и потухший взгляд. А сейчас, холодное и бездушное, бесстрастно повторяло ее сжавшийся на полу силуэт, все больше напоминающий не человека, а бесхозно забытую кем-то на пустыре ветошь.              Звезда. Айдол. Лидер. Образец. Такой, что даже на ногах стоять не в состоянии, не говоря уже о подготовке грядущего выступления с новой песней. На разучивание хореографии в среднем им давалась одна неделя, но Карина была уверена, что при текущем раскладе не сможет освоить ее и за две. О каких танцах может идти речь, если она битый месяц ходит, как призрак, и, не успев подняться с кровати, уже разваливается на части? Какое взаимодействие с публикой, когда по утрам не хочется видеть даже своих родных и друзей? Существовать в мире, где каждый второй мечтал сделать из нее игрушку по своему вкусу и жаловался на неоправданные мечты, было равносильно пребыванию в театре марионеток, в котором наряду с режиссером спектакль ставил сам зритель, и мечущиеся между двух огней айдолы разрывались в попытках угодить обоим, ради искусственного образа нещадно ломая, переиначивая, а затем и полностью теряя настоящих себя.              Ослепленные безупречной картинкой с экрана многие люди забывали, что артист – это живой человек, который не может подстроиться и угодить всем, а требования руководства лейблов, стремящихся заработать на безвольных зависимых протеже как можно больше, порой вообще не знали никаких границ.              Плюсом к этому были неугомонные, бескультурные, следящие за каждым их словом и шагом фанаты. Порой казалось, что неудачам группы они радовались больше, чем победам, нарочно выискивая в простейших фото и видео кумиров компромат и не забывая выплеснуть тонны своего негатива во всех без исключения соцсетях. В голове, как на газетной верстке, замелькали недавние Интернет-статьи популярных ресурсов с тоннами злобных и саркастичных комментариев:              «Какая Карина все-таки простушка без мейка! Пластическая хирургия и сотни фильтров творят чудеса!»              «Никто не злоупотребляет таким количеством фотошопа, как участницы этой группы. Смотреть тошно!»              «В который раз убеждаюсь, что их хореография выглядит хорошо только благодаря оператору. И они это подтверждают из раза в раз! Без специально обученного человека с камерой их хоряга и все умения выглядят тухло. Как и их бездарные лайвы».              «aespa все как одна, на одно лицо! «Каринизация» скоро достигнет своего пика!»              «Без денег, вложенных в нее, Карина никто. Совсем скоро лейбл забьет на них, и мы наконец забудем об этой пустышке, уже не знающей, на чем шум ради себя любимой поднять!»              Циничные доморощенные знатоки их личностей, творчества, навыков и частной жизни просачивались везде, заполоняя грубыми резкими высказываниями абсолютно все медиа-пространство, рядом с которыми официальные заявления айдолов и защита их музыкальных лейблов выглядели просто ничем. И это не считая множества случаев, когда артисты якобы сами разжигали общественные конфликты с целью привлечь к себе как можно больше внимания.              В целом, вывести фанатов из себя и спровоцировать глобальный скандал была способна любая мелочь: неудачная, по их мнению, реклама, провокационный жест, скрытый подтекст в посте, совместное фото с другим артистом и даже цвет и фасон одежды. Бесконечные преследования на улицах и в аэропорту, фамильярность, агрессия, газлайтинг и нарушение личных границ давным-давно стали нормой, против которой айдолы не имели никакой защиты, и, связанные жесткими многолетними контрактами, вынуждены были сносить любое отношение, сквозь силу улыбаясь и разбрызгивая вокруг себя искусственные флюиды счастья.              А самым обидным было то, что за малейшие эксцессы на публике порицался и наказывался именно айдол, а не его неадекватный фанат.              Там, где начиналась безусловная преданность и любовь, зрели нездоровые ростки собственничества и вседозволенности, и в погоне за вниманием своих кумиров рьяные фолловеры не останавливались ни перед чем.              Даже перед тем, чтобы подвергнуть их серьезной опасности.              Тряхнув головой и попытавшись прогнать дурные мысли, Карина еще раз взглянула на себя в зеркало. Лицо было бледным и измученным, под глазами залегли темные круги, веки слезились и покраснели. Внезапно захотелось курить, что девушка позволяла себе крайне редко. Одна сигарета, две или сразу десять не смогли бы избавить от череды проблем, но по крайней мере притупили бы ноющую боль внутри с ощущением собственной никчемности и бессилия. Первая предательская слеза скользнула соленой влажной дорожкой по скуле, в последние дни выступившей и заострившейся до пугающего болезненного угла. Губы высохли и обветрились, ключицы и плечи стали неестественно выпирать, осанка ссутулилась, и вся она, некогда дивная, неотразимая и цветущая, в самом деле все больше напоминала красивую фарфоровую куклу, чья истинная сущность наконец начинала проявлять себя сквозь покрытый трещинами и сколами искусственный лик.              И если днем любые несовершенства внешности легко удавалось скрыть за толстым слоем консилера с тональным кремом, то ночью они представали в безжалостном отражении во всей своей неприглядной разочаровывающей красе. Стойкая и выносливая снаружи, внутри девушка уже давно была разбита на куски, из раза в раз мучительно собирая их воедино, чтобы хоть как-то заставить себя начать новый день. На заре своей бурной и успешной карьеры ей, как и многим начинающим звездам сцены, казалось, что будни айдола похожи на сказку: богатство, роскошь, всемирная слава, битком набитые стадионы и любовь миллионов, бьющихся в унисон под твои песни сердец. Однако реальность оказалась куда менее завидной и радостной, за ухоженным красивым фасадом скрывая мрачный плачевный интерьер, который попавшие в многолетнюю кабалу артисты не вправе были раскрыть кому-либо.              По факту эта реальность оказалась далека не только от идеала, но и от нормальной жизни вообще, где за прутьями золотой клетки не было видно ничего, кроме стального натянутого продюсерского поводка и жадных, алчущих, ожидающих их падения или взлета глаз.              И как из этой клетки выбраться, сохранив себя и не превратившись в пугливого, загнанного, озлобленного на весь мир зверя, Карина не имела понятия.              Несколько новых строптивых слезинок скатилось по хлюпающему носу вниз, вторя затяжному непрекращающемуся ливню в душе. Она казалась себе сейчас такой маленькой, такой несчастной – той самой пресловутой песчинкой в масштабе вселенной, о которой душнят в Тик-Токе просвещенные блогеры и которая летит прямиком в Черную дыру, чтобы сгинуть там навек не только морально, но и физически. Все настолько бессмысленно и беспросветно, что хоть волком вой.              Вдох-выдох. Затем еще один и еще. Брюнетка старалась сосредоточиться, но выходило не очень. Пальцы подрагивали, глаза щипало, тени на улице хмурились и густели в непроглядной даже сквозь светящие фонари ночи.              Вдруг дверь зала скрипнула и тихо открылась, впуская внутрь луч яркого холодного света, который на мгновение ослепил ее. Неужели кто-то еще решил порепетировать танец на ночь глядя? Карине казалось, ее девочки ушли еще в пять часов после того, как Нин потянула ногу, а Эри пожаловалась на сильную головную боль. Сегодняшний день не задался для всех, и тренировка закончилась на два часа раньше положенного под недовольные крики тренера с гневными обещаниями не отпускать их завтра домой до самого утра.              Она сжалась и быстро вытерла мокрое от слез лицо, очень надеясь, что вошедший не станет лезть в душу и сыпать ненужными вопросами. Карина ненавидела плакать, особенно в присутствии других людей, и в этот поздний унылый час меньше всего нуждалась в навязанной компании, грозящей сделать ее без того убитому состоянию только хуже.              – Джимин? – раздался тонкий, знакомый до боли голос, мгновенно пустивший по загривку щекотные колючие искорки. – Ты еще здесь?              Она всегда звала ее так, когда свет прожекторов гас, музыка замолкала, а сцена с фанатами оставалась далеко позади. В укромном, тихом, скрытом от камер закулисье они становились простыми рядовыми девчонками, наконец могущими сбросить с себя образы суперзвезд и стать собой, дав волю слабостям и эмоциям. Ниннин с Жизель любили погружаться в творчество и рисовать в скетчбуке, посредством замысловатых образов и идей снимая стресс и расслабляясь после долгого дня. Карина спасалась хранящим все ее тайны дневником и любимыми песнями в наушниках, уносящими в далекий безопасный мир спокойствия и комфорта. А Винтер, несмотря на собственную кондицию, прежде всего переживала, как себя чувствует их онни.              Не дожидаясь ответа старшей, она вошла и медленно, с опаской к ней приблизилась, будто пыталась проложить дорогу к утопающему по тонкому, потресканному, грозящему вот-вот обломиться льду. Ее изящный женственный силуэт протянулся длинной косой тенью через весь зал, накрыв сиротливо сидящую по центру брюнетку, и та буквально кожей ощутила, что Винтер пришла к ней не просто так.              Каждый раз младшая поразительным образом умудрялась совершенно точно распознавать ее состояние, мгновенно настраиваясь на любую его волну и пытаясь унять расходящийся на море души шторм, и Джимин в панике искала способ, как скрыть от подруги окружившее ее бетонной стеной отчаяние с острой потребностью окунуться в ближайшую реку с головой.              Желательно насовсем.              – Я… уже закончила, – хрипло отозвалась наконец она и не узнала собственный, севший от долгого молчания голос. – Решила повторить напоследок хореографию.              По сути, она сказала правду, умолчав лишь про то, что от упомянутой хореографии там осталось одно название – что утром, что сейчас. Наблюдательная и чуткая Винтер прекрасно видела, как плохо справлялась их онни в течение общей тренировки, без конца путая движения и едва держась на ногах, однако тактично не подавала вида, по возможности тайком от тренера правильно направляя и подстраховывая ее.              – И как успехи? – учтиво поинтересовалась Ким и присела рядом со старшей на потертый лакированный пол. Восхитительный аромат персика и кокосового молока объял Джимин душистым эфирным облаком, и она невольно глубже его вдохнула, находя в сладковатых освежающих нотках странную, давно забытую легкость и успокоение. Нежная и воздушная Винтер всегда умудрялась пахнуть вкусно, виртуозно подбирая себе парфюм, и для Джимин в последние месяцы ее запах все чаще ассоциировался с тем, что она могла и хотела бы назвать своим домом.              – Все нормально, только устала чуть-чуть.              Ответ прозвучал вяло, неубедительно даже для нее самой, но девушка упорно продолжила делать вид, что она в порядке, не желая грузить подругу проблемами и жаловаться на жизнь, в которой у нее было все.              Почему она не ушла, когда сегодня хореограф всех их отпустил рано? Зачем вернулась, зная, что зал давным-давно пуст?              – Нормально? Тогда почему на тебе лица нет?              Тонкие прохладные пальцы коснулись длинных смоляных прядей, попытавшись убрать их в сторону, чтобы взглянуть на Ю, но та пугливо отпрянула, обнаруживая, что от проявляемой к ней эмпатии слезы с новой силой грозятся брызнуть из глаз. Вот только этого сейчас не хватало! Зависимая, никчемная, квёлая, она не могла даже взять растрепанную нервную систему под контроль и под видом улыбки с трудом удерживала растянутую гримасу боли и внутренней эмоциональной борьбы, которые сидящая рядом девушка видела так же отчетливо, как блестящие на ее ресницах прозрачные соленые капельки.              Бездонный слабощелочной океан, готовый вот-вот выйти из глазных берегов и затопить испещренную микротрещинами усталости и досады мраморную равнину.              – Эй, солнышко…              Ким придвинулась ближе, и Карина так и затрепетала, вдруг оказавшись в кольце упрямо обвивших ее талию рук. В момент, когда внутри разламывались плиты самообладания и бушевал свирепый затяжной шторм, островок надежности и спокойствия был просто необходим, однако девушка капризно цеплялась за остатки гордости, не желая показывать младшей, что уже давным-давно сломлена. Будучи лидером и центром группы, это она всегда являлась опорой и образцом для других, с успехом вытаскивая девочек даже из самых сложных затяжных депрессий, а теперь не знала, как вытащить из банального плохого настроения и дисфории себя.              – Не надо, Винтер. Я в порядке, правда.              Не привыкшая к тесному физическому контакту и демонстрации слабости Карина попыталась встать и уйти, однако резко усилившиеся объятия не позволили ей сдвинуться с места. Ким пересела, устраиваясь позади старшей и прижимая ее со спины к себе, и в следующее мгновение Джимин ощутила, как разверзнутая внутри нее бездонная пропасть сразу сделалась как будто чуточку меньше.              – Я же знаю, что это не так. Последние недели ты сама не своя: прячешься ото всех, сбегаешь, хотя упорно твердишь, что все хорошо... Как если бы мы совсем тебя не знали.              Чужие пухлые губы уткнулись во впадинку под мочкой уха, пробуждая сотни сонных бабочек в животе, отчего Ю невольно наклонила голову вбок, трепеща от порыва внезапной и такой заманчивой близости. Ей неистово хотелось жалеть себя, что происходило нечасто, ведь девушка не умела и не хотела ныть, особенно в присутствии обворожительной коллеги по группе, всегда казавшейся ей куда более выносливой и стойкой, чем она. Как-то с детства так повелось, привилось и затесалось в голову, что нельзя быть слабой, нельзя роптать и цепляться за других в поисках утешения. А плакать вообще было запрещено, тем более в таких ситуациях, как эта.              – Я не вправе лезть к тебе в душу, хоть и прекрасно понимаю, каково тебе. Но и сидеть смотреть, как ты страдаешь, разваливаясь на части, тоже не могу. Это... трудно, Джимин-онни, – легкий, дразнящий, как шелест пухового перышка, шепот просачивался вглубь сознания, и Карина тонула в его мягком гипнотизирующем тембре, словно по волшебству снимающем все ее тревоги и страхи. – И сейчас прошу только об одном… если я правда тебе мешаю, то тогда скажи мне уйти.              Глухое тягостное молчание повисло в воздухе, вонзаясь в тончайшую слуховую мембрану миллионом звенящих ожиданием искорок. Карина сглотнула и перевела взгляд на их темные, застывшие в зеркальном отражении силуэты. Как ангел-хранитель, укрывающий и защищающий от всех бед, Минджон обвила ее обеими руками, образуя ими своеобразный щит, сквозь который не мог пробиться ни один гневный комментарий или едкая самоуничижительная мысль. Прогнать ее прочь значило бы остаться в холодной, зимней и одинокой реальности заново, и тающая в заботливых комфортных объятиях, задетая за живое и тронутая до глубины души Карина желала теперь лишь одного.              Чтобы Ким Минджон сидела так вместе с ней вечно.              – Не уходи… – одними губами промолвила сквозь слезы она и различила, как Винтер медленно, с заметным облегчением и надеждой выдохнула.              Как будто спасательный круг в океан проблем был брошен не только Ю, но и ей тоже.              – Ты не обязана проживать это в одиночку и всегда все держать в себе, – покрытые бесцветным тинтом губы переместились к ее затылку, принимаясь лелеять кожу легкими трепетными касаниями, от которых внутри Карины все горело, искрило и начинало переворачиваться вверх дном. – Не обязана молчать, когда тебе больно, плохо. Не обязана быть сильной, если хочется плакать и кричать. У тебя есть те, кого можно и нужно просить о помощи, и прежде всего ты можешь рассчитывать на меня. Ведь даже если уже вся твоя душа в трещинах, я готова взять и залечить каждую. Конджуним…              Она давно привила себе привычку звать ее так: тихо, ласково, по-особому, как не услышал бы ни один, даже самый бдительный и вездесущий, фанат и не заметили бы две любопытные варвары по имени Жизель с Ниннин. Будь то концерт, фанмитинг, очередные съемки для промо или поездка на микроавтобусе по домам, Минджон всегда замечала больше, чем должна была, улавливая в больших раскосых глазах печаль или читая глубинную завуалированную горечь в вынужденной улыбке. В последние дни Джимин обнаруживала ее поблизости особенно часто, бесшумной тенью двигающуюся следом за ней и в опасные минуты морального срыва украдкой переплетающую их пальцы, без всяких слов говоря:              «Я – здесь».              И вот сейчас она снова здесь. Бережливая, понимающая, надежная и родная. Темные локоны волнами рассыпаны по узким, кажущимся подростковыми плечам, на лице – следы шестичасовой тренировки, которые, на удивление, лишь подчеркивали ее хрупкую женственную красоту с изяществом, спортивная одежда слегка примята, но все еще сидит идеально. Римская богиня Венера во плоти, не меньше. Выразительный разрез глаз, тонкие женственные запястья, загадочная полуулыбка, от которой Карина бредила и то и дело сходила тайком с ума. С извечной основополагающей сигнатурой Ю «одиночество», в отличие от нее самой, Винтер не сочеталась совсем, – по крайней мере в картине мира Карины, – и старшая раз за разом давалась диву, как это диковинное сероглазое чудо с ямочками на щеках и смехом, дарящим жизнь, до сих пор не похитил и не увез на далекие острова какой-нибудь крутой мажор.              Ким теплая, мягкая, а ее пахнущая пачули с кокосовым молочком кожа так и манила опиумной эфирной сладостью, которую хотелось чмокнуть, лизнуть, попробовать на вкус. Джимин зажмурилась от удовольствия и, повернув наконец голову, уткнулась носом ей в шею. Правая рука несмело скользнула по чужому оголенному бедру вниз и провела чуть дальше, ощущая волнительную гладкость и упругость натренированной икроножной мышцы. Затем несильно сжала и отпустила. Винтер выдохнула и напряглась, когда дрожащие пальцы Ю вернулись тем же путем назад, задели ткань шорт с облегающей короткой футболкой, а потом юркнули под нее, начиная очерчивать плоский голый живот с крохотными, выступившими на нем бисеринками пота.              И будто включая финальную для себя стадию проверки, реальна Ким Минджон сейчас или нет, Карина развернулась и, притягиваемая к ней магнитом, прильнула своими губами к ее губам. Чуть влажные, ароматные и дразнящие, они тотчас отозвались на ее внезапный плотский призыв, взаимно подаваясь навстречу и возвращая вдвойне даримую теплоту, нежность, участие и любовь, от которых весь негатив, все переживания, вся душевно-моральная хворь с недугами скрутились в тугой громоздкий клубок и с весом пушинки разом покинули тело Ю.              Дыхание замерло, губы загорелись, в животе забилась секундная стрелка, а в груди медленно-вязко расплавилось от переизбытка серотонина и эндорфина сердце. Кажется, это и было то, чего Карина так долго и беззаветно ждала, в чем так сильно и безнадежно нуждалась, и Винтер была единственной из всех, кто мог по-настоящему и в полной мере ей это дать.              – Я не хочу, чтобы ты уходила, Минджи-я… никогда… никуда… – шепнула на свой страх и риск, пока противные соленые капельки, но уже счастья, снова и снова настырно чертили дорожки по скулам вниз.              – Я и не собиралась, конджуним, – глубокий отклик в самое нутро и еще один поцелуй-печать как знак безоговорочной преданности, единства и постоянства.              И они обе знали, что отныне их дом души больше не будет пуст.              

* * *

             Верхний свет давно выключен. Терпкий, весенний, пропитанный свежестью и прохладой ночной улицы воздух неспешно развевает тонкий полупрозрачный тюль. Легкий запах выстиранного белья и мятно-цитрусовой отдушки витает по сонной комнате, насыщая ее приятным умиротворяющим благовонием. Впервые за долгое время Ю Джимин чувствует себя легко, тепло и спокойно. Внутри, снаружи и повсеместно. И удушающий страх неизвестности оставлен где-то за порогом квартиры на семнадцатом этаже. И тошнотворная карусель токсичных спутанных мыслей заброшена на самую вершину далеких гор, откуда ей не найдется пути назад. И едкую парализующую идею, что она ни на что не годна и что холодный жестокий мир бессовестно смеется ей прямо в лицо, уносит волнами Тихого океана на самое дно, с которого ее саму вдруг подняла и вытолкнула на поверхность неведомая волшебная сила.              Минджон целует ласково и неспешно, губами забирая всю боль, и Джимин верит: завтра непременно наступит в лучшем виде, солнце согреет голую промозглую землю, сакура расцветет в садах, а Луна, таинственная хозяйка ночи, раскроет все свои космические секреты.              Выходит, не прав был Сент-Экзюпери в том, что самого главного глазами не увидеть. Карина читает и видит во взгляде напротив все: и безграничное обожание, и сожаление об упущенном времени, и обещание быть вместе и заодно, и страх за то, а точно ли старшей хорошо с ней. Мир возвращается, пробуждается и возобновляет свое инертное медленное кручение, когда дыхание обеих заканчивается и они неохотно отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха и унять разошедшееся вертиго. У Винтер в глазах – целая новая галактика, мириады рассыпанных по светлому полотну радужки звезд, несущиеся со скоростью света болиды в зрачках и всполохи северного сияния где-то на глубине сетчатки.              Все они возникли на небосводе глазной оболочки давным-давно, но Карина обнаружила их лишь сейчас, с восхищением разглядывая теперь каждую крохотную мерцающую частицу и недоумевая, как она могла прежде не замечать их.              Как могла не замечать того, как та всегда на нее смотрела, видя не просто девушку, а самое прекрасное и восхитительное создание на Земле.              – Винт… Минджи-я, – исправившись на реальное и живое имя, шепчет она сквозь новый поцелуй, и Ким не требуется продолжения, когда разгоряченный, полный желания и мольбы вздох покидает обнаженную, высоко вздымающуюся под ней грудь.              – Я здесь, малыш, – отзывается кротко, почти беззвучно, но Джимин явственно слышит ее каждой фиброй своей оживающей, пробуждающейся, тянущейся в ней миллионами серебристых метафизических ниточек души. – Я всегда рядом.              И на черную зияющую дыру в ней, истрепанной бесчисленными страданиями, сомнениями и комплексами, ложится не просто временный пластырь. Ее заштопывают толстой стальной иглой: на совесть, на качество, на целые годы вперед. Минджон делает очередной стежок, дыханием, губами и пальцами накладывая прочные невидимые стежки на разорванное одиночеством, апатией и вечными тяготами бытия нутро. Красота – в глазах смотрящего, но как много этих смотрящих способны увидеть помимо красоты внешней красоту внутреннюю? Ту, что запрятана под толщей кривых уродливых шрамов, вынужденно приобретенных после падений на крутых виражах судьбы?              Ким Минджон умудрялась видеть эту красоту всегда: в бледном, заспанном и угрюмом лице без тени макияжа и тонера по утрам; в тайном безмолвном плаче в пустынном зале, когда закрывались двери и гасли прожекторы; в плохом настроении, когда не находилось сил на самую крошечную улыбку, и даже во вспышках ярости, с трудом удерживаемой под сжатыми до скрипа зубами и стиснутыми в кулаки ладонями.              С Ким Минджон можно было не притворяться, боясь выглядеть глупо, нелепо, смешно, постыдно и некрасиво. С ней можно было оставаться собой, что бы ни произошло, ведь лишь она не отворачивалась, не брезговала, не пренебрегала, а бережно собирала по кусочкам чужой расщепленный внутренний мир и, залатав золотом каждую малую и большую трещинку, возвращала ему восхитительный, первозданный, поистине драгоценный вид.              Искусство кинцуги как оно есть, – но не в разбитых чашках или кувшинах, а в дождливой, изломанной, тусклой и затертой до кровоточащих дыр душе.              Их взмокшие напряженные тела оказываются переплетены. Минджон шутит про вредного придирчивого хореографа, напоминающего ей Шкипера из Пингвинов с Мадагаскара, на что Джимин заразительно и звонко смеется, ведь он действительно на него похож, особенно своей привычкой командовать и ворчливой манерой речи. Смех после затяжных слез звучит странно и непривычно, чуждо, но вместе с тем исцеляюще. Они обе – наивные беззаботные девочки-подростки с тяжестью прожитых под идеальными масками лет и травмами звездной жизни, которые постепенно стягиваются, залечиваются, исчезают, ведь панацея от всех недугов наконец нашлась.              И имя ей – они сами.              Жадные руки исследуют тела, где-то ставшие мягче, где-то, наоборот, плотнее. Тепло перерастает в жар, влечение – в страсть, на лбу скапливаются капли пота. Один неловкий, но бережливый толчок – и громкий протяжный стон, но неизвестно, от муки ли или наслаждения.              – Прости, прости! – губы виновато мажут по горячей щеке и успокаивающе захватывают мочку уха. – Я сделала тебе больно?              Снова осколки страха ступить не туда и вынудить страдать досадно звенят и рассыпаются в густой полуночной тишине комнаты. Джимин слышит, как тревожно бьется чужое сердце, ощущает под пальцами учащенный адреналином пульс, ловит пугливые отсветы в широко распахнутых глазных зерцалах. Ким выглядит так, будто совершила нечто ужасное, непоправимое и преступное, и лидер группы улыбается, умиляясь тому, как вторая макнэ всегда заботилась о любых связанных с ней мелочах, в ее представлении приобретающих масштаб катастрофы.              – Все хорошо, Минджон, – пальцы вплетаются в длинные шелковистые волосы, осторожно гладят, перебирают, накручивают, а после притягивают и сильнее прижимают кипящую противоречивыми мыслями голову к груди. – Теперь – как никогда прежде.              Матрас со сбившейся белой простыней проседает под ними, а согретая в кои-то веки кровать совсем не кинематографично и немного жалобно скрипит. Однако Карина только рада испорченным бытовым декорациям, кажущимся такими правильными и нужными для нее сейчас, в прежде холодной пустой квартире, не знавшей чужих шагов, крепости объятий и веселого заводного смеха.              Не знавшей, каково это – когда рядом с вечно одинокой и уставшей хозяйкой присутствует кто-то еще. Прежде Минджон была в ее доме всего пару раз на правах подруги, навещая старшую во время болезни или же по делам, и дорогое обустроенное жилье той преображалось и оживало уже тогда, когда она переступала порог, неся старшей любимые мандарины с персиками и свежие сладенькие сонпхёны.              Лица пылают, мышцы покалывают, легкие горят от недостатка кислорода, кажущегося теперь излишним и отвлекающим элементом. Минджон убирает руку и обмякает, приятно вдавливая своим весом в смятую простынь, и старшая по последнего цепляется за нее и тянет к себе, малейший миллиметр врозь воспринимая как мучительное и недопустимое расстояние.              – Ты останешься со мной? – продолжает марафон глупых и неуместных вопросов, пока ладонь нежно очерчивает тонкие женственные черты, изучая и запоминая каждую заново. Винтер кажется изысканной, божественной, неземной, раскрываясь в их горько-сладком любовном тандеме абсолютно по-новому, околдовывая, завораживая и пленяя, но она знает, что не посмеет удерживать ее, если Ким все же захочет встать и уйти.              Пусть и отрывая ту в прямом смысле от самого сердца.              – Останусь.              И тогда уж совсем абсурдное, но жизненно требуемое:              – Надолго?              – Навсегда.              Карина ненавидит слащавые клише и стандарты. Ненавидит слова с банальными обещаниями, которые окружающие так любят давать, но не выполнять. Потому что реальная жизнь не равна красивым фильмам о любви и преданности, где герои проходят через миллион препятствий ради финального приза остаться навечно вместе. Реальная жизнь – это боль, ссоры, ревность, выяснения отношений, хлопанье дверьми и бесконечные убийственные разочарования. Это разбитые розовые очки, близость по разные стороны кровати, истерики по поводу и без, начинающая однажды необратимо расти дистанция и все более частые и необъяснимые задержки после работы. Но сейчас это «навсегда» именно то, что Карина хочет услышать, дабы окончательно расслабиться, успокоиться и превратить волнующееся внутри море в штиль, а потому крепче обнимает Ким, устраивается на ее плече и закрывает глаза, зная, что отныне все вокруг нее наконец встало на свои места.              Весна в душе и на улице. Весна на календаре. Заслуженная, выстраданная и настоящая. Джимин засыпает, убаюканная легкими поглаживаниями младшей девушки, и тревожное, неприученное к идиллии сознание где-то в глубине молится, чтобы все это не оказалось чьей-то злой шуткой.                     Наутро все остается точно таким же, как и на следующий день, и через неделю, и даже через месяц тоже. Вещи Минджон в квартире Карины смотрятся как-то очень правильно и уместно, разложенные по полочкам в общем платяном шкафу, также как и ее руки, обнимающие поутру за талию, пока онни на скорую руку жарит для них яичницу с беконом и помидорами, которая по всем законам жанра и неумелой девичьей готовки обязательно пригорит.              Правильно – как и ее мерное дыхание в затылок, от которого Ю готова каждый раз рухнуть и потерять сознание, и робкие поцелуи в щеку и плечо под наскоро накинутой на голое тело рубашкой, и ласковые слова, и любвеобильные касания, и милая привычка тыкать ее кончиком пальца в нос, и все-все-все, что так или иначе с ней связано.              Правильно – потому что сердце не ошибается, чувства не предают, слова закреплены действиями, а Жизель с Ниннин шутят, что совсем скоро ждут приглашение на тайную свадьбу у алтаря под аркой с живыми цветами.              Спустя время они все еще пытаются починить друг друга и не дать намокнуть под обильным дождем проблем, однако отныне их несовершенный, но бесконечно ценный в своих изъянах механизм един и вечен.