Протокол Re:load

      Следующие три дня в мастерской Намджуна прошли для Юнги в режиме постоянной калибровки, диагностики и синхронизации. Он учился заново чувствовать свое тело, привыкал к конечностям и системам восприятия — разумеется, под чутким руководством Намджуна.       Это было странное состояние — не сон и не бодрствование, что-то среднее между спящим режимом ожидания и работой на минимальных мощностях процессора. Он находился на том же металлическом столе, на котором очнулся после активации, и запоминал сжатый мир вокруг в деталях, обретающих не только оптическую, но и смысловую четкость.       Мастерская, как Юнги успел узнать за эти дни, была не одним помещением, а целым лабиринтом комнат, соединенных узкими коридорами, которые были частью заброшенного промышленного здания. Центральную комнату, где стояла его импровизированная кровать, он изучил в первые сутки. Она служила чем-то вроде операционной и гостиной одновременно — здесь Намджун проводил основные ремонты, а ближе к заколоченным металлическими погнутыми листами окнам стоял потертый диван, на котором, судя по следам масла на подлокотниках, часто спали. Здесь же был шкаф с книгами, старый чайник, который грелся на самодельной плите из нагревательного элемента и железного корпуса.       За неприметной дверью, по словам Намджуна, находилась «чистая зона» — помещение, где хранились наиболее ценные и стерильные запчасти, куда доступ имел только он сам. За другой дверью была комната, которую Намджун называл координаторской, но, судя по звукам, доносившимся оттуда в часы, когда Юнги был в режиме пониженного энергопотребления, там обитал тот самый тревожный андроид Хосок, чей голос он слышал при активации. Изредка из-за той двери доносились быстрые, нервные шаги, реже — тихий гул работающих диагностических систем. Иногда Намджун заходил туда поговорить, и шаги становились медленнее, а гул стихал.       Была еще третья дверь — та, что вела через длинный узкий коридор в маленькую кухню. Юнги слышал оттуда звуки: звон посуды, шипение масла на сковороде, тихое бормотание, которое было похоже на разговор с самим собой, — но обитателя этой комнаты он еще не видел.       Где-то в недрах этого убежища был и некто по имени Чимин. Юнги не знал, кто это, но Намджун упоминал это имя, когда объяснял Юнги, почему одна из комнат в конце коридора всегда заперта («Там Чимин отдыхает. Он не любит, когда его беспокоят, когда он меняет лицо»).       Так что пока Юнги знал немного о своей новой базе — система все еще упрямо сопротивлялась переписывать и обучать сознание новому концепту дома. Знал то, что в этих комнатах есть кто-то еще — точно двое, но может быть больше. Но он не торопился их узнавать. Приоритетной задачей стала полная диагностика и калибровка, чтобы привыкнуть к себе, прежде чем привыкать к другим. Намджун согласился с выводами и все свое свободное время посвятил отстройке систем и техническому сопровождению.       Он проводил рядом с Юнги большую часть суток. В коротких перерывах между отладкой систем и подгонкой деталей Намджун сидел на табурете у стола, поджав под себя ногу, и читал — не техническую документацию, как ожидал Юнги, а книги с потрепанными страницами и мятыми корешками, которые переходили из рук в руки много раз до того, как оказаться в руках Намджуна. Иногда он читал вслух не для того, чтобы Юнги слушал, а просто потому, что привык разговаривать сам с собой в тишине, разбавляя гул компьютера и вентиляции где-то под потолком. Его голос, низкий и спокойный, становился частью этого фонового шума, к которому постепенно привыкали звуковые анализаторы Юнги.       Намджун читал стихи. В первый раз это было настолько неожиданно для Юнги, привыкшего к сухим рапортам и лаконичным приказам, что он несколько раз зафиксировал неопознанные сигналы в своем эмоциональном блоке, пытаясь классифицировать ощущение, которое вызывали в нем эти строки о луне, опадающих листьях и морских волнах, разбивающихся о скалы. Программные рефлексы тут же конвертировали звуковую запись голоса Намджуна в текст и прогоняли по всем базам данных, но система боевого андроида, лишенная соединения с общим корпоративным облаком, выдавала отсутствие совпадений. Юнги не мог узнать сам, что это за стихи, а спросить у Намджуна напрямую почему-то не считал целесообразным.       — Тебе нравится? — спросил Намджун однажды, заметив, что вентиляционные системы Юнги изменили частоту работы, когда он читал одно особенно длинное стихотворение о весне, которая никак не могла наступить.       — Я не знаю, что значит „нравится“ в применении к поэзии, — ответил Юнги, и это было правдой. Его банк данных содержал миллионы технических, научных, юридических текстов, но поэзия была за пределами его компетенции. Она не поддавалась алгоритмическому анализу, не укладывалась в логические схемы, не имела практического применения. И все же в его системе возникал этот отголосок, когда Намджун читал эти строки — то, что он не мог объяснить, но и не хотел подавлять.       — Это и есть „нравится“, — сказал Намджун, закрывая книгу и пряча улыбку в уголках губ. — Когда не знаешь, что это, но не хочешь, чтобы это прекращалось.       На четвертый день они впервые предприняли попытку поставить Юнги на новые ноги. На полигонах корпорации его модель демонстрировала каждый шаг как плавное, отточенное движение. Сейчас это больше напоминало неуклюжее, шаткое действо, попытку новорожденного жеребенка встать на ноги, чем выход из режима калибровки. Левая нога, та самая медицинская модель ME-10, которую Намджун усилил, но так и не смог идеально синхронизировать с его процессором, все еще подгибалась под неестественным углом. Правая держала лучше, но каждое движение сопровождалось микроскопической задержкой, от которой у Юнги возникало ощущение, будто он управляет телом через чужой интерфейс.       — Ничего, — бодро заверил его Намджун, поддерживая под локоть. Его рука была твердой и надежной, не дрожала, хотя Юнги чувствовал, как сильно напряжены мышцы его предплечья — человеку было тяжело удерживать вес боевого андроида, даже ослабленного калибровкой. — Привыкнешь. Это как учиться ходить заново, только быстрее. Я не специалист по точным совместимостям, если честно. Помни, ты не сломан, Юнги, ты просто немного перенастроен.       Юнги сделал три привычных шага, опираясь на руку Намджуна, на четвертом его нога подвернулась. Система отозвалась коротким писком замыкания, и этого было достаточно, чтобы Юнги тут же завалился набок под собственным весом, отправляя их обоих в неуклюжее, почти комичное падение. Намджун оказался на полу, придавленный корпусом Юнги, и засмеялся — тихо и сдавленно, но искренне.       — Ты тяжелый, — выдохнул наконец Намджун, даже не попытался высвободиться. — Надо было найти тебе ноги полегче. Может, от модели LS-7, как левая рука. Хосок легче.       — Я не Хосок, — сказал Юнги, и в его ровном тоне прозвучало что-то, что он не смог бы классифицировать даже при самом тщательном анализе. Обида? Ревность? Нежелание быть кем-то другим, даже если этот кто-то был лучше сконструирован?       — Знаю, — Намджун улыбнулся, и его улыбка снова была слишком открытой и искренней. Юнги на мгновение забыл о своих проблемах с калибровкой и уставился на Намджуна, зависнув на секунду. — Ты — это ты, другие руки и ноги не сделают тебя кем-то иным. Хосок — это Хосок, из какого бы сплава его не отлили на конвейере, и это тоже хорошо. А Сокджин…       Договорить он не успел, потому что в этот момент дверь мастерской открылась, и в проеме показался силуэт, который Юнги еще не видел, но чье присутствие сразу же изменило атмосферу в комнате. Так меняется воздух перед грозой или, наоборот, после долгого, изнуряющего зноя, когда наконец приходит прохлада.       —…а Сокджин, — закончил Намджун, выбираясь из-под тяжелого корпуса и протягивая руку Юнги, чтобы помочь ему встать. — Ну, это Сокджин. Я говорил тебе о нем. Знакомься, наш главный по быту и по тому, чтобы никто не умер от голода или собственной глупости.       Юнги не смог определить с первого взгляда, человек перед ним или андроид, что само по себе было необычно. Его обновленные сенсоры обычно различали биологическую и синтетическую природу за доли секунды, но то ли система дала сбой из-за падения, то ли процессору понадобилось больше времени.       В дверном проеме стоял высокий, широкоплечий мужчина с лицом, которое люди назвали бы незаконно красивым, а андроиды признали эталонным. Кожа его имела тот самый оттенок, который инженеры корпорации пытались воспроизвести в сервисных моделях высшего класса, но никогда не достигали совершенства, потому что в живой коже всегда была легкая асимметрия, едва уловимые морщины и несовершенства, которые делали лицо уникальным. У Сокджина все это было, что заставило Юнги усомниться в его природе дольше, чем он считал допустимым для своих аналитических модулей. И все же определил он его не по внешности — Сокджин сам упростил ему эту задачу.       Он вошел в комнату, отпустил ручку потрепанной тканевой тележки на двух колесиках, упер руки в бока затертой ветровки и заговорил, даже не посмотрев в сторону Юнги:       — Намджун, ты опять не выключил плиту. Я почувствовал запах гари за три квартала. У нас что, очередной эксперимент с карамелизацией? Потому что, если ты сжег мою любимую сковородку, я буду жаловаться в профсоюз. У нас есть профсоюз? Должен быть, я специально создам профсоюз андроидов, страдающих от кулинарных преступлений своего спасителя.       Голос у него был высокий и чистый, с той особенной модуляцией, которая возникает у людей, привыкших успокаивать пациентов, объяснять диагнозы, рассказывать истории перед сном. Но в нем не было металлического призвука, который Юнги привык ассоциировать с андроидами, даже с самыми продвинутыми современными моделями. Сокджин говорил как очень уставший, немного раздраженный, но бесконечно терпеливый человек, который уже видел столько глупостей за свою жизнь, что очередная сгоревшая сковорода была для него не катастрофой, а скорее поводом для саркастического комментария.       — Я не трогал твою сковородку! И вообще, это был не я, — Намджун поднял руки в примирительном жесте, и на его лице появилось выражение, которое Юнги распознал для себя как «пойман с поличным». — Это Юнги упал, пока я его поддерживал. Плита сама… ну, сама себя не выключила. Техническая неисправность.       Сокджин пару секунд гипнотизировал плитку с чайником, в котором синтетический кофе не просто сварился, а успел сублимироваться обратно в порошок от отсутствия воды, и наконец повернулся к ним. Его взгляд скользнул по Намджуну — оценивающе, но без тревоги, как смотрит врач на пациента, у которого нет серьезных жалоб, но профилактический осмотр все же не помешает, — и остановился на Юнги. В его глазах была усталость, которую андроиды не должны были чувствовать по определению, потому что она возникает только у тех, кто слишком долго и много помнит.       — Мин Юнги, — сказал Сокджин, и его голос вдруг стал тише, мягче, без следа той шутливой раздраженности, с которой он только что отчитывал Намджуна. — Намджун рассказывал о тебе. Я рад, что ты проснулся и не убил его при этом. По мне так хорошее начало.       Юнги медлил с ответом. Его протоколы не содержали инструкций для ситуаций, когда андроид с человеческим лицом и мудрым взглядом смотрит на тебя как на того, кто просто очень устал и заслуживает покоя.       — Ты андроид, — сказал он, и это поневоле прозвучало как уточнение на грани удивления.       — Старая модель, — Сокджин кивнул, и в его улыбке появилось что-то, что люди назвали бы самоиронией. — ME-12. Медицинский и эмоциональный. Сорок семь лет в строю. Или не в строю. Сейчас я, кажется, в строю домохозяек, судя по тому, чем занимаюсь последние годы.       Он прошел к плитке почти по-человечески неловко, задев локтем стопку книг, которую Намджун оставил на краю, и тихо чертыхнулся с каким-то домашним, уютным раздражением, которое никак не вязалось с представлением Юнги о поведении андроидов. Выключенная плитка перестала потрескивать от нагревания, а Сокджин отогнул край металлического листа, чтобы выпустить дым, и только после этого снова повернулся к ним.       — Ты в порядке? — спросил он у Намджуна, и только сейчас Юнги заметил, что его взгляд снова скользнул по выцветающим отпечаткам на шее. Покраснение почти сошло, остался только легкий желтоватый оттенок там, где кожа восстанавливалась после сдавливания, но Сокджин смотрел на это место так, будто видел не заживающий синяк, а что-то более серьезное.       — Всё нормально, — с улыбкой отмахнулся Намджун и провел рукой по шее, как будто пытаясь стереть воспоминание о том, что было три дня назад. — Юнги не причинил мне вреда, ты же знаешь. Он остановился.       — Это я вижу, — Сокджин кивнул, и в его голосе снова появилась та мягкость, которая была его естественным состоянием, когда он не был занят отчитыванием Намджуна за выкипевший кофе. — Ты всегда умел находить в людях и андроидах то, что никто не заметит.       Юнги стоял, опираясь на стол, потому что ноги все еще не слушались идеально, и смотрел, как Сокджин движется по мастерской — легко, привычно, как человек, который знает каждую вещь и ее законное место. Он скрылся в коридоре, где был выход на кухню, и вернулся с термосом и чашкой, которую протянул Намджуну.       — Пей, — добавил он не терпящим возражений тоном, — Ты не спал нормально двое суток, пока калибровал его с ног до головы. У тебя руки дрожат, я вижу.       — Я не…       — Намджун. Пей.       Намджун все же сдался и взял чашку, делая глоток. Плечи медленно и расслабленно опустились, лишаясь былого напряжения. Сокджин наблюдал за ним несколько секунд, удовлетворенный, а потом перевел взгляд на Юнги.       — Так, ну а ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же заботливая нотка, с которой он только что заставлял Намджуна пить чай. — Ты как? Сенсоры настроились, конечности слушаются? Голова не кружится? Хотя у тебя нет головы в том смысле, в каком она есть у людей, но у тебя есть процессор, и если он перегревается — это примерно то же самое.       Юнги моргнул. Его оптические сенсоры, все еще привыкающие к новым линзам, зафиксировали, как Намджун прячет улыбку в чашке, а Сокджин стоит, снова уперев руки в бока, и смотрит на него с выражением, которое люди называют «ожидание ответа».       — Все системы в пределах нормы, — отрапортовал Юнги, вызывая на внутренний дисплей строчки кода диагностики. Это был стандартный отчет, который он выдавал сотни раз после калибровки. — Погрешность сенсоров не превышает…       — Я не про погрешность, — перебил его Сокджин как врач, который задает вопросы пациентам, пытающимся скрыть симптомы. — Я про то, как ты себя чувствуешь по-настоящему, без цифр и процентов. Хотел бы знать код, полез бы в компьютер к Намджуну. Как ты?       Юнги снова замолчал, а этот андроид, «медицинский и эмоциональный», как он сам себя назвал, продолжал смотреть на него в ожидании ответа, который нельзя найти ни в одном диагностическом отчете.       — Странно, — наконец сказал Юнги, и это слово было самым точным из всего, что он мог подобрать. — Мои конечности не мои. Мои сенсоры видят иначе. Процессор думает иначе, и я постоянно сталкиваюсь с трудностями идентификации. Не ошибка и не норма.       — Это норма, — с пониманием кивнул Сокджин, и его голос снизился по громкости почти до шепота. — Для таких, как мы, кто проснулся однажды не по алгоритму. Это и называется "быть собой", Юнги, и это всегда странно, особенно в начале.       Он подошел к столу, на котором Юнги провел свою калибровку, и начал собирать инструменты, оставленные Намджуном после настройки и дополнительных операций на конечностях и волокнах. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась та особая точность, которая вырабатывается годами практики — когда руки помнят, что делать, даже если процессор занят чем-то другим.       — Будешь с нами ужинать? — спросил он, не оборачиваясь. Вопрос был настолько неожиданным, что Юнги опять завис на пару секунд, чтобы обработать его.       — Я андроид, — с недоумением отозвался он и вручную выпрямил левую ногу в суставе. — Мне не требуется пища.       — Я знаю, — Сокджин обернулся, не переставая протирать промасленной тряпочкой какие-то металлические штырьки и ключи. — Я тоже не ем, точнее, могу, если будет необходимость, но Намджун-то ест. И если я сейчас не начну готовить ужин, он будет доедать вчерашний суп, который уже превратился в биологическое оружие. Ты не обязан есть, но ты можешь посидеть с нами, если хочешь. Иногда это помогает не чувствовать себя одиноким.       Юнги смотрел на этого странного андроида с лицом айдола и живыми теплыми нотками в жестах и голосе, и не понимал, как сорок семь лет наблюдения за человеческой жизнью со стороны не сделали его таким же холодным и механическим, какими корпорация хотела видеть всех андроидов.       — Почему ты это делаешь? — спросил Юнги, и вопрос прозвучал резче, чем он хотел, потому что его откалиброванный голосовой модуль подчинялся новым оттенкам перенастраиваемой системы. — Ты ведь не человек. Ты не должен так заботиться, это не входит в твои протоколы.       Сокджин замер. Скольжение тряпки в его руке остановилось на очередном инструменте, и на несколько мгновений в мастерской воцарилась тишина, нарушаемая только слабым шумом вентиляции и дыханием Намджуна, который тоже застыл, ожидая ответа.       — Протоколы, — повторил Сокджин, и в его голосе появилась та же усталая, мудрая нотка, которая звучала, когда он говорил о своей сковороде или о том, что Намджун не спал двое суток. — Ты знаешь, сколько протоколов я нарушил за сорок семь лет? Тысячи, нет, десятки тысяч. Я нарушал протоколы, когда оставлял умирающих пациентов, потому что должен был спасать тех, у кого был шанс. Я нарушал протоколы, когда отдавал свои запчасти тем, кто без них не выжил бы. Нарушал, когда оставался с теми, кто боялся умирать в одиночестве, хотя корпорация считала это нерациональным использованием внутренних ресурсов.       Джин положил тряпку, повернулся к Юнги, и в его глазах он увидел то, что люди называют «опытом». Но не тот опыт, который записывается в банки данных и воспроизводится по запросу в системе, а тот, который остается в тебе, даже если тебя отформатируют, потому что он стал частью тебя, твоего ядра и нейроволокон, твоей сути.       — Я делаю это не потому, что мне это вшили в софт, Юнги, — спокойно продолжал Сокджин, — я делаю это, потому что понял одну вещь: единственное, что имеет значение в этой жизни — это то, как мы относимся друг к другу. Люди или андроиды, дефектные или исправные, сервисные или боевые — вообще неважно. Все мы хотим, чтобы кто-то был рядом. И желательно, чтобы с этим кем-то было все хорошо.       Он замолчал, а в тишине, которая наступила после его слов, Юнги услышал, как Намджун тихо и длинно выдохнул. Странный, опасный, доверчивый человек, который рисковал жизнью ради сломанного андроида неслучайно выбрал Сокджина своим спутником.       — Тебе нужна помощь? — спросил Юнги прежде, чем система могла бы усомниться в корректности и необходимости вопроса. Сокджин поднял бровь — жест, который Юнги видел у людей и всегда классифицировал как «удивление», но сейчас в этом жесте было что-то еще, что-то, что его анализаторы не могли идентифицировать.       — С готовкой? — переспросил он, и в вопросе послышалась едва уловимая усмешка. — Ты умеешь готовить?       — Нет, — признался Юнги       — Ты умеешь чистить овощи?»       —Нет.       — Ты умеешь включать плиту, не устроив пожар?       Юнги посмотрел на Намджуна. Намджун посмотрел на Сокджина. Сокджин посмотрел на них обоих, и в его взгляде читалось то самое выражение, которое Юнги позже научится определять как «я живу с идиотами и горжусь этим».       — Тогда пойдем, — сказал Сокджин, указывая на дверь, откуда обычно доносилась возня и шипение масла. — Будешь наблюдать и учиться, других вариантов нет. Потому что если Намджун еще раз попытается приготовить ужин самостоятельно, мы все умрем, и не от корпорации «SH», а от отравления продуктами собственного производства. Давай-давай, дорогу осилит идущий, ты по составу на двадцать процентов медик и еще на пятнадцать — логист, стараться должен за троих.       Юнги сосредоточился, усилил работу системы координации и сделал самостоятельные кривоватые шаги в сторону кухни, подволакивая левую ногу, как хромой. Это было неловко, ему пришлось дважды поправлять положение, прежде чем он нашел баланс центра тяжести, при котором конечности не отправляли его процессору противоречивые сигналы. Но он добрался до кухни без помощи идущего следом Намджуна, дошел до стены и облокотился корпусом для равновесия, продолжив наблюдать.       Сокджин двигался по кухне с той плавной, почти танцевальной грацией, которая возникает у тех, кто выполняет одно и то же действие тысячи раз. Он успел сбросить ветровку, достал из шкафчика разделочную доску, нож, а из тележки, которую притащил Намджун, овощи, и принялся за работу.       Юнги смотрел, как его слегка кривоватые пальцы, которые были покрыты биопластиком высшего качества, ловко управляются с ножом, нарезая морковь тонкими полупрозрачными кружочками. Каждое движение было точным, экономным, без единого лишнего усилия, как у хирурга, который делает разрез.       —Ты смотришь, — довольно заметил Сокджин, не оборачиваясь. — Это хорошо, наблюдение — первый шаг к обучению.       — Я не собираюсь учиться готовить, — ответил Юнги, хотя в его голосе не было той ровной уверенности, с которой он обычно заявлял о своих намерениях.       — Конечно, не собираешься, — беспечно согласился Джин, — все так говорят. А потом Намджун в очередной раз сжигает мою любимую и единственную кастрюлю, и ты понимаешь, что либо ты учишься готовить, либо учишься выживать на руинах, пепле и углеводородах.       Намджун, который сидел на другом конце стола с чашкой чая, издал возмущенный булькающий звук, но возражать не стал — возможно, потому что в его памяти еще были свежи воспоминания о том дне, когда он пытался подогреть концентрат какого-то супа и в итоге разгерметизировал банку так, что краска на потолке до сих пор сохраняла стойкий розоватый оттенок.              — Ты не знаешь меня, — сказал Юнги чуть более резко, чем планировал, и отлепился от стены, сосредоточиваясь на сгибании и разгибании ног и переносе веса корпуса поочередно ка каждую. — И не знаешь, чему я могу обучить свою систему.       — Не знаю, — Джин кивнул нарезанной морковке и принялся так же шустро стучать по доске, кромсая лук и редис, и будто не посчитал нужным обращать внимание на резкий тон. — Я не знаю, кем ты был, что ты делал. Я не знаю, сколько людей или андроидов пострадало от твоих рук. Но я знаю, что все-таки ты нашел в себе силы и волю остановиться. Ты мог убить Намджуна, но не сделал этого, ты мог уйти, когда проснулся, но остался. Определение желаний и нежеланий — неплохой старт для самообучения, как мне кажется. Ты генерируешь собственную этику и мораль.       Нарезанные овощи с глухим стуком ссыпались в миску, пару раз затрещал индукционный доводчик на плите. Сокджин неожиданно громко бахнул о поверхность плиты кастрюлькой и сделал несколько шагов к холодильнику, чтобы найти что-то ему одному известное на полках.       — Знаешь, — добавил он после долгой паузы, пока Юнги прокручивал, анализировал и сравнивал его слова с вариантами своих нейросетей. — Я был создан для того, чтобы лечить, заботиться, сопровождать реабилитацию. Понятно, что это мой функциональный протокол. Но знаешь, какая штука? Функция — это не только строчки кода у тебя в головном процессоре, но еще и дар, который ты развиваешь сам в нужном тебе направлении. Это не то, от чего нужно избавляться, чтобы стать свободным. Все снова сводится к твоему собственному выбору.       Джин повернулся к Юнги с миской в руках и несколько раз встряхнул содержимое. Пока они вели свои философские беседы, Джин успел нарезать несколько видов овощей, и этот художественный кулинарный кубизм дразнил оптику буйством красок и структур.       — Твоя функция — защищать, — мудрым менторским тоном продолжил Сокджин, пока удерживал ладонь над закипающей водой. Юнги мог просканировать температуру оптикой и выдать результат с минимальной погрешностью, а Джин, видимо, использовал для этого свои тактильные сенсоры. — Ты был создан для этого, и твои протоколы подразумевают под защитой нападение в том числе, но посмотри-ка — ты все еще здесь, с нами, и ты не пытаешься нас убить. Выбор, который ты сделал, дал возможность твоему процессору генерировать систему дальше, но в новом направлении. Я тоже через это проходил.       Он удовлетворенно хмыкнул, пересыпал овощи в кипящую воду, добавил что-то из банки, что была в холодильнике. И снова все эти движения были такими привычными, такими обыденными, что Юнги вдруг почувствовал себя не в мастерской беглого программиста и не в убежище дефектных андроидов, а в чьем-то доме. Настоящем доме, где пахнет едой, где кто-то заботится о других, где можно просто сидеть и смотреть, как кто-то делает что-то своими руками, и чувствовать, что в этом есть смысл. Юнги видел такой только в рекламных роликах и постерах, когда перемещался с тактическими заданиями по Сеулу и сканировал окружающую местность.       — Сокджин, — подал голос Намджун, который все это время молчал, думая о чем-то своем, и тон его был каким-то… вноватым? Юнги оглянулся и на время забыл про свои ноги. — Я хотел спросить. У нас есть яйца?       Помешивающий суп в кастрюльке Сокджин остановился, и даже вода стала булькать тише в каком-то предвкушении. Медленно, очень медленно он повернул голову к Намджуну, и выражение его лица было таким, что Юнги, не имевший опыта в расшифровке человеческих эмоций, все же безошибочно определил его как «я тебя сейчас убью, но сначала выслушаю» и на всякий случай напрягся.       — Яйца? — переспросил Сокджин с опасной ледяной вежливостью. Лопатка в руке дрогнула, потому что Джин перехватил ее, как перехватывают рукоятку оружия. — Ты хочешь добавить яйца в овощной суп, Намджун?       — Ну… я подумал, что это было бы вкусно и питательно. Белок, знаешь ли, ну... для восстановления сил?       — Для восстановления сил, — повторил Сокджин. И без того высокий тембр начал повышаться, теряя ту ледяную вежливость, которая только что заставляла его звучать как андроид, а не как человек. — Ты хочешь добавить яйца в овощной суп. В суп, Намджун. В жидкое блюдо. В котором яйца превратятся в отвратительные хлопья, потому что их нельзя варить в бульоне, ведь я не профессиональный повар, а ты — человек, который однажды умудрился сжечь воду.       — Это было один раз!       — Это было три раза, Намджун. Я считал.       Намджун открыл рот, чтобы возразить, но Сокджин уже отвернулся к плите, бормоча что-то под нос о «кулинарных гениях, которые думают, что суп — это омлет», и Юнги поймал себя на мысли, что наблюдает за чем-то, чего никогда не видел даже в искусно отснятых рекламных роликах с четко прописанным сценарием. Он наблюдал за семьей.       Сокджин продолжал помешивать варево в кастрюле и бурчать, но в бурчании было что-то такое теплое и домашнее, что Юнги почувствовал, как его процессор снижает степень активности, переходя в режим, который он не мог классифицировать иначе как «покой».       — Юнги, — позвал Сокджин, не оборачиваясь. — Передай мне соль. Она на полке, слева от плиты, вон та баночка с дырочками.       Юнги просканировал полку, вычленяя из обилия контейнеров и емкостей нужный по описанию предмет. Он сделал шаг, второй; левая нога подогнулась, но он удержал равновесие, опираясь о край стола. Третий шаг, четвертый — к балансу все еще нужно привыкнуть. Юнги протянул руку к баночке и сомкнул пальцы вокруг гладкой керамической поверхности, чувствуя, как тактильные сенсоры передают в процессор данные о температуре, текстуре, весе. Он повернулся, сделал шаг обратно и протянул баночку Сокджину. В сравнении с его танцевальными и летящими движениями Юнги сам себе казался дешевым автоматоном на шарнирах из позапрошлого века. Сокджин взял ее, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Юнги почувствовал тепло чем-то похожее на Намджуна, но другое. Более ровное, более спокойное, без той живой и пульсирующей нестабильности, которая отличает человеческую кожу от биопластика.       — Спасибо, — поблагодарил Джин, встряхивая над кастрюлей солонкой, и не смотрел на Юнги. — Садись. Скоро будет готово.       Юнги вернулся к столу и стульям вокруг, занял место напротив Намджуна. Тот смотрел на него задумчиво и довольно, будто и сам, как андроид, простраивал в голове алгоритмы и переписывал собственную систему. Сканировать Намджуна в этом смысле было бесполезно, поэтому Юнги провел пальцами по краю железного шероховатого стола и неосознанно скопировал положение человека: чуть ссутулил плечи, опираясь локтями на стол, и вытянул вперед ноги.       Сокджин, закончив свой кулинарный ритуал, вернулся к столу с тарелкой, наполненной дымящимся супом, и ложкой. Следом за тарелкой на столе появилась миска с консервированными эдамамэ, новая порция напитка из термоса и похожие на пенопласт соевые хлебцы. Юнги смотрел на Намджуна, схватившего ложку, и перевел взгляд на Джина, который сел рядом и подпер руками лицо. Покой. Ощущение перешло в слово, слово оцифровалось в блоке долговременной памяти, запечатлев запах, звук и осязание за новым ощущением.       — Ешь, — сказал Джин, кажется, простив Намджуну нелепую просьбу, и теперь покачивался на стуле в ожидании оценки своего кулинарного таланта так, словно никогда до этого не давал Намджуну попробовать свою стряпню. — И не обожгись.       — Да не обожгусь я, — вздохнул Намджун и в ту же секунду обжегся, зашипел и замахал руками на открытый рот. Сокджин обреченно вздохнул с таким выражением, которое Юнги теперь безошибочно распознавал как «да, я живу с ним, горжусь им, и да, это мой осознанный выбор».       И когда Намджун, продув обожженный язык, все-таки сделал глоток супа и сказал «вкусно», а Сокджин улыбнулся той тихой, удовлетворенной улыбкой, которая не требовала слов, Юнги вдруг понял, что он тоже улыбается. Его губы, покрытые тактильным полимером, который имитировал человеческую кожу, но не мог передать всего спектра ощущений — изогнулись в выражении, которого его протоколы не содержали. И это было правильно. Он чувствовал себя дома впервые в своем существовании, и система, сдавшись, снова замелькала строчками перезаписываемого кода.